«Пирожок». Книга 2. Прыжок через реку УБЛЯ

Глава 1 Самый быстрый на базе

Спидометр ушел на 160. Ветер бил в грудь, но я не чувствовал холода. Я вообще ничего не чувствовал. Только асфальт, который летел под колёса с бешеной скоростью, и красный свет светофора, на который мне было плевать. Я пролетел перекрёсток за секунду до того, как поток сомкнулся за спиной. Кто-то засигналил, кто-то заорал. Кто-то высунулся из окна и показал жирный палец — наверное, мужик в возрасте, у которого геморрой и давление, и он сейчас приедет домой и будет рассказывать семье про дебила на мотоцикле, а все будут кивать, как будто слушают. Не важно. Я не обернулся. Спортбайк рычал подо мной, как живой. Единственная тварь в этом городе, которая меня понимала. Я взял на него кредит в первый же месяц после возвращения и выплатил за три. Раньше я бы копил год. Раньше я бы боялся ездить быстрее шестидесяти. Раньше я бы думал о том, что будет с мамой, которая меня где-то родила, если я разобьюсь. Теперь-то я знал, что мамы нет. И папы нет. И брата нет. Впрочем, брат был. Просто я его съел. Я сбросил газ, входя в поворот, и колено чиркнуло по асфальту. Искры брызнули в стороны и погасли. Красиво по-своему. Страх умер в коллекторе. Вместе с Сергеем. Вместе с червями. Вместе со всем, что делало меня человеком. Иногда, в редкие минуты — обычно перед сном, когда мозг ещё не отключился, но уже не контролировал картинку, — я видел его лицо. Руку, которая тянулась ко мне не затем, чтобы ударить, а чтобы коснуться. «Сёма... Брат...» Я открывал глаза, и видение исчезало. Не потому, что я прогонял его. Просто оно само знало, что ему здесь не место. А дядя Марк — убийца моей семьи и создатель моего брата-монстра — растворился в воздухе с запахом горелой зажигалки. Ну что ж. Мы обязательно встретимся. И кто-то снова умрёт. Заказ доставлен. Пятнадцать минут от ресторана до клиента. Никто в городе не возил быстрее. Никто в городе не возил на спортбайке. Я накинул термосумку на плечи и рванул обратно. База встречала меня запахом дешёвого кофе. Стены обиты рейками ПВХ, которые нехотя имитировали дерево. Лампы зудели, так же как и голоса сотрудников. Кто-то сдавал заказы, кто-то брал новые, кто-то ржал в углу. Я вошёл, и гул на секунду стих. Так было всегда. — Зайцев! — Боря, старший смены, махнул рукой из-за стойки. — Опять рекорд. Пятнадцать минут до Южной. Там пробки на въезде, ты как вообще? — По встречке, — сказал я и кинул пустую сумку ему на стол. Боря хохотнул и покачал головой. Он был из тех, кто смеётся надо всем, даже когда не смешно. Может, поэтому он дольше всех работал на базе и не увольнялся, как другие. — Тебе премию выписали, кстати. Ты один у нас такой… Гонщик! — Боря снова захохотал, на этот раз над собственным произношением. Премия — это хорошо. Премия — это бензин. Бензин — это скорость. Такая вот цепочка. — Извините, — раздался голос сбоку. Я повернул голову. Рядом стоял парень. Молодой, лет семнадцать, с прыщавым лицом. Новичок. Я видел его пару раз, он всё время ошивался у входа, ждал заказы попроще, боялся брать дальние. — Вы Зайцев, да? — спросил он, и голос у него дрогнул на «да». — Допустим. — Мне сказали... вы легенда. Гоняете на спортбайке. По встречке. Ни разу не попались. Это правда? Я посмотрел на него. Он был похож на меня год назад. Такой же дёрганый. Такой же испуганный. Такой же... живой. — Правда, — сказал я. — Но тебе не советую. Умрёшь. Новичок моргнул. Посмотрел на Борю, будто ища поддержки, но Боря ржал, откинувшись на стуле. — Слышь, Паша? — крикнул Боря сквозь смех. — Ты умрёшь! Ахахах! Новичок побледнел и попятился к двери. Кажется, захотел уволиться. Я прошёл дальше. К стойке администраторши. Маша. Девушка с короткой стрижкой, проколотым носом и взглядом исподлобья, который означал: «Я работаю всего два месяца, но вы меня заколебали! Просто пристрелите, я больше не могу». — Зайцев! — она подняла глаза. — Ты сегодня рано. — Заказов мало, — сказал я. — А может, ты просто решил зайти ко мне? — она говорила это с тем же взглядом исподлобья, который, видимо, был её единственным доступным выражением лица. — Я на работе до восьми. Покатаешь потом? Она была красивая. Альтернативно красивая. Она хотела внимания, хотела драйва, хотела, чтобы в её жизни случилось что-то, о чём можно будет помнить в старости. — В восемь, — кивнул я. Она улыбнулась и поправила чокер. Маша была из тех девушек, кто любил что-то на своей шее. Я расписался в журнале и вышел.

