«Пирожок». Книга 2. Прыжок через реку УБЛЯ

Глава 5 Пропуск больше не нужен

Дверь общаги скрипнула.

Вахта.

За стеклом сидел мужик в форме. Я его не знал. Он поднял голову, и я увидел, что ему всё равно. Ему было всё равно совершенно густо и спокойно. Я кивнул. Он кивнул. Мы поняли друг друга. Я прошёл.

Боковым зрением я зацепил алоэ на подоконнике. Сухие, скрученные листья свешивались вниз. Земля в горшке потрескалась и отошла от краёв.

Лестница. Ступени были те же — стёртые, с выбоинами, с жвачкой, втоптанной в бетон ещё до моего рождения. Я считал их автоматически: семь, восемь, девять, десять…

А ведь последний раз я видел его живым. Зимой. В феврале, кажется. Снег уже был серым, ноздреватым. Я шёл с улицы, руки замёрзли.

Тётя Лида сидела ровно. Подпёрла щёку рукой — и не двигалась. Телевизор бубнил что-то про султана и наложницу. Она смотрела не в экран — сквозь него. На столе лежала открытая пачка кукурузных палочек. Несколько штук скатились на журнал и лежали там, как маленькие жёлтые брёвнышки.

— Пропуск, Зайцев, — сказала она.

Я остановился. Достал пропуск. Протянул. Она взяла его, поднесла к глазам. Это был ритуал. Наш ритуал.

— Молодец, — она вернула пропуск.

Я уже развернулся идти, но она качнула головой — мол, сядь. Я сел. Стул был жёсткий, продавленный тысячами задниц до меня. Она достала из-под стойки электрический чайник с накипью, который включался, только если стукнуть по боку. Стукнула. Он загудел. Достала две кружки. Одну — с трещиной, вторую — с надписью «Страшно красивая». Насыпала заварки прямо в кружки, залила кипятком. Подвинула мне кружку с трещиной. Себе взяла «Страшно красивую».

Я отхлебнул. Чай был горький. А чаинки липли к зубам.

— Как Нюрины огурцы? — спросил я, чтобы не молчать.

Она хмыкнула. Потом закашлялась — прижимая руку к груди. Когда кашель отпустил, сказала:

— Дрянь. Никогда она их не умела солить. Укропа кладёт от души, а соли жалеет.

Отхлебнула чай.

Я смотрел на алоэ за её спиной — оно тогда было ещё зелёное, мясистое, с каплями воды на листьях. Она только что его полила.

— Поедешь летом? — спросила она. — В Яр.

Я покачал головой.

— Не поеду.

— Почему?

— Нечего там делать.

Она отставила кружку. Сложила руки на столе.

— Ты знаешь, кто я, — спросила она.

— Знаю.

— Контролёры — это... чистильщики. Мы следим, чтобы заряженные не светились. Чтобы простаки не видели того, чего не должны. Чтобы баланс не нарушался.

Её руки были надутыми и морщинистыми. Словно это не руки, а перчатки сверху рук.

— Когда те двое напали на тебя в переулке — я была там.

Я вгляделся в неё. Очень внимательно.

— Вы?

— Когда ты их уложил, я вызвала скорую. Не бомжи. А потом, когда наши стали задавать вопросы, сказала, что видела, как на них напали какие-то отморозки. Мне поверили. Я умею врать. А те двое, — она кивнула куда-то в сторону, — они подтвердили. Им выгодно молчать.

Она допила чай. Поставила кружку на стол. Звук был глухой, как точка в конце предложения.

— Но больше я не смогу, Семён. Про тебя все знают. Знают, что ты завалил Спрингера.

— И что?

— А то, что ты опасен. За тобой придут. Когда — вопрос времени. Может, завтра. Может, через год. Но придут. Только меня рядом не будет.

Я кивнул. Она встала. Подошла к алоэ. Погладила лист зубчиками по краям. Лист дрогнул и потянулся к её руке.

— Вот, — сказала она тихо. — Даже растение понимает. Если горшок тесен — надо расти наружу.

Она откашлялась ещё раз.

Я встал и пошёл к лестнице. Не знал тогда, что она хотела этим сказать, а уточнять казалось неуместным. Просто оставил её у окна — смотреть во двор. На снег. На голубей, которые жались к карнизу. Рука её лежала на листе алоэ. Лист чуть подрагивал под пальцами.

