Рыцарь и мотылек

– Как по мне, они неплохо проводили время, – пробормотал какой-то рыцарь.

Король Кастор слабо ухмыльнулся дрожащими губами. Я сурово взглянула на него из-под своего покрова.

Матушка продолжала рассказ:

– Число смертей росло, а вместе с ним росла и вражда между поселениями.

«Но однажды ночью…»

– Но однажды ночью – темной, тихой ночью, когда похолодало настолько, что небо окрасилось несравненным пурпуром, шесть богов посетили Траум.

По собору эхом пролетел смешок.

Забряцали доспехи, послышались приглушенные голоса, затем один из рыцарей поднялся со скамьи и громко протопал по каменному полу. Когда он распахнул дверь святилища, вечерний свет скользнул по темной шевелюре и трем золотым кольцам у него в ухе.

Тот рыцарь с дороги! Он бросил через плечо мрачный взгляд и пинком затворил за собой древнюю дверь.

Матушка подождала, пока в соборе стихнет гулкое эхо после его ухода, а затем без капли смущения продолжила:

– Темной, тихой ночью бесприютное дитя в поисках пропитания покинуло свое селение и вскарабкалось на холм. Холм тот был почти лишен жизни, если не считать шепчущихся на ветру трав, маргариток и бледных мотыльков. Но вдруг – родник! Диковинный родник бил на самой вершине холма из-под огромного камня. Дитя подошло к краю воды, жадно напилось… – на миг она торжественно умолкла, – и погрузилось в сон.

Я слышала эту легенду столько раз, что живо рисовала ее в своем воображении. Дитя – тех же лет, что была я, когда попала в Ашлин, – лежит в темной воде перед завороженными зрителями. Меня переполняла гордость оттого, что брошенное дитя – такое же, как я, – стало самой важной фигурой в святейшей легенде Траума. Даже если у сироты из легенды не было имени.

Матушка рассказывала дальше:

– Когда дитя очнулось, больное и ослабевшее, оно поведало случайным прохожим о шести неземных созданиях, что посетили его сон, – о смутных фигурах с каменными предметами в руках – реликвиями, что обладали неимоверной силой. Рассказ сироты быстро разошелся по округе, жители деревень потянулись на холм, чтобы увидеть родник. Снова и снова дитя пило воду и грезило. Спустя какое-то время оно догадалось, что символы каменных реликвий таят в себе вещие знамения. Так и нарекли богов, которые ими владели.

– Вещих богов, – прошептала я.

– Вещих богов, – повторила матушка. Она указала пальцем на окна в вышине, и все собравшиеся в святилище подняли взгляды на витражи. – Вещему с каменной монетой дитя дало имя Ловкий Разбойник. Вещий с чернильницей стал Изможденным Писарем. Вещий с каменным веслом был назван Рьяным Гребцом. Хозяйка колокольчика – Верной Лесничей. – Она указала на пятое арочное окно. – А Безутешная Ткачиха хранит священное грузи́ло.

Матушка кивнула на последний витраж – большое окно-розетку.

– Но у шестого бога ничего не было. Он вообще ничем себя не проявлял, лишь иногда представал перед взорами людей в виде бледного мотылька с нежными крылышками. Одни говорят, мол, он показывается в миг твоего рождения, другие верят, будто он приходит прямо перед смертью. Что из этого правда, – матушка развела ладони, словно две чаши весов, – нам не дано знать. Мы можем читать знамения богов, но не нам их оспаривать. Мотылек переменчив, недосягаем – его не в силах познать даже Провидицы. – Она приложила к груди затянутую в перчатку руку. – Разумеется, есть те, кто верит, что Вещие боги – не просто обитатели мира грез. Что Мотылек и прочие живут среди нас – скрываются в поселениях, уничтожают жутких спрайтов и вершат судьбу Траума своими магическими реликвиями. Вездесущие – и вечно наблюдающие.

Во рту у меня скопилась слюна, густая, с привкусом железа. Время почти пришло.

– И вот, – провозгласила матушка, – мы оказались в сердце величайшей легенды Траума. Над родником на холме воздвигли грандиозный собор, и туда привезли других покинутых детей, чтобы те грезили. И стали они дочерьми Ашлина, чтимыми повсеместно Провидицами. Был коронован король, и пять поселений Траума объединила вера, дав рождение Королевству Каменного родника. Рыцарям короля было поручено защищать веру так же ревностно, как и поселения – от спрайтов.

