«Пирожок». Книга 2. Прыжок через реку УБЛЯ

Глава 9 Бро-мобиль и его тайны

Автодом катил по трассе.

Катя сидела в пассажирском кресле, поджав ноги, и рассматривала салон. Я сидел сзади, на диване. Диван был из тех, что раскладываются в кровать, если знать, где потянуть. В углу у плиты стоял крошечный горшок с лавандой, и её аромат смешивался с густым запахом дерева. Вокруг не было пластика — только шероховатости и трещинки на лаке и ощущение полной безопасности. Казалось, стоит задернуть плотную портьеру, отделяющую кабину, и весь остальной мир с его суетой просто перестанет существовать.

— Тоха, — сказала Катя, проводя пальцем по деревянной панели на стене. — А откуда у тебя это всё?

Тоха оживился. Уши встали торчком.

— А вот это, — он понизил голос и оглянулся, хотя в салоне никого, кроме нас, не было, — отдельная история. По документам — переделанный «Додж» 98-го. По факту... есть нюансы.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом.

— В общем. Есть один мужичок. Не из нашего комьюнити, но с пониманием. Раньше на заводе работал. Ещё при Союзе. Там делали... скажем так, спецтехнику. Для узкого круга лиц. Потом завод схлопнулся, архивы списали, а мужичок — остался. Сидит в гараже, трудится. Я его через свои каналы нашёл.

Он нажал кнопку на приборной панели. Из-под руля с мягким жужжанием выехал поднос. На подносе стояли две кружки. Чай. Горячий. С лимоном.

— Сами заварились, — сказал Тоха буднично. — У него там какая-то фича с нагревом. Не спрашивайте.

Катя взяла кружку. Понюхала. Отхлебнула. Глаза у неё стали круглые.

— Это... бергамот?

— Ага. Я его не заказывал. Оно само. Каждый раз новый вкус. Утром был с мятой. В обед — с чабрецом. Один раз вообще пива налил.

Я оглядел салон. Деревянные панели на стенах были не просто обшивкой. На них, если присмотреться, проступали узоры изнутри. Линии, круги, что-то похожее на карту звёздного неба.

— А это что? — спросил я и показал пальцем, хотя и так было понятно, что я про панели.

— Навигация, — Тоха смотрел на дорогу, и затылок у него был спокойный. — Не трогай. Оно само прокладывает маршрут. Иногда — не тот, который я хочу. Но всегда — тот, который нужен.

Катя провела рукой по потолку. Из деревянных пазов шло тусклое сияние.

— Подсветка? — спросила она.

— В общем, тема там такая. Мужик этот, который тачку строил, он с тестом работал. Не как мы — по-другому. Он его в материалы вплавлял. В дерево, в металл, в ткань. Говорит: «Тесто — оно живое. Оно хочет быть полезным. Надо только понять, куда его пристроить». Ну и пристроил. Кулибин! Поняли?

Он похлопал по рулю.

— Так что это не просто автодом. У нас с ним... симбиоз. Мой бизнес теперь. Я кооператор. У меня репутация.

Катя откинулась в кресле. Оно само подстроилось под её спину — мягко, с тихим скрипом кожи.

— Я бы тоже хотела такой дом, — сказала она мечтательно, и в этом «тоже» было столько девчачьего, что я на секунду увидел её не как Катю, которая может дать в лоб, а как маленькую девочку, которая хочет, чтобы у неё тоже был домик на колёсах.

— Ага, — хмыкнул Тоха. — Очередь на два года. И это если он в настроении. А если не в настроении — может вообще не открыть гараж. Сидит там, в потолок плюёт.

Дорога уходила под колёса — серая лента, расчерченная белыми полосами. Ветер бил в лобовое стекло, но в салоне было тихо — как будто мы сидели не в машине, а в комнате.

— Тоха, — сказал я. — А ты не в курсе, что в Яру происходит?

Его уши медленно опустились.

— А вот это, — он поднял коготь и сделал драматическую паузу, — самый интересный вопрос. Есть инфа, что там... неспокойно. Одна птичка напела…

Он сбросил скорость. Автодом мягко покатился по обочине и остановился. Двигатель затих. В салоне стало слышно, как тикают часы. Я оглянулся — откуда тикают? Под потолком висели настенные часы с гирями.