И вот снова эта же лестница.

Ступени.

Я прижался плечом к холодной стене и смотрел в пустоту. В коридоре было тихо. Только где-то наверху хлопнула дверь и затихли шаги.

Это было моё последнее воспоминание о ней. Потому что через неделю она умерла.

Я не знал, от чего именно. Мне не сообщили — кому сообщать? Я был никто. Просто парень, который никогда не шумел и всегда показывал ей пропуск. Я носил его с собой до сих пор, хотя его уже никто и не спрашивал. Не знаю зачем…

Я отлепился от стены и пошёл наверх. На подоконнике у вахты остался горшок с мёртвым алоэ. И больше ничего.

Глава 6 Живи быстро, умри молодым

Дверь в комнату была приоткрыта. Изнутри выпрыгивал свет. Диско-шар. Я толкнул дверь.

Комната набита людьми. Человек десять как-то уместились в нашей тесной каморке. Пространственный парадокс.

Люди сидели на кроватях, на полу, на подоконнике. В центре, на табуретке, стоял торт. Огромный, с кремовыми розами и свечами. Свечи горели, воск капал на крем.

Стас стоял рядом, в колпаке. Увидел меня, замахал руками.

— Смотрите, это мой сосед! Он тут спит, но он не скидывался — так что кусок ему не давайте!

Я посмотрел на торт. На кремовые розы. На надпись: «Стасу 19 лет. Живи быстро, умри молодым».

Он отрезал кусок. Большой, с розой. И с вызовом сунул в рот. Прожевал. Проглотил. Потянулся за следующим.

И вдруг замер.

Захрипел. Рот открылся, но воздух не шёл. Только сипение. Лицо из красного становилось синим. Он упал на колени, опрокинул табуретку. Торт полетел на пол — крем, бисквит, свечи. Всё смешалось в белую жирную лужу.

Гости замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то достал телефон, но не для того, чтобы звонить, а чтобы снимать — это сейчас такая реакция на смерть.

— Уходите, — сказал я.

Все застыли.

— Пошли все вон! Ему нужен воздух. Живо!

Они зашевелились, попятились к двери. Кто-то пытался помочь, кто-то кричал про скорую, кто-то просто бежал. Через десять секунд комната опустела. Только мы со Стасом.

Я захлопнул дверь. Задвинул стулом.

Стас лежал на полу, хрипел, царапал горло. Губы синие. Глаза вылезали из орбит. Он задыхался.

Я сел рядом.

— У тебя припадок, что ли? Может, укол какой есть? Или что с собой носят такие, как ты?

Он мотал головой. Хрипел что-то, кажется, про аллергию или сердечный приступ. Было не разобрать.

Я посмотрел на него. На его дурацкий колпак, который свалился набок. На крошки торта в уголках губ. На испуганные, молящие глаза.

Он умирал. Прямо здесь, на нашем полу, среди растоптанного торта и разлитого пива. Его губы всё синели и синели, пальцы скребли линолеум, будто пытались зацепиться за жизнь — но линолеум гладкий, за него не ухватишься. Жизнь вообще скользкая штука.

А я ничего не делал.

Сидел. Смотрел. Смотрел.

И думал, что у меня теперь внутри? Какая-то гладкость типа этого линолеума, что ли?

— Ладно, — сказал я. — Тише. Не шуми.

Я поднёс запястье ко рту. Примерился. И вгрызся.

Зубы вошли в кожу. Кровь пошла — тёмная, почти чёрная, с серыми прожилками теста.

Я поднёс запястье к его рту. Он дёрнулся, попытался отвернуться.

— Пей, — сказал я. — Да пей же!

Он уворачивался как ребёнок от ложки с невкусным. Но несколько капель всё-таки попало ему в рот!

Стас закашлялся. Перевернулся на бок. Его вырвало — пивом, кремом, бисквитом, всем сразу. Он задышал.

Я откинулся к стене. Запястье медленно затягивалось — тонкая серая плёнка стягивала края раны.

Стас вскочил. С ужасом вытер рот.

— Какого хера? — крикнул он.

— Ты жив.

Стас выдал короткое, но очень ёмкое ругательство.