Глава 2 Колбаса моя

Общага встретила запахом бэпэшек, а не щей. Запах, на котором, казалось, было построено само это здание. За год ничего не изменилось: та же трещина на потолке в коридоре, та же хлорка из туалета, та же вечная лампочка, которая моргала, но не гасла — из упрямства, наверное. Я толкнул дверь в комнату. Стас сидел на моей кровати. Он всегда сидел на моей кровати, когда меня не было. Раньше — чтобы показать, кто тут главный, теперь, наверное, чтобы убедить в этом самого себя. Увидел меня — настороженно подскочил. — О, Зайцев! — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Я тут это... презервативы искал. У тебя же есть. — Нет. — Ну да, откуда у тебя. Я скинул кроссовки. Кстати, можете поздравить — я купил новые кроссовки. Стиль — без дырок. Над кроватью висела фотография — прикнопленная к обоям. Двое пацанов на крыльце. «Серёжа и Сёма. Май 1991». Я прицепил её туда сразу, как вернулся из Яра. С тех пор не трогал. Стас тем временем мялся у ширмы. — Слышь, Зайцев, — начал он наконец. — Давно хотел спросить. Говорят, ты тем летом то ли в секте был, то ли в психушке. Я-то всем говорю: «Да нормальный он. Терпила терпилой, но нормальный». Он кашлянул. — Что теперь? Стас хмыкнул и расправил плечи — движение, подсмотренное в каком-то фильме про бойцовский клуб. Только у Стаса плечи расправились как-то неравномерно: левое ушло вверх, правое вниз. — Да ничего. Просто было бы о чём говорить. Я вот вчера такое вытворял — тебе и не снилось. — Мне вообще ничего не снится. — А ты послушай дядю Стаса, может присниться! Есть у меня одна... Со свистом её гонял. Понял? Она сказала, у меня самый огромный член из всех, кого она знала. А она знала многих, уж поверь. Он сделал паузу, которая должна была дать мне время осознать масштаб. — Говорит: «Стас, ты машина». А я что? Я такой. Мне стараться не надо. Потом я ей в раковину нассал для профилактики. Гуляй, говорю, родная. Свободна. Он приосанился, посмотрел на меня — ожидая реакции. Реакции не было. — Ладно, Зайцев, скучный ты. Пойду я. Дела. Он вышел за дверь.

Душевая. Зеркало. Зубная паста. Я выдавил её на щётку. Она была похожа на червя. Я поднёс этого червя к зубам. Задумался. Сунул червя в рот. Щётка ходила туда-сюда, туда-сюда. Белая пена в уголках рта. Пустые глаза. Загудел телефон. На экране: Катя. Я смотрел, как вибрировал корпус. Ждал, пока она сбросит. Она сбросила. Пришли сообщения: «сём, привет как ты? может в лагерь? скоро смена скучаю по всем и по тебе 😇» Ангелочек в конце улыбался, не понимая вообще ничего. Палец завис над экраном. Я мог бы ответить «Ок». Или «Нет». Или смайлик. Мне было всё равно, что она подумает.

Я просто выключил телефон и бросил его на полку. «Скучаю по тебе». Интересно, по кому она скучала? По тому парню, который обнимал её у пруда, перепачканный малиной? Того парня больше нет. Я сплюнул пасту в раковину. Прямо туда, где у слива желтели какие-то подозрительные капли.