— Слушайте, — сказал Тоха, и уши его легли на затылок, как ложатся уши у собаки, когда она чует грозу. — Это не просто так. То, что случилось в коллекторе… когда ты, Сём, сделал то, что сделал… это привлекло внимание компетентных структур.

Он развернулся к нам лицом, и глаза его смотрели серьёзно — так серьёзно, как вообще могут смотреть глаза на мохнатой морде.

— Эти же люди меня отлавливали, когда я ограничитель потерял. Контролёры. Они теперь знают, что Спрингера больше нет. И знают, кто его завалил.

— Может, тогда туда не соваться сейчас? — спросила Катя.

Я помолчал. Полез в карман, достал сложенный листок.

— Я вам многое не сказал.

Протянул Кате. Она развернула, пробежала глазами. Губы дрогнули — не поймёшь, усмешка или гримаса. Молча передала Тохе и отвернулась к окну.

— Это может быть ловушка, — Тоха дочитал телеграмму.

— Знаю.

— И ты всё равно хочешь туда сунуться?

Я посмотрел на него. На Катю — она по-прежнему не оборачивалась.

— Я узнаю правду только в Яру, поэтому еду. Но сначала нужно Ночные Ряды. Год назад на меня напали двое. Заказ пришёл из Ночных Рядов.

Я сунул листок обратно в карман.

— В детдоме у меня был опекун. Дядя Марк Корсак. Вернее, я думал, что он мой опекун. А он оказался больным ублюдком, который убил моих родных. И скорее всего, это он заказал меня год назад.

Я снова говорил не всё. Про брата — молчок. Про то, что я сожрал его заживо в коллекторе — тоже. Не сейчас. Может, вообще никогда.

— Я не знаю, что мы там найдём. Я пойму, если вы не хотите в это ввязываться.

Тоха развёл лапами — широко, по-честному.

— У меня репутация, бро. Я решаю сложные вопросы. Ну и к тому же — если я тебя кину, ты опять ввяжешься в какие-нибудь неприятности. А я потом сиди и думай: где Сёма? Что с Сёмой?

Катя отвернулась от окна.

— Он уже ввязался в неприятности, Антон. А значит, и мы вместе с ним. Едем.

— Есть нюанс, — сказал Тоха. — Ночные Ряды существуют только ночью. Сейчас день. Ехать смысла нет. Будем ждать.

Кемпинг. Тихий и пустой. Только ветер гулял, раскачивал табличку с палаткой.

Тоха заглушил двигатель. Автодом вздохнул, осел на рессорах и затих. Лампы под потолком погасли не сразу — медленно, как будто нехотя, уступая темноте.

— Всё, — сказал Тоха. — Отдохнём, а потом в Ночные Ряды.

Катя задремала в пассажирском кресле.

Тоха лёг на диван, свернулся калачиком и затих.

Я остался сидеть.

БУХ.

Я вздрогнул. В автодоме было тихо. Тоха храпел. Катя дышала ровно. Ветер снаружи стих, как будто тоже прислушался.

БУХ.

Звук шёл изнутри. Из багажного отсека.

Тоха не шелохнулся. Катя приоткрыла рот, сжав кулак под щекой.

БУХ. БУХ.

Я встал. Босиком, стараясь не скрипеть паркетом. И да, меня это тоже удивило — в машине был паркет, и если бы я вам ещё рассказал про хрустальную люстру под потолком, вы бы, наверное, вообще решили, что я шучу, но люстра была, и она тихо позвякивала подвесками в такт стуку.

Вышел наружу.

Багажный отсек как у туристических автобусов. Большая дверь с хромированной ручкой.

БУХ.

Теперь звук был ближе. Глуше.

Я отодвинул щеколду. Люк открылся бесшумно. Там была темнота. Я пригляделся.

Багажный отсек был забит хламом. Запасное колесо, ящик с инструментами, канистра, какие-то коробки, перетянутые скотчем, а в дальнем углу, у самой дальней стенки, кто-то сидел.

Я видел только силуэт. Скрюченный, как будто человек пытался занять как можно меньше места. Он не двигался. Я чувствовал его взгляд.

Из отсека воняло.

— Кто здесь? — спросил я.

Силуэт молчал. Мой плеер молчал. Тишина. Потом шорох. Некто пошевелился, и в темноте блеснули белки глаз.

— Это я, — прошептал сдавленный голос. — Паша. Я... я тут... залез. Случайно.