— Чего ты мне в рот пихал? Я на тебя заяву напишу. Сначала нож, теперь эта…

— Отвали! Спасибо скажи.

Я встал на ноги.

Он замолчал. Что-то отплёвывал прямо на пол. Щупал языком зубы. Потрогал губы. И замер.

— Ээээ? Зайцев.

— Что?

— Это чего? У меня... клыки.

Я посмотрел. Он открыл рот. Клыки стали длиннее. Совсем чуть-чуть. Но он заметил.

— Тебе кажется!

Он схватил телефон, включил камеру и начал разглядывать свой рот!

Он ощупал клыки пальцами. — Зайцев, что ты со мной сделал?!

Я не отвечал. Он внимательно посмотрел на меня. Странно улыбнулся.

— Я теперь вампир, да? Я бессмертный? – он снова выругался — на этот раз почти радостно.

— Не неси чушь!

Но Стас, видимо, не поверил.

В дверь постучали.

Мы замерли. Стас смотрел на меня. Я на дверь.

Стук повторился.

— Твои? — спросил я.

— Не знаю.

Я встал. Подошёл к двери. Отодвинул стул. Открыл.

За дверью никого не было. Только пустой гулкий коридор. Я уже взялся за ручку и почти закрыл, как в щель — молча, без стука — просунулась рука. Два пальца держали сложенный листок. Рука ждала.

— Зайцеву. Телеграмма.

Я взял листок. Пальцы разжались и исчезли. Дверь мягко закрылась сама.

Буквы прыгали, будто их набивал человек с трясущимися руками. Или с когтями. Или в темноте. Или всё сразу.

«ЕСЛИ ПОЛУЧИЛ ТО Я УЖЕ МЁРТВА ТЧК ПРИЕЗЖАЙ В ЛАГЕРЬ ТЧК ЛИКА»

Я прочитал один раз. Второй. Третий.

Слова не менялись.

Где-то очень глубоко, на самом дне моей пустоты, кто-то хрустнул устрицей.

Похоже, я еду в Яр.

Глава 7 Зеркало

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в лицо.

Дыхание было частое, влажное, с запахом вчерашнего пива и зубной пасты. Я открыл глаза. Стас сидел на корточках рядом с моей кроватью и смотрел на меня. В руках он держал зеркало — большое, прямоугольное, в пластиковой раме. Кажется, он стащил его из ванной.

— Ты чего? — голос у меня был ещё сонный.

— Смотри, — прошептал он и разомкнул губы.

Я посмотрел. Сначала не понял, куда смотреть, но потом до меня дошло: он показывал клыки. Он явно провёл перед зеркалом не один час и теперь видел то, чего не видел никто, кроме него.

— Видишь? — спросил он.

— Что?

— Они растут. Я мерил линейкой.

Он закрыл рот, посмотрел на себя в зеркало, повернул голову в профиль, потом анфас, потом снова открыл рот.

— И ещё, — прошептал он. — Я не хочу есть. Вообще. Раньше я просыпался и сразу бежал к холодильнику. А свет...

Он кивнул на окно. Окно было задёрнуто шторами. Сквозь щель пробивалась тонкая жёлтая полоска, и Стас на неё косился с опаской.

— Мне неприятно. Не больно, но... неприятно. Как будто кожа шелушится.

— Может, это диатез? — предположил я. — От торта.

Я сел на кровати. Спина затекла. Стас смотрел на меня. Глаза у него были красные — то ли не спал, то ли плакал, то ли просто тёр их всю ночь, разглядывая клыки.

— Зайцев, — сказал он тихо. — Я вампир, да? Скажи честно.

Я посмотрел на него. На его красные глаза. На задвинутые шторы. На зеркало в дрожащих руках. На клыки, которые выросли на полмиллиметра.

— Стас, — сказал я. — Я не хотел тебе говорить. Но да. Ты вампир.

Он выдохнул. Не то с облегчением, не то с ужасом.

— Я так и знал. Я чувствовал. Всю ночь гуглил. Симптомы сходятся. Свет, клыки, потеря аппетита. И ещё... я же пил твою кровь. Это как обращение. Я теперь твой... как это называется... вурдалак? Привратник?

— Ты упырь, — сказал я. — Но «вампир» — это универсально.