Кухня. Желудок требовал еды. Стас стоял у холодильника. Он не слышал, как я подошёл. Он вообще редко слышал что-то, кроме собственного голоса. Он открыл дверцу. Достал мою колбасу. «Краковскую», в натуральной оболочке. Я купил её вчера в супермаркете, ждал, пока какая-то старуха в очереди полчаса пересчитывала мелочь. Стас поднёс колбасу ко рту, чтобы откусить прямо так, без хлеба, по-свински. Раньше я бы промолчал. Раньше я бы сделал вид, что не заметил. Раньше я бы просто купил новую, а эту записал в графу «потери». Теперь — нет. Теперь потери обрели свойство возвращаться. Или я приобрёл свойство их возвращать. Моя рука метнулась сама. Нож вылетел с тихим шелестом. Хороший нож. Кухонный. Точёный. Лезвие чиркнуло по воздуху и вошло в колбасу с влажным хрустом. — ААААА! — Стас заорал так, будто нож вошёл не в колбасу, а в его руку. Колбаса дрожала на лезвии. Нож пригвоздил «Краковскую» к доске, висевшей на стене. Стас смотрел на колбасу. Потом на меня. Глаза у него были круглые. Он понял главное — не то, что я псих, а то, что если бы я хотел попасть в него, я бы попал в него. Нож прошёл в сантиметре от его пальцев, и он знал это, чувствовал холод металла кожей. — Колбаса моя, — сказал я. Стас кивнул. Быстро-быстро, как болванчик. Потом вылетел за дверь, и я слышал, как его шаги стихали в коридоре. Я вытащил нож. Колбаса осталась на нём — проткнутая, но целая. Я отрезал кусок. Пожевал. Вкуса не было. Только сопротивление зубов и тихий хруст шкуры, как будто жуёшь собственный онемевший палец. Когда-то я любил «Краковскую». Маленьким, в детдоме, мечтал, что когда вырасту — куплю целую палку и съем один. Ни с кем не делясь. Мечты сбывались.

Глава 3 Не как все

Восемь вечера. Маша ждала у входа в базу. Она успела переодеться — не то чтобы сильно, но достаточно. Короткая чёрная юбка, колготки в сетку и тяжёлые ботинки на шнуровке. Сверху — косуха с нашивками. Нашивки были дурацкие: «лягушонок Пепе», «Я НЕ МИЛАШКА, Я ПИКМИ», «Just one of the guys» — последняя, видимо, для тех, кто понимает по-английски. Припухшие веки, мягкая линия подбородка, рот, который она постоянно трогала языком изнутри — из-за этого губы блестели влажно и чуть приоткрывались, как будто она всё время собиралась что-то сказать, но в последний момент забывала. — Ну чё, гонщик, — она улыбнулась, и в улыбке этой было что-то голодное. — Прохватим? Я кивнул и протянул ей шлем. Она покрутила его в руках, поморщилась. — Фу, он вонял дедом. — Это мой. — Тогда норм. Она надела шлем, ловко забралась на сиденье сзади. Руки обхватили меня цепко. Я почувствовал тепло её тела через куртку. Я повернул ключ. Байк зарычал. — Держись, — сказал я. — Я всегда держууу… — не успела договорить она. Мы рванули с места. Ветер ударил в лицо, город расплылся огнями. Маша заорала — не от страха, а от того избытка жизни, который вдруг поднялся в ней и требовал выхода. Крик был высокий, и ветер рвал его в клочья, унося назад, в темноту. Я вжимал газ. Стрелка спидометра поползла вправо. Сто сорок. Сто шестьдесят. Двести. Маша орала всё громче, и её крик сливался с рёвом мотора, с шумом ветра, с пульсом, которого у меня, казалось, не было. — Туда! — крикнула Маша. Мы вылетели на окружную. Город кончился, начались промзоны, пустыри, тёмные коробки складов. Мы свернули к торговому центру посреди пустоты. Парковка — огромное асфальтовое море, уходящее в темноту. Мы остановились на дальнем краю, где даже днём никого не было. Только стайка подростков на скейтах в другом конце, метров за двести. Они катались под фонарём и слушали музыку из колонки. Я заглушил мотор. Маша слезла с сиденья. Стянула шлем. Распушила волосы. Чёрные, с синими кончиками, крашеные. Крашеные волосы — это всегда заявка. Это всегда: смотрите на меня. Это всегда: я хочу быть кем-то другим, но могу только перекрасить волосы. Она тряхнула головой — жест, подсмотренный в рекламе шампуня. Только в рекламе волосы разлетаются медленно, как под водой. У неё — дёрнулись и повисли. — Охренеть, — выдохнула она. — Ты псих. — Ты просила покататься. Она отошла на несколько шагов. Встала в свете фары. Свет был резкий, безжалостный — такой свет высвечивает всё: капельки грязи на обуви, синяк на