Глаза привыкли к темноте. Он смотрел на меня. Его лицо казалось серым, неживым. Губы дрожали. На подбородке блестела слюна. Или сопли. Или и то, и другое.

— Паша? — спросил я. — Как ты сюда попал?

Он заговорил. Быстро. Сбивчиво. Проглатывая окончания.

— Я... я следил. За вами. Сначала просто смотрел. На базе. Вы приезжали, я записывал. Время, маршрут, настроение. «День первый. Объект выехал в 8:47. Предположительно — на Южную». Я не маньяк. Честно. Просто... вы легенда. А я никто. И я подумал: если я буду как вы, может, и я стану кем-то.

Он перевёл дыхание. Вытер нос рукавом.

— А потом вы поехали с девушкой. Я за вами. Вы в подъезд, я. Ждал. Потом вы вышли и пошли во двор. А там — этот. Автодом. И он... он был открыт. Багажник. Нараспашку. Я подумал: это судьба. И залез.

Он прервался, чтобы набрать воздуха.

— Я не хотел ничего плохого. Я просто хотел... посмотреть. Как вы живёте. Куда едете. Что делаете. Может, потом, не сейчас, конечно же... по встречной проехать, чтобы на базе говорили: «Паша сумасшедший. Паша самый быстрый». Понимаете?

Из горла вырвался всхлип. Прыщи на его лице дрожали. Глаза мокли. Руки сжимали что-то.

Я не чувствовал ничего. Только усталость. И странное, почти забытое: «Он, наверное, умрёт здесь. Если просто захлопнуть дверь и оставить в багажнике — умрёт».

— Ладно, — сказал я. — Вылезай. Сейчас домой поедешь.

Он начал выбираться из своего угла, цепляясь за коробки, за канистру, за колесо.

И в этот момент сзади скрипнула ступенька.

Паша замер. Поднял голову. Посмотрел мне за спину.

Там кто-то шёл. Фигура. Кривая. Мохнатая. В трусах! Свет луны падал сзади, очерчивая широкие плечи, длинные руки, уши, которые стояли торчком. Глаза горели.

Тоха.

— Сём? — прорычал он.

Паша не дышал.

Он смотрел на Тоху.

На его мохнатую морду.

На когти.

Время остановилось.

А потом Паша заорал как чёрт. Как будто его резали. И одновременно с криком он схватил с пола первое, что попалось под руку, размахнулся и швырнул.

Домкрат.

Он описал дугу в лунном свете — красиво, почти медленно, — и приземлился Тохе прямо в лоб.

Звук был такой… ТЮК! Знаете, когда металл бьётся об кость.

Тоха моргнул. Покачнулся. Поднёс лапу ко лбу.

— Бро... — промычал он замедленно. — Ты чего?

И рухнул.

Глава 10 Глава категории «C»

Тоху приложило сильно. Шишка на лбу уже приняла цвет спелого баклажана. Он лежал на диване и громко охал. Так охают люди, которые хотят, чтобы все вокруг немедленно прониклись масштабом их страданий, но пока ещё не умирают по-настоящему.

Катя сидела рядом, на краешке, и держала в руках ватку, пропитанную чем-то коричневым и резко пахнущим. Йод. Или что там у Тохи нашлось в аптечке. Скорее всего, какая-то особая ветеринарная смесь, потому что воняло, будто в автодоме разлили цистерну спирта.

— Тише, тише, — приговаривала Катя, осторожно прикладывая ватку ко лбу. — Немножко пощиплет — и всё.

Тоха дёрнулся и зарычал наподобие раненого зверя.

— Жжётся! У меня проплешина останется! Убери эту кислоту! Я требую нормального врача!

— Лежи смирно, — Катя надавила ему на плечо, и Тоха, как ни странно, послушался.

Паша сидел в кресле возле телевизора, поджав ноги к груди. Его трясло. Мелкой, противной дрожью. Глаза бегали: на меня, на Катю, на Тоху, на деревянные панели с узорами, на часы с гирями, снова на меня.

Тоха приподнял голову, поморщился от боли. Взгляд его упёрся в Пашу.

— Это что за беспредельщик?

— Это Паша, — сказал я. — Он курьер с моей базы.

— Какого хера он тут делает?

— Он... мой фанат.

