Рыцарь и мотылек

– Меня мучает жажда, – сказала я.

– Что ж, – она притопнула сапогом, – окажите честь простой воительнице – позвольте сопроводить вас до ваших покоев.

Я кивнула на здание у нее за спиной.

– Кухня рядом. Я возьму воды там.

– Я принесу.

– Сколько заботы, – я развернулась, чтобы обойти ее, – но не нужно.

– Постой, Провидица. – Она быстро схватила меня за рукав. – Постой же…

Я рванула дверь в трапезную.

На длинном деревянном столе сидел, согнувшись, другой рыцарь. На нем не было ни доспехов, ни кольчуги, ни туники. Вообще ничего, кроме штанов, что едва держались на приспущенной шнуровке.

Он повернулся на звук открывшейся двери; взор темных глаз остановился на мне. Свет огня сверкнул на трех золотых кольцах, которые украшали правое ухо мужчины.

Тот самый рыцарь с дороги.

Он курил что-то – маленькую тлеющую веточку, и запах ее обжигал, словно крапива. Наши взгляды встретились, и, как и в прошлый раз, когда я сидела на стене, а он на коне… в его глазах не было ни капли тепла.

Затем он заговорил. Не отрывистыми выкриками, как на дороге, а тихо. И я подумала: возможно, все его тепло таится именно здесь – в раскаленных, будто натопленных углем глубинах его голоса.

– Что случилось, Мод?

Дама-рыцарь позади меня – Мод, как выяснилось, – переступила с ноги на ногу. Я застыла на пороге, мешая ей пройти.

– Она бродила в темноте. – Следующие слова Мод произнесла нарочито медленно. Многозначительно: – Явилась попить воды.

– Эй, – раздался другой голос.

Я вздрогнула. Я не заметила вторую фигуру в комнате; у огня сидел пухлощекий парнишка и разглядывал меня.

– Да это же моя Провидица.

Король Бенедикт Кастор.

Он кивнул мне в знак приветствия, одарив лучезарной мальчишеской улыбкой. Дрожащего юнца и след простыл – теперь король, несмотря на ужасающие предзнаменования, которые открылись ему через мои грезы, выглядел совершенно расслабленным.

– Прорицания – это невероятно, – сказал он. В руках король держал большую флягу, которую не успел спрятать за спиной. – Благодарю тебя.

– Всегда… рады, – пробормотала я. Возможно, он напился. Ни один трезвый человек на его месте не скалился бы так глупо. Я обернулась к Мод. – Я не бродила в темноте. Я просто шла. Потому что я здесь живу. А вы – наши гости.

Полуголый рыцарь сполз со стола. Я смотрела ему в лицо, упрямо не спускаясь взглядом ниже. Ни на четко очерченные кубики живота, ни на косые мышцы пресса, ни на темную дорожку волос, что тянулась от пупка вниз…

– Наверное, это нечто особенное, – он приоткрыл рот и выпустил дым, – быть Провидицей.

Судя по его голосу, он считал иначе.

– Быть Провидицей – это честь. Как и быть тем, для кого провидят. Ты бы понял это, если бы удосужился посетить церемонию.

– Ты заметила мой уход, верно?

– Трудно было не заметить, ты ведь целое представление в соборе устроил.

Мод кашлянула. Рыцарь покосился на нее, и они обменялись взглядами, смысл которых я не сумела разгадать. И тут я увидела то, что упустила, когда он сидел ко мне вполоборота. Причину, по которой на нем не оказалось туники.

Вздувшиеся болезненные кровоподтеки украшали правую сторону тела рыцаря. На коже темнели пятна – у него было сломано по меньшей мере одно ребро.

– Что случилось? – выпалила я.

Он посмотрел на свой бок, а потом на меня – сквозь очередные клубы дыма.

– Ничего, о чем тебе стоило бы тревожиться.

Король Кастор выдавил смешок.

– Тебе что-то нужно, Провидица? Может, воды? – Он торопливо пересек трапезную и водрузил флягу, которую прятал за спиной, на стол рядом с потрепанной книжицей; содержимое сосуда глухо булькнуло.

В воздухе повеяло знакомым запахом.

Я втянула его носом, словно собака. Мне был известен этот проклятый запах! Он поднимался из фляги и расползался по комнате. Там было не вино, как я предположила, он не бил в нос, подобно дыму от веточек, а источал сладость. Прелость. Словно гниющие цветы.

Вода из родника Ашлина.

Полуголый рыцарь пристально взглянул на меня.