колене, происхождение которого она уже не вспомнит. Она постояла секунду, глядя на меня, как в холодную воду. Потом начала двигаться. Она начала танцевать. Не для меня. Она танцевала для себя — но для той себя, которой ещё не было. Для той женщины, которой она хотела бы стать. Женщины, которая знает, чего хочет, и берёт это. Женщины, чьё тело — инструмент, а не обуза. Она двигалась угловато. Бёдра качнулись влево — удар. Вправо — уже мягче. Это было завораживающе, будто химический эксперимент. Руки поползли вверх. По бёдрам. По талии. По рёбрам. Пальцы цеплялись за одежду. Косуха сползла с плеч. Косуха — это защита. Косуха — это «Со мной не надо нежно, я вывезу». Под косухой она была в белой майке с аниме-девчонкой. Аниме-девчонка таращилась нарисованными глазами — огромными, как два яблока. Майка была ей мала. Ткань натягивалась на рёбрах, и в свете фары было видно, как напряжённые соски проступали сквозь неё. Соски не умеют врать. Сиськи встали колом — маленькие, а колом. Она знала, что я это вижу. Возможно, именно поэтому она продолжала. Она расстегнула юбку. Та упала на асфальт. Под ней были только колготки в сетку. Дешёвые, с затяжками на коленях — следы предыдущих падений. Трусов не было. Совсем. В свете фары это было видно сразу, со всей анатомической честностью. Всё сбрито. Она готовилась к этому моменту, даже если не знала, когда он наступит и с кем. Она повернулась спиной и наклонилась. Медленно. Позвонки проступили под кожей — ряд маленьких холмиков, как чётки. Сетка колготок натянулась на ягодицах, и в свете фары было видно всё — каждую линию, каждую тень. Она провела ладонями по бёдрам — жест, который в её исполнении означал: смотри, это пока моё, но я готова отдать, если возьмут. Кому? Неважно. Лишь бы взяли. Она выпрямилась. Обернулась через плечо. Лицо было сосредоточенным. Глаза блестели в свете фары. Зрачки расширены. Губы приоткрыты. Влажные. Она облизала их, но слюны было мало, и они блестели только в уголках. — Ты красивая, — сказал я. Не для того, чтобы сделать комплимент, а просто потому, что это была правда, а правду иногда стоит произносить вслух. Она нагнулась, подняла юбку. Надела. — Зайцев, я типа не ищу глубокий смысл в каждом пуке. — Она облизнулась. — У меня дэй офф. Дома никого. Есть алко, можно текилой закинуться, если хочешь вайбнуть. Поехали? Она улыбнулась. В этой улыбке не было ничего романтичного. Только желание заполнить пустоту внутри себя кем-то, кто не задаёт лишних вопросов. Я узнал этот голод. У меня был такой же. — Поехали, — сказал я. Она хлопнула в ладоши и вдруг брови сошлись к переносице. — Блин, подожди сек. Мне надо в дамскую. Тут где-то туалет был, я быстро. Она огляделась, заметила синюю кабинку у края парковки и побежала туда, смешно перебирая ногами в тяжёлых ботинках. Подошвы стучали по асфальту: бух-бух-бух. Я остался один. Недалеко притормозила тойота. Я прислонился к байку. Достал плеер. Повертел в руках. Он легонько вибрировал. Я не включал его уже год, но я всё равно таскал его с собой — в кармане. Простаки на скейтах катались в дальнем углу, под фонарём, который мигал. Девчонка в розовой толстовке смеялась, парень поднимал её с асфальта, и они целовались. У них был свой мир. Маленький, уютный, с колонкой, из которой орало что-то тяжёлое. Ветер гнал по асфальту пластиковую бутылку. Дверь тойоты открылась. Вышли двое. Они шли прямо ко мне. Один хромал. Левая нога волочилась, ступня выворачивалась наружу при каждом шаге. Второй держал голову неестественно прямо, будто проглотил арматуру. На шее белел воротник, с дырочками для вентиляции. Такие носят те, кто больше никогда не сможет повернуть голову. Я узнал их. Не сразу — пришлось пролистать назад память. Переулок. Год назад. Бомбер и белые кроссовки. Шприц с молочной жидкостью. Хруст костей. Те двое. Они нашли меня здесь. — Ты, — прохрипел тот, что в воротнике. Голос у него был сдавленный. — А мы тебя искали. Хромой ничего не сказал. Просто достал из-за спины монтировку. Тяжёлую. С засохшей кровью на конце. Или это была краска. Какая разница. Я посмотрел на них. Потом на биотуалет, где скрылась Маша. Потом на подростков, которые ничего не замечали. Лучше бы вы не приходили.