— Фанат? — Катя оторвалась от обработки раны и посмотрела на Пашу с интересом, как на новый вид животного.

— Фанат, — подтвердил Паша, и голос у него дрожал, но в нём прорезалась какая-то нечаянная гордость. — Я за ним слежу. Ну, в смысле, наблюдаю. Учусь. Он легенда. А я… я тоже хочу. Но он сказал, что я умру, если поеду по встречной. А я подумал: если и умру, то какая разница. Может, научусь не умирать?

Тоха закрыл глаза. Медленно. Открыл. На лбу у него налилась шишка размером с куриное яйцо.

— А в багажнике ты как оказался?

— Ну... я это... уже говорил… Я поехал…

— Неважно, — перебил я. — Важнее, что теперь с ним делать.

Паша затрясся сильнее. Глаза стали совсем круглые.

— Я предлагаю высадить его, — сказал Тоха, не открывая глаз. — Пусть идёт пешком в свой город. К мамке. Под крылышко. Там ему самое место.

— Нельзя, — сказала Катя твёрдо. — Ночь. Трасса. Он один. Это небезопасно.

— Да что с ним сделается? — Тоха снова приподнялся, но Катя надавила ему на плечо, и он рухнул обратно. — Мы едем в Ночные Ряды, а не на пикник! У нас темы! Если застрянем тут, ждать потом целый день. Пусть валит!

— Высадим после Ночных Рядов, — сказал я спокойно. — Он уже знаком с тобой, а значит, там он ничего нового не увидит.

Паша всхлипнул. Не возражал.

— Бро, а может, того? — Тоха чиркнул когтем по горлу. — Скипнем его? Ты ж со Спрингером разобрался. И с этим разберёшься.

Мы все услышали, как Паша завыл в этот момент.

— Никаких скипаней! — сказала Катя. — До города. А потом отправим домой.

— До какого города? — взвыл Тоха. — До Ночных Рядов? Да вы совсем, что ли? Это же не место для... для простаков!

— Я могу даже сам вести, — сказал Паша. — Если потребуется.

Тишина вдруг образовалась такая напряжённая, что слышно было, как часы с гирями под потолком отсчитывают секунды.

— Чего? — Тоха сел, забыв про больную голову. Глаза его налились кровью, и было это как в мультфильмах, когда голова персонажа сейчас взорвётся. — Чего ты сказал?

— Я могу вести, — повторил Паша, но уже, кажется, понял, что ляпнул что-то не то. — Автодом. У меня права есть. Категория C.

Он полез в карман джинсов, достал кошелёк на липучке, раскрыл и вытащил пластиковую карточку. Протянул дрожащей рукой.

Тоха выхватил права, поднёс к глазам, всмотрелся.

— Ты как мог в голову себе такое придумать? — заорал Тоха и попытался встать. — Чтобы я? Тебе? Бро-мобиль! Щёчки сдуй и пиз…

Он попытался встать, и его повело. Глаза закатились, колени подогнулись, и он рухнул обратно на диван, как подкошенный. Лапы разъехались в стороны, голова мотнулась. Он лежал и смотрел в потолок, часто моргая. Шишка на лбу пульсировала.

— Встать не могу, — признал он глухо. — Всё плывёт.

Катя посмотрела на меня. Я — на неё. Паша смотрел на всех по очереди и трясся, но в глазах его, где-то глубоко, под слоем страха и слёз, горел маленький, но упрямый огонёк.

— Он поведёт, — сказал я.

— А-а-а-а?! — взревел Тоха, но даже рёв вышел какой-то жалкий, сдавленный.

— Ты будешь дорогу ему подсказывать.

Тоха закрыл глаза. Долго лежал молча. Потом, не открывая глаз, процедил сквозь зубы:

— Если он поцарапает. Если хоть что-то… Хоть как-то… Я его в Ночных Рядах продам. На органы.

Паша закивал так быстро, что голова чуть не отвалилась.

— Понял. Не поцарапаю. Буду аккуратно. Меня так и звали в школе — Паша-Аккуратист. Ну, не совсем так, но похоже.

Катя помогла Тохе устроиться поудобнее — подложила под голову подушку, накрыла пледом. Тоха лежал и страдал. Иногда он приоткрывал один глаз и смотрел на Пашу с лютой ненавистью, но молчал.

Паша сел за руль.