– Провидица?

В животе ухнуло. Желчь, которая, как мне казалось, вся выплеснулась на пол собора, снова подкатила к горлу; я хотела бы отплатить рыцарю за дерзкие речи иначе, но прижала руку к животу, согнулась пополам и извергла содержимое желудка прямо ему на сапоги.

И я побежала.

Толкнула плечом Мод, та встревоженно рявкнула «Какого хрена?!» и попятилась. Я задела ее латный наплечник и умчалась в ночь – во тьму босиком по траве, выскочила на каменную тропу и понеслась к домику, где жила с другими девушками.

Я уже почти добралась до цели, когда услышала позади шаги.

– Провидица!

Я не обернулась.

– Провидица!

До двери оставалась всего пара десятков шагов, меня от нее отделяла лишь хлипкая деревянная калитка. Я ухватилась за штакетину и принялась нашаривать засов. Тот уже со скрипом поддался…

Но сбоку от меня показалась рука и прихлопнула калитку намертво. Я опустила взгляд: стало ясно, почему он так долго меня догонял.

Он снял сапоги. Те самые, на которые меня столь непочтительно вывернуло.

Не просто так нас, Провидиц, держали вдали от посторонних взглядов после Прорицания. Для нашего положения было недопустимо в немощи показываться людям. Нельзя выдавать, как нам дурно после грез о знамениях. Никто не знал, как нас тошнит от воды из родника Ашлина.

А мне пришлось показать свою слабость перед этим ослом – и все тело мое вспыхнуло от стыда.

Я повернулась. Рыцарь стоял сразу за мной.

– Отойди! – резко велела я.

Он посмотрел на мой покров, на меня, словно я была ядовитой змеей. Завороженно – и с отвращением. Мы стояли очень близко, и я разглядела, что он курил: нечто похожее на веточку – тонкую, узловатую, не длиннее моего среднего пальца. Он приложил ее к губам, убрал руку с калитки и сделал три шага назад.

Все равно слишком близко. Его нагота…

– Одеться не мог?

Рыцарь скользнул взглядом по моему телу и тут же отвел глаза. Запрокинул голову и выпустил дым изо рта в небо.

– То же самое можно сказать и тебе.

Я оглядела свое мокрое ритуальное одеяние, тонкое и облегающее тело.

Распутник!

– Почему у короля во фляге была вода из родника?

– Не понимаю, о чем ты.

– Я учуяла запах.

– Уверена, что пахло не от тебя? Ты насквозь провоняла Ашлином.

Рыцарь был высок, но сутулился. Колени чуть согнуты, сам подался вперед с лениво опущенными плечами, словно ему тяжело было стоять выпрямившись во весь рост.

– Все это время ты провела в соборе?

– А что?

– Бенджи захочет узнать.

– Кто?

– Бенедикт Кастор. – Он раздраженно прищурился. – Король.

Ну и наглец этот рыцарь! Возможно, король не обладал таким влиянием, как матушка или даже Провидицы, но заслуживал, чтобы его величали «сиром» или «Его Величеством». А не каким-то там легкомысленным «Бенджи»!

У меня вдруг заурчало в животе.

– Да. Я была в соборе.

Взгляд рыцаря, выражение лица было сложно истолковать. Бездонные темные глаза, которые изучали меня, поглощали лунный свет и его же отражали. Я поняла лишь одно: ему не нравится мой покров. Он поглядывал на него, хмурился, затем смотрел куда-то поверх моей головы, словно предпочитая беседовать с воздухом, а не с наполовину скрытым лицом.

– Тебя рвет из-за крови или из-за родниковой воды?

– Не твое дело.

Он снова затянулся веточкой, а потом предложил ее мне.

– Держи.

– Что это?

– Окаменевший праздноцвет. Прогоняет тошноту. Поправит самочувствие.

Я недобро улыбнулась, скользнув взглядом по синякам у него на боку.

– Похоже, это не мне тут требуется поправить самочувствие. Разве что после нашего разговора.

Он улыбнулся в ответ – столь же недобро. Зубы у рыцаря были белые, все прямые, кроме трех нижних впереди, немного кривоватых. Словно нестройный ряд светлокожих солдат. Я вдруг подумала: если бы он меня укусил, след вышел бы ни на что не похожим.

Ну и жуть в голову лезет!

– Тогда от тошноты. – Он выпустил дым через ноздри и снова протянул мне веточку. – Или это дурное предзнаменование – курить под серебряной луной?