Глава 4 Don't worry, be happy

— У нас к тебе разговор есть, — сказал Хромой и перехватил монтировку. На изоленте, которой была обмотана железка, отклеился краешек, и он машинально прижал его большим пальцем. Видно было, что этот лоскуток донимал его уже давно, и Хромой всё собирался обновить обмотку нормальной синей лентой, но руки так и не дошли. Дверь биотуалета хлопнула. — Фу, там просто смерть, — сказала Маша, выходя и застёгивая юбку. — Вы чего так долго? Я думала, вы раньше подъедете. Она смотрела на них. На Хромого и Воротника. Как на старых знакомых. Внутри у меня щёлкнуло. Не сердце — оно молчало уже год. — Эй, подруга, — прохрипел Воротник. — Мы договаривались в безлюдном месте. — Отвали, — оборвала Маша. — Я свою часть сделала. Деньги на карту скинь. Она достала сигарету из кармана куртки, затянулась. — Ну вы будете драться или что? Кто меня домой повезёт? Я ничего не ответил. Я смотрел на Воротника. Он нервничал. Дёргал головой, как лошадь. И его воротник сполз набок — эти штуки всегда сползают, у них липучки слабые. Маша замерла. Рот приоткрылся. Сигарета выпала из пальцев и покатилась по асфальту, рассыпая искры. Под воротником открылись жабры. Три влажные, розовые щели. Они пульсировали в такт его дыханию. Открывались — закрывались. Открывались — закрывались. — Это... это что за херня? — голос Маши сел на самом интересном месте. — Это что такое? Воротник попытался прикрыть шею рукой, но было поздно. Пальцы наткнулись на влажную плоть, и он отдёрнул их, будто обжёгся. Жабры продолжали двигаться. Им было плевать, что кто-то смотрит. Они жили своей жизнью. Эка невидаль. — Зайцев... — прошептала Маша. — Кто они такие? Голос у неё сел. Она смотрела не на Воротника — на меня. Ждала, что я скажу: «Показалось», «Бывает», «Ща разберёмся». Я молчал. — Тот год помнишь? — прохрипел Хромой. — Ну вот, сегодня твоя очередь ломаться. Он замахнулся. Я видел, как монтировка пошла по дуге. Тяжёлая, ржавая, с засохшей краской или кровью. Хруст. Ключица сломалась со звуком пластиковой игрушки. Рука повисла соплёй. Я упал на колено. Асфальт был холодный и мокрый. Пах бензином и ночным дождём, которого не было. Боль пришла — но где-то в соседней комнате. Где-то на периферии тело орало: «Беги!», а я залип на асфальт и думал о коровах. Когда у них мастит, им больно, и они просто терпят, потому что так надо? Доярка там что-то шепчет, гладит по боку... А корове плевать. Она, наверно, просто хочет, чтобы её оставили в покое. Как и я сейчас. Хромой смотрел на меня сверху вниз. Глаза расширены. — Нравится? — прохрипел он. Я попытался встать. Рука не слушалась. Висела, будто пришитая наспех. Хромой замахнулся снова. Удар! Я понял, что уже лежу на асфальте. Затылок разбился. Что-то тёплое текло по шее за шиворот, щекотно и мокро. В голове гудело. Я правда не хотел этого! Я сунул руку в карман. Пальцы нащупали плеер. Достал. Я не включал его почти год. Я уже прочитал, какой трек будет следующим. Откинул крышку. Кассета Евграфыча была внутри. Наушник — в ухо. Нажал Play. Лёгкий свист. Счастливый голос. «Don't worry... be happy...» Я посмотрел на Хромого. На его монтировку. На его напряжённые руки. Я поднялся. Хромой замер с занесённой монтировкой. Смотрел на меня, точно на восставшего