— Вампир, — повторил он с каким-то странным вкусом. — Охренеть.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня с тревогой.

— А что мне теперь есть? Я же не могу обычную еду? Мне нужна кровь? Чья? Где брать? Убивать людей, Зайцев? Я могу, если надо!

— Вампиры могут есть колбасу, — сказал я.

— Что?

— Ну вот «Краковскую» ты жрал? В оболочке. Она достаточно солёная и жирная, чтобы напитать организм. Можешь другую любую. На первое время хватит. Потом — разберёмся.

Он кивнул. Схватился за эту мысль.

— Колбаса. Хорошо. Колбасу я люблю. А охота? Мне нужно охотиться?

— Не сейчас. Мне надо уйти на какое-то время. Когда я вернусь, я научу тебя охотиться. И превращаться в летучую мышь.

— Ты чего гонишь? — его глаза загорелись.

— Это можно, но это сложно. Не пробуй без меня. Только головой об потолок биться будешь.

Он закивал. Потом нахмурился.

— А почему ты уходишь? Куда?

— Ты пока не готов. Вернусь — расскажу.

Он снова кивнул. Посмотрел в зеркало. Потрогал клык языком.

— Зайцев.

— Что?

— Я никому не скажу. И кусать никого не буду. Ты только возвращайся поскорее.

Я встал. Натянул джинсы. Сунул плеер в карман.

— Колбаса в холодильнике осталась. Ешь. Водку не пей, она тебе вредна. И зеркало верни в ванную. Люди моются.

Он кивнул. Я вышел.

Байк ждал у обочины — блестящий, как панцирь жука. Я завёл мотор, и он зарычал, разгоняя тишину двора.

Сзади, у мусорных баков, кто-то стоял. Я не обернулся — какая, в сущности, разница. Но если бы обернулся, то увидел бы парня лет семнадцати. Прыщавое лицо, бегающие глаза, новенькая куртка курьера, которую он ещё не успел обносить. Паша. Тот самый новенький, который путался в адресах и забывал сдачу. Он смотрел на меня, как смотрят на огонь: страшно, но оторваться невозможно. Он не знал, зачем это делает. А мне было наплевать. Я выжал газ и поехал — туда, где пахло собаками и лекарствами.

Ветеринарная клиника была на первом этаже многоэтажки. Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

Из глубины коридора донёсся радостный лай. Потом ещё один. И ещё. Целая стая.

— Сидеть! — раздался голос. — Место!

Лай стих. Только скулёж и стук когтей.

Я прошёл по коридору. Открыл дверь в процедурную.

Она стояла ко мне спиной. Зелёный халат, резиновые перчатки, волосы собраны в пучок, из которого выбились тонкие пряди. Перед ней на столе лежала огромная овчарка — седая морда, мутные глаза, язык свесился набок. Катя крепко держала её за лапу и что-то внимательно рассматривала — может, коготь, может, ранку.

— Сейчас. Ожидайте, пожалуйста, — проговорила она. — Ещё минутку, и Граф будет свободен.

Овчарка стучала хвостом по столу. Ей было всё равно, что с ней делают, лишь бы гладили.

Я кашлянул. Катя обернулась.

— Сёма!

Она смотрела на меня секунду. Потом ещё секунду. Потом стянула перчатки, бросила на стол и шагнула ко мне. Обняла. Крепко. Сильно. Так, что хрустнули рёбра. И я на мгновение почувствовал себя Графом.

— Ты приехал, — сказала она.

— Приехал.

Она отстранилась. Посмотрела на меня. Глаза блестели.

— Ты изменился.

— Ты тоже.

Она улыбнулась. Кивнула на овчарку.

— Это Граф. Постоянный клиент.

Граф стукнул хвостом. Катя потрепала его по голове, и он зажмурился от счастья.

— Они все меня слушаются, — сказала она. — Не знаю почему.

— Я решил ехать в Яр, — сказал я прямо.

Она замерла. Потом кивнула.

— Я знала, что ты приедешь. Знала, что скажешь это.

— Поедешь со мной?

Она улыбнулась.

— Поеду. Только смену сдам.

Смену она сдала быстро, и вскоре мы уже поднимались по лестнице к её съёмной квартире.