– Не все в этом мире – предзнаменование.

– Меня-то не дури. Куда ни пойдешь в этом гадском королевстве – везде только и слышишь, как упала монета, да пролились чернила, потекла вода, зазвенел колокольчик или, будь она проклята, порвалась нитка. – Рыцарь покачал головой и сухо рассмеялся. – В Ашлине ловко все устроено. Каменные реликвии, что принадлежат Вещим, с виду заурядные, но их предсказания туманны. Поле для ошибок и неверных толкований настолько широко, что моя кобыла подохла бы с голоду, пытаясь пересечь его из конца в конец. И все же этот собор, эта священная земля – единственное место во всем Трауме, где люди обретают уверенность, что их потраченная на поиски знамений жизнь прожита не зря. И платят за это монетами, заработанными тяжелым трудом.

Его непочтительное высказывание как громом пронзило воздух. У меня вспыхнули щеки. Рыцари должны искоренять такое богохульство в поселениях, а не взращивать в собственных рядах. За все десять лет в Ашлине никто не осмеливался говорить со мной подобным образом. Каков подлец! Он недостоин своего звания. Я поняла это с первого взгляда – он был грубым. Порочным.

Самым мерзким рыцарем во всем Трауме.

Я вся ощетинилась.

– Это не пустая трата. Прорицания избавляют людей от мук, которые несет неизвестность. Знать, что тебя ожидает что-то хорошее или плохое, – словно заглянуть в будущее. Вещие боги творят свою магию. Как и я. – Я оперлась на калитку и забрала у него веточку. – Так прояви, мать твою, хоть немного уважения.

Он уставился на меня, глаза его так потемнели, что зрачки слились с радужкой. Когда он заговорил, низко и хрипло, казалось, будто говорят двое одновременно: один голос – теплый и бархатный, другой – глухой, словно камни перетирают в щебень.

– Как тебя зовут?

Я поднесла веточку к губам и осторожно вдохнула.

Дым, острый и горячий, обжег горло.

– А тебя?

– Родрик Миндашес. – Он поморщился, будто взял не ту ноту на скрипке. – Рори.

У меня заслезились глаза. От дыма зудело глубоко в груди. Начался неудержимый кашель. Я прикрыла рот рукавом и прочистила горло. Рори улыбнулся уголком рта.

– Шестая.

Он удивленно вздернул брови.

– Шестая…

Ого… У меня закружилась голова. Тошнота в животе вдруг ослабла. Еще одна затяжка – и тянущее ощущение исчезло без следа. Вторая – и пустота в конечностях сменилась обволакивающим теплым туманом…

– С тебя довольно. – Рори вытащил у меня изо рта веточку, от которой мало что осталось. Подхватил ее нижней губой, затянулся сам и выбросил на тропинку.

– Шестая – это порядковый номер, а не имя.

– Нам не дозволяется произносить наши подлинные имена.

– Как и глаза показывать? – Он покосился на мой покров. – Для чего это, кстати? Похоже, никто не знает.

Я плотно сомкнула губы.

– Секрет, выходит. – Он кивнул. – Полагаю, такого же рода, как и тот, почему никому, кроме святых Провидиц, не дозволено пить воду из источника в соборе.

Я вспомнила флягу в руках короля Кастора.

– Такое уже пытались проделать. Всего несколько лет назад один торговец с Ярмарки Коулсона отчаянно возжелал сам увидеть Вещих, он ринулся по нефу и принялся хлебать из родника, что твоя свинья из корыта. Горгульи треснули его по голове и выволокли во двор. Никаких грез он, разумеется, не увидел, зато наблевался до слез. Так что передай своему королю – пусть пьет себе на здоровье краденую воду. Только сам береги сапоги.

Рори нахмурился, а я пожала плечами.

– Грезы приходят лишь к Провидицам, – сказала я.

– Но кто такие Провидицы на самом деле? Сиротки-подкидыши? – Он окинул меня взглядом с ног до головы. – Матушка лишает вас имени, лица, одежды, различий и примет – заточает в стенах собора, где вам суждено пить кровь, тонуть и грезить. Вы разбираетесь в Вещих богах и их знамениях, учитесь смотреть на всех свысока, но не ведаете, что на самом деле творится в поселениях. Не имеете представления о подлинном Трауме, который ждет вас по окончании службы – а судя по твоему возрасту, осталось уже недолго. – Рыцарь причмокнул и ухмыльнулся, причем весьма недружелюбно. – Осторожнее, Номер Шесть. А то кто-нибудь обвинит вас, что вы тут, на этом богами проклятом холме, слишком уж весело проводите время.