Матушка умолкла. Она возвышалась над юным Бенедиктом Кастором, который упорно не отрывал взгляд от собственных ног.

– И король поклялся быть скорее смиренным просителем, нежели владыкой, поклялся, что не станет брать бразды власти в свои руки ради личной выгоды – никогда не станет искать Вещих богов или их реликвии ради собственного могущества или тщеславия. Ибо, в конце концов, все мы тут лишь просители. Будь то ремесленник или король, рыцарь, сирота или Провидица – вера для нас едина. Она, как и собор Ашлин, служит опорой для жителей Траума. И хотя у каждого из нас свои убеждения, мы не должны забывать – именно боги правят Траумом. Именно они дают нам знамения. Мы же – лишь свидетели их чудес. Ученики их пророчеств. – Она призывно воздела руки. – Всего лишь гости у врат их величия.

– Всего лишь гости, – отозвалась я.

– Всего лишь гости, – пробормотал король.

– Всего лишь гости, – эхом откликнулись рыцари.

Горгульи подобрались ближе к роднику.

Я прерывисто вздохнула.

– Какое имя, обагренное кровью, ты назовешь Вещим богам? – спросила я короля.

Он замешкался с ответом, словно и вовсе про меня забыл.

– Бенедикт Кастор Третий.

Матушка опустила ладони мне на плечи.

– Ложись, – велела она.

Я повиновалась, и меня окутали запах гниющих цветов, вкус крови, маслянистая вода – они были повсюду. Я лежала в купели родника на спине, взирая на простирающиеся наверху своды Ашлинга, на окна собора, что горели светом, пока я пребывала во тьме.

Матушка склонилась надо мной и отдала последнее решительное повеление:

– Окунись в грезы.

Она нажала мне на ключицу так сильно, что наверняка оставила синяк.

Я скользнула в жуткий холод родника. Зажмурилась, открыла рот. Вода хлынула в горло, и я ею захлебнулась. Тело содрогнулось раз, другой – по поверхности пошла рябь. А потом я сделала то, к чему привыкла с самого первого дня в Ашлине.

Утонула.

Меня охватила боль, страшная боль, а после…

Ничто. Слепящее прозрачное ничто.

Я лежала на чистом каменном полу, глядя вверх в те же окна, что прежде. Но теперь они казались выше, сводчатый потолок собора затянуло дымкой, словно он парил где-то в небесах.

Горгульи, Провидицы – как и матушка с королем и его рыцарями – все исчезли. Не осталось даже скамей из красного дерева. Я лежала одна в бледном потустороннем образе Ашлина, которого в настоящем мире не существовало.

Я поднялась. Одеяние исчезло. На мне не осталось ни клочка ткани, кроме тонкого покрова на глазах. Я осмотрела свое обнаженное тело: волосы, плоть, жирок, мускулы, кости… В горле булькнул странный смех. Испив крови с водой и утонув в роднике, я всегда ощущала себя непомерно раздувшейся. Словно вместив внутрь всю эту тяжесть, я становилась бесконечной. Меня мутило от отвращения к себе и пьянило от гордости.

На краю поля зрения мелькнула тень. Я повернулась, но тень тут же дрогнула и исчезла.

В огромном пространстве я казалась себе крошечной.

– Вещие боги! – позвала я. – Я ваша посланница, ваша вестница – всего лишь гость в вашем мире. Я пришла за Прорицанием.

Тишина. А потом…

Собор пошел рябью. Его залил свет, и все вокруг – колонны, окна и выступы – поплыло в призрачном сиянии. Я шагала сквозь это бледное ничто, преодолевая вязкость, и сердце мое трепетало как у крошечной пичужки колибри.

Собор тряхнуло сильнее. Белое пространство испещрили темные точки, будто пятна на ткани.

– Я испила крови Бенедикта Кастора Третьего! – еще раз громко повторила я. – Я пришла за Прорицанием.

Собор задрожал…

И будто схлопнулся.

Пол ушел из-под ног, я провалилась сквозь лучи света, пронзающие тьму. В животе екнуло, руки и ноги онемели, меня охватило ощущение падения.

Мелькнула во мраке вспышка серебра, а потом…

Я ударилась сначала коленями, затем руками. Поверхность под ними была холодной, жесткой и зыбкой. Я подавила стон и покачнулась. Повалилась, перевернулась и покатилась, как скалка по тесту. Послышался перезвон, а когда я перестала катиться – голая и покрытая синяками, – сумела все же собраться с силами и сесть.