Он был смешон. Маленький, щуплый, он смотрелся в огромном водительском кресле, как ребёнок, которого посадили за взрослый стол. Руки дрожали, когда он взялся за руль.

Но когда он повернул ключ зажигания и двигатель зарычал, что-то в нём изменилось. Плечи расправились. Подбородок приподнялся. Глаза перестали бегать и сосредоточились на дороге.

Он плавно выжал сцепление. Автодом тронулся — мягко.

— Хорошо идёт, — пробормотал Паша. — Подвеска мягкая. Коробка чёткая. Угол обзора отличный.

Тоха сзади застонал.

— Козёл! Господи, за что мне это...

— Молчи, — сказала Катя. — Тебе полезно помолчать.

Мы выехали на трассу. Ночь была чёрная, беззвёздная. Фары выхватывали из темноты серый асфальт, белую разметку, редкие придорожные столбы. Паша вёл ровно. Аккуратно. Даже слишком аккуратно — скорость держал шестьдесят, хотя автодом мог идти быстрее.

— Быстрее можно? — спросил я.

— Можно, — сказал Паша. — Но не нужно. Ночь. Трасса. Вдруг лось выскочит. Или яма. Я отвечаю за пассажиров.

Тоха сзади издал звук, похожий на предсмертный хрип.

— Он отвечает... Он отвечает за пассажиров... А домкратом по лбу — это он не отвечал...

— Извините. Я случайно, — пискнул Паша. — Я испугался. У вас морда была... нечеловеческая. Я думал, вы меня съедите.

— Козёл, — повторил Тоха.

Мы ехали около часа. За окнами тянулись поля, перелески, редкие огни далёких деревень. Тоха иногда подсказывал на поворотах — бурчал что-то типа «тут налево» или «держи правее, там колдобина». Паша слушался.

Я смотрел вперёд. На дорогу. На белую разметку, которая убегала под колёса.

На приборной панели замигала лампочка. Зелёная, но очень тревожная.

— Что это? — спросил Паша.

— Выключай фары! — скомандовал Тоха, мгновенно забыв про больную голову. Он сел, вцепившись лапами в подлокотник.

— Как это? — не понял Паша. — Там же ничего не видно будет!

— Вырубай фары и резко влево!

— Там нет поворота! — крикнул Паша, вглядываясь в темноту. — Там овраг!

Но я уже всё понял. Я видел это раньше.

Я подпрыгнул к рулю. Схватился за него поверх Пашиных рук. И резко крутанул влево.

Паша завизжал. Тонко, пронзительно, как поросёнок.

Автодом полетел в овраг.

Но вместо удара о землю навстречу нам бросилась белая волна тумана. Густая, плотная, живая. Она раскрылась своей пастью, и мы нырнули прямо в неё.

— Фары! — заорал Тоха. — Врубай фары!

Туманное тесто разинулось шире, готовое поглотить нас целиком. Я щёлкнул переключателем — и фары погасли.

Мы оказались в кромешной тьме.

Но удара не было.

Мы как будто всё летели и летели. Дольше, чем нужно. Дольше, чем позволяла физика. Автодом гудел, вибрировал, но не падал. Он скользил сквозь пустоту, как по невидимым рельсам.

А потом колёса мягко коснулись земли.

Машина приняла чёткое горизонтальное положение, рессоры качнулись и замерли. Мы стояли на пригорке.

Паша сидел, вцепившись в руль. Мне показалось, что расширь он ещё немного свои глаза — и они просто выкатятся.

— Заглуши, — сказал я.

Он заглушил. Тоха сзади шумно выдохнул и рухнул обратно на диван.

— Ненавижу этот вход, — пробормотал он.

Мы вышли из автодома.

В лицо лизнул ветер — тёплый, пахнущий чем-то сладким и пряным. Корицей. Или кардамоном. Или чем-то ещё, чему нет названия в человеческом языке.

Внизу, в долине, сиял город.

Ночные Ряды.

Сотни огней. Разноцветные, живые, они дышали в такт чему-то огромному, что пряталось под землёй. Крыши домов торчали в разные стороны, будто острые зубы. Трубы дымили разноцветным дымом — синим, зелёным, фиолетовым, — и дым этот поднимался в небо и там, наверху, сплетался в причудливые узоры, похожие на письмена. Я подумал, что это какие-то объявления или новости, но читать их могли только местные.