Шею обожгло жаром. Да как он смеет!

– Придержи язык, не то я его вырву! Я служу богам. А ты – мальчишке-королю, который получил пять дурных знамений. Не тебе меня упрекать.

Резко – так, что под ногами взметнулся щебень, – я развернулась, щелкнула засовом калитки и потопала к нашему дому.

– А извиниться за мои сапоги ты не желаешь? – крикнул Рори мне вслед.

Я снова повернулась к нему, чтобы накричать – или швырнуть камнем, но Родрик Миндашес уже показал мне спину и зашагал прочь. Мрак рисовал тени на его широких плечах.

– Это была честь для меня, Провидица! – бросил он через плечо.

Всю ночь я не сомкнула глаз, кипя от ярости.

Глава четвертая

К примеру, шантаж

Наступил рассвет; в окнах дома Провидиц жалобно завывал ветер. На высоком холме, как и во всем Трауме, вечно гуляли ветра. Я невольно задумалась: во всех ли поселениях они стонут так горестно?

Хлопнула входная дверь, и в спальню донеслись голоса; лестница разразилась привычной скрипучей песней.

– Я все еще считаю, что его следует оскопить.

Я улыбнулась.

Когда я вчера пришла, постели Первой, Третьей и Четвертой были пусты. Они прогуляли всю ночь и наконец притащились в большую спальню, где мы обычно спали вшестером. Девушки сбросили плащи; в своих мятых белых платьях они походили на мешки из-под муки. Четвертая размахивала руками, гневно раздувая ноздри.

– Уж он это заслужил!

Я села на кровати и потянулась, закинув руки за голову.

– Кого это мы собрались оскопить?

– Даже не спрашивай, – простонала Третья, плюхнувшись на свою кровать.

Четвертая повернулась ко мне, театрально вздохнув.

– Он женат. Уэнтворт женат.

– А Уэнтворт – это?..

– Рыцарь, который вчера просто умолял уделить ему внимание. Само собой, я улизнула тайком встретиться с ним…

– И нас за собой потащила, – зевнула Первая, рухнув на тюфяк рядом со мной. Короткие каштановые волосы торчали во все стороны. – Она в ярости, поскольку мой рыцарь сказал мне, что у ее рыцаря дома жена и двое мелких отпрысков.

– Мерзавец как-то забыл об этом упомянуть, пока тыкался ртом у меня между ног, – проворчала Четвертая, со злостью заплетая волосы в косу.

Проснулись Вторая и Пятая, уселись на кроватях, потирая глаза.

– Первый в истории мужчина, который соврал о своем брачном статусе, подумать только, – буркнула Вторая, откидывая одеяло, чтобы Третья могла прилечь рядом с ней на их общую постель.

– Он же рыцарь! – Щеки Четвертой еще больше разрумянились от гнева. – Как там звучит их девиз? «Погнутся доспехи, сломается меч – но я не сверну с пути чести». – Она прошагала в другой конец комнаты, где стоял маленький деревянный столик с треснувшим зеркалом, и уселась на его край. – Они же должны блюсти кодекс! Ну там, являй доблесть в любви, вере, ратном деле – и все такое.

– Разумеется, рыцари должны блюсти кодекс. – Первая потерла глаза. – И главный закон в нем – никогда не упоминать о женах. Дальше идет…

– Не разговаривать с набитым ртом, – подсказала я.

Пятая хохотнула, опрокинулась на постель и тут же сладко засопела.

Четвертая уставилась на себя в зеркало, натянуто улыбнувшись.

– Ну почему нам приходится прятаться, чтобы хоть немного развлечься? Бесит. Вот и тянет к нам всяких несусветных балбесов. – Она нашла взглядом Первую в отражении. – Твой-то хоть ничего оказался?

Та пожала плечами.

– Он все разглагольствовал о семейной мануфактуре в Шехте. Пришлось поцеловать его, чтобы заткнулся, тогда стало немного лучше.

Только горгульи выходили из Ашлина в Траум по поручениям матушки. Провидицам не дозволялось принимать в своем доме посетителей и, уж конечно, не дозволялось покидать собор до истечения десятилетнего срока службы.

Однако не все мы воспринимали эти правила столь уж серьезно.