Монеты. Я упала на гору монет. Сотни, тысячи монет грудами лежали в темной комнате.

Я огляделась. Посмотрела вверх. Там висели пурпурные штандарты, в высоких окнах голубело небо. И все же я различила призрачные колонны собора, его сводчатые потолки – холодное нутро Ашлина.

К этому времени меня должны были уже вытащить из родника. Как только Провидица, утонув, лишалась чувств, ее доставали из воды и укладывали грезить на алтаре – распростертую, с раскинутыми руками, словно жертвенное подношение богам.

Я все еще слышала звуки, которые доносились из реального мира, только неразборчиво.

– Что там? – окликнул далекий голос матушки.

Я открыла рот, хотела дать ответ…

И увидела ее – монету, что отличалась от остальных. Она парила в воздухе. Одна сторона была гладкая, другая – темная и с шероховатыми бороздами.

– Монета Ловкого Разбойника, – провозгласила я. – Я ее вижу. Шершавую сторону! – Я прерывисто выдохнула. – Дурное предзнаменование.

Если матушка и сказала мне что-то, я уже не услышала. Пол под ногами исчез, монеты потоком хлынули во тьму, и я вместе с ними.

Издав неподобающий крик, я приземлилась на ковер из шерсти. Монеты пропали, словно их и не было. Я оказалась в ином месте – в мрачном коридоре с высокими стенами, покрытыми росписью, но, как ни вглядывалась в изображения, рассмотреть их не сумела. Кажется, там были какие-то тела – как и я, обнаженные, изогнувшиеся в самых причудливых позах.

Высоко над головой, едва различимый, нависал сводчатый потолок Ашлина.

Я бесшумно ступала по ковру, но сердце лихорадочно колотилось. Когда тонешь в волшебном роднике Ашлина, видишь в грезах Вещих богов – всегда так и происходит. Больно. Жутко. Не важно, сколько раз я участвовала в Прорицаниях, меня вечно преследовало острое ощущение, словно я угодила в ловушку, словно кто-то незримый – вроде бы фигура в капюшоне – наблюдал за мной, и тьма сгущалась на краях поля зрения.

Поясница, подмышки, даже ступни босых ног – все покрылось влажным потом.

Вдруг я поняла: это не просто пот. Что-то холодное натекло мне под ноги, просачиваясь между пальцев.

И тут я увидела чернильницу в конце коридора: из нее на ковер, точно кровь из раны, сочилась чернота.

– Чернильница Изможденного Писаря! – как можно громче провозгласила я. – Перевернутая. Чернила растеклись. Ужасный знак.

Сверху послышался шепот. А потом чернильница и ковер в придачу с коридором исчезли, осталась лишь я – падать сквозь мрак и ничто в белесый свет. По лицу хлестнул порыв ветра. На сей раз падение не смягчили ни ковер, ни монеты. Меня встретили только безжалостный зазубренный сланец и горные камни. Я выставила руки, чтобы не так сильно удариться…

И рухнула на валун, сломав ключицу.

– Где ты теперь, Шестая?

Меня пронзила невероятная боль; заскрежетав зубами, я сглотнула тошнотворный комок, что подкатил к горлу.

– Шестая?! – Эхом разнесся над горами голос матушки, все такой же властный.

Однажды мне довелось наблюдать, как грезит Четвертая. Я была юна и любопытна и хотела понять, как я выгляжу во время Прорицания, но потом вид утонувшей Четвертой настолько выбил меня из колеи, что я едва не сбежала.

Матушка – я и не догадывалась, что она такая сильная, – вытащила Четвертую из родника, будто та весила не больше метлы, и уложила навзничь на алтаре. Мне всегда казалось, что Провидицы в ритуале обязательно молотят руками и ногами, может, даже корчатся. Получать знаки Вещих – все равно что погружаться в кошмары; в затуманенном состоянии я испытывала столь же сильную боль, как и наяву.

Но Четвертая просто… лежала на алтаре, с совершенно безмятежным видом. Лишь из едва приоткрытых губ доносился голос, что оживлял это тревожное зрелище. Она стонала – и кричала. Позже Четвертая поделилась со мной, что приземлилась на груду монет Ловкого Разбойника, и падение на спину выбило из нее дух. А я слышала только вздох и видела только неподвижную деву во влажном шелковом одеянии, которая с распростертыми руками застыла на священном алтаре.

И по какой-то необъяснимой причине мне это понравилось. Осознание, сколько боли я способна вынести, не выдавая этого окружающим, придавало мне сил.