мертвеца. — Ты... ты чего? — Будь счастлив, сучка, — сказал я. — Продолжим. Пальцы шевелились — я видел, как они дёргались, — но поднять руку не мог. Нервы работали, мышцы нет. Или наоборот. Из плеча торчала кость. Я посмотрел — она была некрасивая. Тесто изнутри меня опутывало её серыми прожилками. Оно начало шевелиться, разбуженное ударом. Хромой смотрел на мою кровь. На мой наушник. На серые нити, которые уже выползали из раны, как маленькие змеи. Его лицо бледнело. Монтировка задрожала в руке. Я сделал шаг к нему. Он ударил снова. В грудь. Рёбра хрустнули. Три или четыре — я не считал. Воздух вышел из лёгких со свистом, как из проколотой шины. Я отлетел назад и упал на спину. Затылок снова стукнулся об асфальт. Звёзды в небе дёрнулись и поплыли. Небо было чёрное, с редкими точками. Одна звезда мигала — может, самолёт. Может, спутник. Красиво. Тесто работало медленно. Я чувствовал, как оно выползало из ран. Сжималось и расширялось. Становилось новой костью. Хруст, хруст, хруст. Это было мерзко. Даже мне. Всё это время я лежал и не мог пошевелиться. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. Вечность. Любой мог подойти и добить. Пнуть ногой в голову. Вонзить нож. Выстрелить. Но никто не подошёл. Хромой стоял в трёх шагах и смотрел. Воротник — прижавшись к «Тойоте». Его жабры хлюпали часто-часто. Он дышал, как рыба, которую выбросили на берег и забыли добить. Они смотрели, как я медленно вставал. Это было страшнее любой атаки. Я видел это по их лицам. Тяжело. Как корова после отёла — сначала колени, потом руки, потом спина. Мир качнулся и встал на место. — Ты... ты что за херня? — прошептал Хромой. Я перевёл взгляд на боковое зеркало «Тойоты». Увидел своё лицо. А за моим плечом, в том же осколке, стоял кто-то ещё. Выше. Шире. С изломанными плечами. Он смотрел на меня — и я смотрел на него. Я моргнул. Зеркало показывало только меня. — Я съел своего брата, — сказал я ровно. — Живьём. Он был старше. Сильнее. Он был Спрингером. Он теперь здесь, с нами. Я коснулся груди. Там, где у людей билось сердце. У меня там было тихо. Только тесто. Только боль, которую я не чувствовал. — Хотите проверить, съем ли я вас? Воротник вжался в «Тойоту». Его трясло. Крупной дрожью, как в лихорадке. Жабры сжались и спрятались под воротник, будто пытались забиться поглубже. Хромой выронил монтировку. — Мы... мы не знали... — Теперь знаете. Я подобрал монтировку и воткнул её в асфальт рядом с собой. Как флаг. Мой флаг. Трек кончился. Плеер сам отщёлкнулся. — Где Корсак? Воротник моргнул. — Кто? — Корсак. Мужик в пальто. Учёный. Хромой переглянулся с Воротником, понимая, что их спрашивают о чём-то важном, а они не знают ответа. — Мы не знаем никакого Корсака, — прохрипел Воротник. — Кто нанял вас тогда? Хромой прижал рукой одну жабру. — Бармен из наливайки. Сказал — есть дело. Дал шприц. Сказал — догони курьера, вколи, получишь деньги. Мы же не спрашивали. Нам просто заплатили. — Что за наливайка? — В Ночных Рядах. «Стоячка». Там недорого и бутерброды… Бутерброды. Они ели бутерброды, а потом взяли шприц и поехали убивать человека. Даже не человека — просто курьера. Интересно, они обсуждали это за едой? — Езжайте туда. Сейчас. Выясните, кто дал заказ бармену. Потом найдёте меня и расскажите. — Как