Если нам хотелось с кем-то развлечься, пару легко было найти. Гостей в Ашлине хватало с избытком, а холм был огромен. Почему бы не возлечь с кем-нибудь на траве? Девушки поотважнее – не я, разумеется, а Четвертая, Третья и иногда Первая – даже изредка умудрялись улизнуть и прокрасться по дороге в лощине на Ярмарку Коулсона, чтобы провести там нечестивую ночку. Однако для всех нас было важно скрывать от незнакомцев, с которыми мы делили ложе, не только наши глаза, имена и слабость после ритуала, но и наши сердца. Нас должен был окружать ореол загадочности, которого требовал наш дар, – ведь мы Провидицы, почитаемые и подвластные взорам, но остающиеся непостижимыми.

На людях – Провидица, наедине – человек. Первый незнакомец, с которым я возлегла на траве, был молод и столь же неопытен, как я, и мы потратили куда больше сил, стаскивая с него дублет, чем на все, что случилось потом. Второй целовал меня под платьем так искусно, что я решила, будто влюбилась, – но затем он попытался снять мой покров, несмотря на запрет, и весь пыл у меня угас.

Третий подвернулся больше года назад – мужчина из свиты короля Авгура, воплощение того, каким должен быть рыцарь. Не помню его имени, однако он был опытен, почтителен и точно знал, как ко мне прикасаться. Рыцарь опустил меня на траву, а я лежала неподвижно, ожидая почувствовать то, о чем болтала Четвертая: как рассудок отступает перед желанием. Нежность и миг маленькой смерти, что за ней следует.

Но этого так и не случилось.

Потом рыцарь отодвинулся, словно понял: вышло плохо. От осознания, что я была для него задачей, – с которой он к тому же не справился, – мне стало гадко, и я перестала водить незнакомцев на склон холма. Я убеждала себя: лучше оттачивать качества, приближающие меня к богам, чем те, которые делают человеком, – пусть даже в глубине души, в самом уродливом ее уголке, я опасалась, что выбрала первое, поскольку не представляю, как быть простой смертной. Я была самой покорной Провидицей, лучшей в глазах матушки – безупречной дочерью Ашлина. Но когда дело касалось мирских радостей, уязвимости или даже простого веселья, я становилась жалкой неудачницей.

О чем накануне ночью мне так любезно напомнил Родрик Миндашес.

– Кстати, о рыцарях и неподобающем поведении, – сообщила я сестрам, – вы не поверите, с каким мерзавцем я вчера…

Дверь распахнулась. В дом, поднимая пыль тяжелыми шагами, вошли две горгульи, соколица и волчица.

За ними следовала матушка. Она цокнула – коротко и недовольно, словно знала, какую недостойную беседу прервала, и хотела избавиться от самих воспоминаний об этом.

– Что ж… – Она сплела затянутые перчатками пальцы. – День вчера был весьма богат на события.

Мы дружно вздохнули.

– Пять плохих знамений. – Первая покачала головой. – Бедный король Кастор.

– Его только что выбрали рыцари. Знать в поселениях обязательно захочет с ним повидаться. – Вторая напряженно выпрямила спину, словно ученица, что жаждет впечатлить наставницу. – Как им уважать сюзерена, которого не одобрили Вещие?

Матушка вошла в комнату. Выбрала среди прочих мою постель и, присев рядом, принялась распутывать узлы у меня в волосах.

– Не тревожьтесь о мире за этими стенами. Короли приходят и уходят. Бенедикт Кастор не стоит уважения и даже упоминания. Местечковые распри и королевские указы не касаются Ашлина. – Она напомнила наш девиз: – Мечи и доспехи – ничто перед камнем.

Нам оставалось лишь с ней согласиться. Но я не могла выкинуть из головы слова Родрика распроклятого Миндашеса.

Вы разбираетесь в Вещих богах и их знамениях, учитесь смотреть на всех свысока, но не ведаете о том, что на самом деле творится в поселениях. Не имеете представления о подлинном Трауме, который ждет вас по окончании службы…

Матушка закончила расчесывать мои волосы.

– Через час Врата откроются для жаждущих Прорицания. Первая, Вторая, Третья – наденьте свои облачения и приходите ко мне в собор. Четвертая, Пятая, – ее голос потеплел, – Шестая. Приступайте к своим обычным обязанностям. Присоединитесь к службе после двенадцатого удара колокола.

Она прикоснулась ладонью к моей щеке, затем подошла к остальным девам и проделала то же самое, одаривая всех нас лаской. А после удалилась, прихватив горгулий.