И пусть даже эту треклятую ключицу невыносимо ломило.

Я оперлась на здоровую руку и встала на колени. Грудь и живот покрывали царапины от камней. Впереди синело озеро, окруженное семью остроконечными вершинами, такими крутыми и острыми, что они были похожи на когти великана из древних легенд.

Но я выискивала взглядом не их, а воду. Прозрачную голубую воду и большое каменное весло, зависшее над озером.

– Я в горах, – выдавила я, стиснув зубы. – Весло Рьяного Гребца не касается воды, течения нет. Еще одно дурное предзнаменование для короля.

В животе ухнуло – опять! – и вот я уже не стою на скалах, глядя на воду, я одна среди деревьев. От перелома ключицы и порезов на коже не осталось и следа. Я очутилась в роще, окруженная бледными стволами берез, вокруг – ни души.

Но я здесь была не одна.

Сквозь усыпанные желтыми листьями верхушки берез струился теплый свет. Веток не было видно, стволы покачивались на ветру, словно болезненные руки, что тянутся к призрачным сводам Ашлина.

Я прислушалась. Вот оно. Звон колокольчика, подвешенного на дереве впереди. Каменный колокольчик неуверенно звякнул несколько раз.

– Колокольчик Верной Лесничей звонит вразнобой! – провозгласила я. – Плохой знак.

Голоса матушки я не слышала. Лишь вообразила себе, как злорадно щурятся ее глаза под покровом, пока она наблюдает за королем Кастором. Четыре реликвии – четыре дурных знамения.

Осталось последнее.

Звон колокольчика резко оборвался.

Лес затих. Деревья – березы – стояли очень тесно, сомкнув стволы, словно подобрались ближе, чем прежде, как стая волков, которая окружает заблудшего оленя. Вблизи я разглядела, что их светлая кора не была полупрозрачной или тонкой, как у обычной березы. Нет. Кора была пятнистой. Отяжелевшей. Похожей на старую плоть. А сучки на стволах, прорези тьмы на этой бледной, облезлой коре… казались глазами. Сотнями черных, лишенных век глаз, которые наблюдали за мной.

Лес исчез. Когда мир вновь обрел форму, я лежала на земле – твердой, холодной и склизкой. Воздух был влажным и спертым, я с трудом различала собственную наготу – настолько все было залито чернотой.

– Я в темноте, – сообщила я.

«Я в темноте», – издалека отозвалось мое же эхо.

Я знала, что воспоследует. Сотни раз мне грезились все эти места – комната с монетами, покрытый ковром коридор, горы, березовая роща и то, где я находилась сейчас, – волглая тьма. Я понимала, что меня поджидают каменные реликвии, понимала, как истолковать знамения. Я уже поднаторела в искусстве их чтения. Потому-то мне и было стыдно, что спустя столько лет я все еще им противлюсь.

Что все еще боюсь грезить.

Я поднялась на ноги, простерла вперед руки и поковыляла во мрак. Сначала вокруг не было ничего, лишь чернота, да в ушах отдавалось биение моего сердца. А потом – серебристый свет. Высоко вверху лунные лучи просачивались сквозь узкие трещины, словно я смотрела на ночное небо изнутри огромного темного яйца.

Света было мало, но его хватило, чтобы не удариться ногой о каменную скамью у стены. На нее был наброшен незаконченный гобелен, выцветший и обтрепанный. На нитке, оттягивая ее вниз, висело… каменное грузи́ло.

– Грузи́ло Безутешной Ткачихи! – провозгласила я, подавив порыв прошептать эти слова. – Нить оборвана. Пятое дурное предзнаменование. – Я покачала головой. – Вот ответ на вопрос короля Кастора. Вещие боги ему не благоволят.

Издалека донеслись голоса.

Грезы исполнили свое предназначение. Сейчас матушка меня разбудит…

Но тут во тьме послышался звук. Шаги. Не глухой стук, какой издавали бы башмаки, сапоги или даже босые ноги, а резкий. Словно камень стучит о камень. Тук-тук, – слышалось позади. Тук-тук, – прямо у меня за спиной.

Я крутанyлась на месте.

Позади – никого.

На коже высыпали мурашки; ощущение, что за мной наблюдают – уже приевшееся, – обострило все мои чувства.

Тук-тук – то ближе, то дальше.

Серебристый лунный свет погас, и меня окутал истинный мрак. Я подавила вскрик и сделала то, что делала всегда в этой части грез.

Побежала.