Комната у Кати была маленькая, на самой окраине, где дома уже кончались и начинались пустыри. Но светлая — окно во всю стену, и в него лилось закатное солнце. Стены были заклеены эскизами: дома, мосты, арки, лестницы. Где-то — просто линии, пересекающиеся под странными углами, как будто она ещё не решила, что именно рисует, но уже знала, что это будет красиво. Где-то — почти готовые проекты, с тенями, с пропорциями, с маленькими человечками у входа для масштаба. Человечки были как живые: стояли и смотрели на свои будущие дома, ждали, когда их наконец построят и можно будет зайти, повесить куртку.

На столе лежали трубы с чертежами.

— Поступаю, — сказала Катя. — В архитектурный. Я сделала всё, что могла. Теперь жду результаты.

Она стояла посреди комнаты. Солнце падало на её лицо, на руки, на эскизы на стенах.

— И что теперь? — спросил я.

— Ничего. Результат придёт через две недели. Я уже ничего не могу изменить. Просто ждать.

Она провела пальцем по краю стола.

— И в этот момент появляешься ты, — сказала она. — Говоришь: «Поехали в Яр». Как будто знаешь, что мне нужно куда-то ехать, чтобы не сойти с ума. Когда поедем?

— Автобус в четыре. С площади Трёх Вокзалов.

Она нахмурилась.

— Сём. Автобус через десять минут уедет.

Стрелки настенных часов показывали без десяти четыре. Я перевёл взгляд на Катю. Она уже собиралась переодеваться в домашнее.

— Успеем, — сказал я. — Собирай сумку.

Две секунды она обрабатывала информацию, потом схватила куртку, сунула в рюкзак трусы и футболки, зубную щётку в футляре с отломанным краем, прокладки в шуршащей упаковке. Остановилась на секунду, оглядела комнату — эскизы на стенах, солнце на полу. Потом выдохнула и шагнула к двери.

Глава 8 Архитектура мира

Я заглушил мотор на парковке Трёх Вокзалов. Катя слезла с сиденья, стянула шлем. Волосы упали на плечи — она отрастила их за год.

— Успели, — сказала она, глядя на вокзальные часы. — Без трёх минут.

Пустырь за гостиницей был пуст. Только ветер гонял старый чек. Чек был длинный, из супермаркета, и ветер таскал его по кругу, как будто пытался прочитать.

Я подошёл к витрине. Той, где год назад впервые увидел автобус. Стекло было грязное, в разводах, с трещиной в углу. Посмотрел в отражение.

Пустырь. Ветер. Никакого автобуса.

— Может, ещё не подъехал? — спросил я. — Или уже уехал.

Катя стояла рядом. Она смотрела в стекло, и между бровей у неё залегла складка.

— Мать говорила, он никогда не опаздывает и раньше не уезжает. Ни на минутку. Он не человек, Сём. Он... часть маршрута.

Она замолчала. Ветер дёрнул чек, и тот снова взлетел, закружился, ударился о витрину и прилип к стеклу прямо перед моим лицом. Сумма была внушительная. Кто-то закупился основательно. Сыр, фрукты, мясо, хлеб, водка, печенье, снова сыр. Я подумал: интересно, этот человек ещё жив? Или чек пережил его и теперь летает по площади, как свидетельство, что тот умер от обжорства.

Катя перевела взгляд на меня.

— Раз уж мы здесь, — сказала она, — и автобуса нет... пойдём.

— Куда?

— К матери. Она живёт рядом. Десять минут пешком. Заодно поедим.

Она развернулась и пошла через площадь. Я — за ней.

Мы шли дворами. Старые пятиэтажки, ржавые гаражи, детская площадка с покосившимся грибком.

И всё это время я чувствовал на себе взгляд. Это был тот курьер Паша. Быстрый Паша.

Катя остановилась у подъезда. Набрала номер домофона. Гудок. Ещё гудок.

— Мам, это я. Открой.

Подъезд зелёный. Лифта нет. Мы поднялись пешком. Четвёртый этаж. Дверь смотрела на нас глазком.

Катя толкнула дверь. Та была открыта.

На стенах висели фотографии. Катя маленькая, с бантами. Катя постарше, с рюкзаком. Катя совсем взрослая. И на всех — она одна. Ни отца, ни братьев, ни сестёр.