это? — не понял Воротник. — Это так, что вы теперь моя собственность, — я понизил голос. — А я страшнее всего, что вы видели. Молитесь, чтобы никогда не узнать, насколько. Воротник перестал дышать. Хромой замер с открытым ртом, и я видел, как его кадык ходит вверх и вниз. Никто не двигался. Даже ветер, кажется, затаился. Я ждал. Я давал им время. Пусть прочувствуют. Пусть поймут, что это не пустая угроза, которую можно забыть за бутылкой в «Стоячке». Это их новая реальность. — За работу! — сказал я наконец. Их будто выдернули из ступора. Воротник дёрнул дверцу «Тойоты» так, будто за ним гнались, — хотя я стоял на месте. Хромой попятился, озираясь. Дверца хлопнула. Двигатель закашлял. «Тойота», мигнув ближним, укатила в темноту. Я повернулся к Маше. Она стояла у биотуалета. Не убежала. Чисто инсталляция современного искусства: «Девушка у сортира на фоне насилия». Глаза мокрые, тушь потекла, но взгляд — крепкий. Так жертвы не смотрят. — Садись, — сказал я, ковыляя к байку. Она молча подошла. Надела шлем. Забралась на сиденье. Руки обхватили меня — цепко, но без тепла. Я завёл мотор. Подростки всё ещё катались в дальнем углу парковки. Девчонка в розовой толстовке смеялась. Парень держал её за талию. Они ничего не видели. У них был свой мир. И слава богу — как сказали бы набожные. Я выжал газ. Мы ехали молча. Город расплывался огнями. Маша прижималась ко мне — не от страсти, от страха. Я чувствовал, как дрожали её пальцы на моей куртке. Мне было всё равно. Её дом — панельная девятиэтажка. Я заглушил мотор у подъезда. Она слезла, стянула шлем. Волосы растрепались, тушь размазалась, под носом блестела влажная дорожка. Она смотрела на меня снизу вверх. В глазах инстинкт древний, как мир. В любой непонятной ситуации — спариваться. — Зайдёшь? — спросила она. Голос дрожал, но она пыталась сделать его игривым. — Кофе выпьем. Или... что-нибудь ещё. Я смотрел на неё. На её губы — обветренные, с остатками помады. На её шею — тонкую, с чокером. — Ты правда думаешь, что я буду тебя трахать? Она моргнула. Инстинкт дал сбой. — Ну... я думала... мы же... Она молчала. Короткое замыкание где-то в древней проводке. — Ты никому не расскажешь о том, что видела. Ни знакомым. Ни полиции. Никому. Потому что если расскажешь, я убью тебя. Я знаю, где ты живёшь. И я умею делать так, чтобы было больно. Изобретательно больно. Ты поняла? Она кивнула. Слёзы потекли — молча, без всхлипов. Капали на асфальт, смешиваясь с грязью. — Повтори. — Ты... ты убьёшь меня. Если я расскажу. — Изобретательно. — Изобретательно, — повторила она шёпотом. Я надел шлем. — Иди домой, Маша. И делай вид, что ничего не случилось. Увидимся на работе. Она развернулась и пошла к подъезду. Ботинки стучали по асфальту — бух-бух-бух. На полпути она споткнулась, чуть не упала, но удержалась. Не обернулась. Дверь подъезда хлопнула. Я завёл мотор. Я ехал сквозь пульсирующий город. Такой тёплый. Как будто внутри у него билось маленькое сердце. В отличие от моего. Только ветер в лицо и красный свет светофора, на который мне было плевать. Я выкрутил газ. Стрелка легла на 240. Город расплылся огнями. Где-то там, в темноте, была Лика. Где-то там был дядя Марк. Где-то там были ответы. А пока — только скорость. Скорость и пустота. Втопил.