Я мчалась по темным закоулкам сна, пока не рухнула сквозь бездонную черноту, в никуда. Я падала, падала…

– Шестая! – послышался голос матушки. Громкий голос.

Я судорожно вздохнула и пробудилась.

Глава третья

Самый мерзкий рыцарь во всем Трауме

Кстати, меня зовут Сибил Деллинг. То есть меня звали Сибил Деллинг. Я забыла, кто дал мне это имя, но еще жив в памяти день, когда я его утратила.

Я была из сирот-подкидышей; меня держали сильные руки, я давилась водой, от которой несло гнилыми цветами. Не знаю, как я оказалась в роднике Ашлина, не помню ничего о своей жизни до этого дня. Но помню, как плакала, и всхлипы разносились эхом, близко и далеко, словно рыдала не одна девочка, а целая сотня.

Женщина, которая меня держала, носила покров на глазах, и ее голос был, как я позже узнала, голосом матушки. Она склонилась надо мной и сказала, что маленькая больная девочка, которой я была прежде, малютка Сибил Деллинг, умерла. Женщина спросила: стану ли я божественным орудием для Траума? Отдам ли десять своих лет в обмен на ее любовь и заботу? Что же мне оставалось, кроме как согласиться…

И тогда она меня утопила.

После меня вырвало. Матушка обнимала меня и говорила, что в роднике вода священная и волшебная, что, утонув в ней, я тоже стала причастна к святости и волшебству, переменившись навсегда. Что воспоминания мои смыло в тот миг, когда вода коснулась моих губ, и я словно переродилась. Она назвала меня необычной, особенной, иной. А самое главное – назвала меня своей, и говорила об этом с такой гордостью, что я целыми днями пыталась снискать ее одобрение и услышать те слова вновь. Она убрала мои серебристые волосы со лба и спрятала мои глаза под легким покровом, предупредив: за стенами собора меня будет подстерегать опасность, поскольку народ Траума жаждет присвоить реликвии. Велела мне беречь лицо и имя, пока не истекут мои десять лет в Ашлине.

Я получила номер. Шестая. Но обещала себе не забывать, что прежде была человеком с собственным именем – Сибил Деллинг – и что когда-нибудь вновь назову себя им после окончания моей службы в священном соборе Ашлин.

Кроме меня в Ашлине было еще пять девочек, тоже под номерами. Матушка приводила в собор мужчин и женщин – чтобы те взглянули на нас. Это были лорды и простолюдины, знать и рыцари. Они задавали вопросы, а мы ступали в родник с губами, обагренными кровью незнакомцев, и Вещие боги показывали нам ответы – к добру ли, к худу ли. Мы были Провидицами. Святыми дочерьми Ашлина. Вестницами богов.

Годы шли. Снова и снова я входила в ледяную маслянистую воду. Смотрела на разноцветные окна, где лепестки и крылышки сливались в причудливом узоре. Снова и снова я тонула и грезила. И среди грез, среди реликвий, что их наполняли, нарушила данное самой себе слово.

Я совершенно позабыла о Сибил Деллинг.

– Тише, Бартоломью. Грезы закончились.

Придя в себя в ризнице на скамье за бархатной портьерой, я закашлялась. Я снова очутилась в Ашлине, в своем влажном одеянии Провидицы. Собор погрузился в темноту, за окнами чернел мрак. Стояла ночь, я была в одиночестве. В одиночестве, да не совсем…

– Пять плохих предзнаменований, – снова прозвучал голос горгульи-нетопыря. – Остается лишь диву даваться, как это мальчишка-король не обделался. Обычно такое предельное унижение – зрелище восхитительное, но смотреть на Кастора… О боги… Да тебя рвет!

Меня и правда рвало. Сжав кулаки, я перекатилась на бок и извергла скудное содержимое желудка прямо на пол святилища.

Нетопырь возмущенно взвизгнул.

– Я же эти камни утром отмывал!

– Это… – я зажмурилась и тяжело вздохнула, – это я их отмывала.

– А мне пришлось надзирать за твоей работой!

Когда матушка пробудила меня, грезы резко оборвались, словно кто-то задул пламя свечи. Но после видений мой разум пребывал в затуманенном состоянии. Иногда оно длилось часами. Нетопырь уносил меня прочь от чужих глаз в ризницу, и я лежала там совершенно потерянная и полусонная, а когда в голове прояснялось, меня непременно рвало. Я обхватила колени руками.

– Который час?

– Ночь, – проворчал мой компаньон.

– Сама вижу. Остальные уже улеглись?

– Разумеется, – скривился истукан. – В том числе и рыцари.

Я закашлялась.

– Так король нас не покинул?

– Матушка предложила ему заночевать на постоялом дворе. Должно быть, пожалела его. Что за никчемное чувство эта жалость! Ведь гости – всегда в своем роде нарушители наших границ. Пока ты прохлаждалась без дела здесь, в ризнице, я застал у родника нескольких заблудших рыцарей. Не волнуйся – я указал им на их место. – Он цокнул языком, затем взял тряпицу и грубо вытер остатки рвоты у меня с губ. – Ну что, полегчало?

Болело все. Лоб, зубы, живот – меня мутило после того, как я нахлебалась родниковой воды. На мне не осталось следов от ран, которые я получила, пребывая в грезах. Но тело хранило призрачные воспоминания о сломанной ключице и ноющих мышцах.

– Пить хочется, – прохрипела я.

Нетопырь воззрился на пол, оскверненный моей рвотой.

– Я бы сопроводил тебя до домика, но, похоже, сначала придется тут все перемыть.

Я поднялась на дрожащих ногах.

– Прости за грязь.

Он задрал нос и не подумал пожелать мне доброй ночи.

Снаружи стояла прохлада. Воздух был не приторным, не пах гнилью, как цветы в соборе, но веял свежестью и очищал. На вершине холма не росло деревьев – повсюду виднелся лишь мелкий щебень, камни и трава. На небе вырисовывалась бледным когтем луна, которая не потрудились осветить мне путь. Ну и ладно. Даже с влажным покровом на глазах и без фонаря я нашла тропинку через двор, ведущую к каменным постройкам, что покоились в вечной тени собора Ашлин.

На холме кроме святилища располагалось еще шесть домов. Самым большим был двухэтажный постоялый двор с пристроенными к нему конюшнями, которые часто пустовали, но теперь оттуда доносились запахи навоза от рыцарских лошадей.

Второе по величине здание – увитый плющом коттедж, где жила матушка. Прямо за ним располагалась трапезная, а затем – еще два домика. Один для горгулий, которые не ели и не пили, но любили поспать, другой – для Провидиц.

Последним строением была каменная хижина, что стояла в отдалении на южной стороне холма, где ветер выл громче всего. Туда никто никогда не ходил. У лачуги не было окон, только древняя железная дверь. Жалкий домишко, к тому же совершенно заброшенный.

Я тихо шагала мимо зданий. Обогнула конюшни, постоялый двор. Все окна там были темны. Возможно, рыцари горевали из-за дурных предзнаменований, которые получил их король, или уже улеглись спать. Но затем я завернула за дом матушки, увидела трапезную – и заморгала от неожиданности. Окна трапезной ярко светились. У входа во всеоружии стоял рыцарь и смотрел прямо на меня, вышедшую из темноты.

– Эй!

Я встала как вкопанная. Рыцарем оказалась женщина – с мечом на поясе и грозным топором в левой руке; она направилась ко мне, щурясь от света собственного факела.

– Кто здесь?

– Шестая, – прохрипела я в ответ.

– Кто?

– Шестая.

Она приблизилась, вся в желтом свете факела. В ее коротких темных волосах поблескивали затейливые кольца из бронзы, золота и серебра. Острый нос. Морщинки между бровей и у прищуренных глаз выдавали возраст – незнакомка была старше меня. Вокруг зеленых глаз – рисунок углем. Узнав меня, она их распахнула.

– О боги, Провидица. – Незнакомка опустила факел. – Ты точно призрак в своем этом…

Она смотрела на мое ритуальное одеяние. Белый шелк, все еще мокрый, не оставлял воображению ни единого шанса.

– Я иду к себе, – отрезала я.

– В такой час?

– Я грезила. Или вы забыли о Прорицании?

Незнакомка уставилась на меня. Не с благоговейным трепетом, как обычные посетители Ашлина, а более пристально.

– Не забыла. Но все уже легли. Включая твоих сестер и матушку.

– Я отдыхала в соборе у горгульи.

Она приподняла бровь.

– После грез вам требуется отдых?

– Вряд ли простая воительница способна осмыслить сложность ритуала Прорицания.

Бровь незнакомки опять поползла вверх. На миг я устыдилась своих дерзких речей, но затем восторжествовал здравый смысл. В конце концов, она состояла в рыцарстве и служила у короля, которому Вещие явно не благоволили. Так что раскаяние ни к чему.