– Больше не пойду с тобой на всю ночь, Четвертая. – Первая поднялась на ноги. – Я будто выжатая тряпка…

Я спрыгнула с кровати, натянула сорочку и платье и едва не сбила с ног Первую, пытаясь успеть к двери раньше нее.

– Я кое-что придумала!

– Желаешь окунуться вместо меня? – пробормотала Третья. – Отлично. Я согласна.

Я сделала глубокий вдох, окончательно проснувшись.

– Сколько еще нам осталось служить?

– Пару месяцев приблизительно, – ответила Пятая.

– Сорок девять дней, – поправила Вторая.

Я продолжила:

– Матушка велела не тревожиться о мире за оградой собора, но наши десять лет в Ашлине почти окончены. Я хочу узнать, каково там, снаружи. Я… – Было неловко предлагать нарушить правила. Возможно, та веточка уничтожила мое здравомыслие. – Я хочу покинуть холм.

Я почти ощутила, как сестры под своими покровами сверлят меня взглядами.

– Улизнуть на прогулку? – недоверчиво спросила Пятая. – Всем вместе?

– Ну и ну! Любимица матушки пустилась во все тяжкие, – хлопнула в ладоши Четвертая. – Я же вас годами на это подбивала, злючки вы эдакие! Предлагаю отправиться в Коулсон и покутить как следует! – Она радостно спорхнула со стула. – Я готова! Идемте прямо сейчас.

– Не торопись сбрасывать панталончики, – возразила Первая. – Мы обязаны присутствовать на Прорицании, не то матушка пошлет за нами горгулий.

– Тогда отправимся, как стемнеет.

– Хочешь уйти ночью? – Пятая, переполошившись, замахала руками. – А как же спрайты? Или воры, или – ну не знаю, ненастье? А вдруг грянет дождь?

– Люди то и дело покидают Ашлин на закате и отправляются в Коулсон, но спрайты их не трогают, – заявила как всегда практичная Вторая. – Значит, и нам ничто не помешает. Если встретятся воры – пожалеют, ведь у нас нет ничего стоящего. Ну, а если разразится дождь, тем лучше: плащи с капюшонами скроют наши лица. – Она многозначительно посмотрела на Пятую. – Еще опасения имеются?

– Да! Точно! – бойко закивала Четвертая, словно это она привела решающие доводы.

Первая по-прежнему не отрывала от меня взгляда.

– Не в твоих привычках нарушать правила, Шестая.

Я не повела и бровью.

– Я тоже умею повеселиться.

– А кто сказал, что нет?

Пятая все еще хмурилась.

– Да ладно! Шесть странных женщин в плащах – нас кто угодно узнает. А вдруг нас припрут к стенке и потребуют снять покровы? – Она обхватила себя руками. – Без сопровождения идти опасно.

– А мы возьмем с собой горгулью, – возразила Четвертая.

– Уж они-то не бросаются в глаза, – пробормотала Третья.

Я выглянула в окно, посмотрела на покатую крышу постоялого двора.

– Не спешите. Возможно, мы найдем провожатых.

Я поспешно сбежала по лестнице, выскочила на улицу, в утреннюю прохладу, и нос к носу столкнулась с горгульей-нетопырем.

– А, Бартоломью! Сегодня ты уже не зеленая как полотно. Я принес тебе орудия. – В лапах у него были молоток и резец, он тут же сунул их мне. – Пошли, пошли. Матушка велела починить южную стену.

– Правильно говорить – белая как полотно. – Я заглянула ему за плечо. – Король с рыцарями еще не уехали?

– Увы, нет. Трапезничают.

– Вот и славно!

Оставив его на тропинке, я сжала в кулаках орудия и отправилась на поиски самого мерзкого рыцаря во всем Трауме.

В час завтрака дверь в трапезную стояла открытой. Рыцари разбились на группки и поглощали еду с жестяных тарелок. Кое-кто успел облачиться в доспехи – или же и вовсе не удосужился их снять.

При моем появлении один из вояк подавился куском ржаного хлеба. Он толкнул локтем соседа и по столам прокатился опаляющий шепот: «Провидица!»

Головы повернулись ко мне, разговоры умолкли.

Я, нахмурившись, оглядела толпу и вошла. Внутрь набилось много народу – люди сидели за столами или стоя ожидали своей порции. Несколько рыцарей собрались у камина, но никто не околачивался рядом с горгульей-кошкой с человеческими руками, которая готовила еду на огне.

Я обвела помещение взглядом. Один из деревянных столов был отодвинут в дальний угол трапезной. За ним, между Мод и королем, кривя рот в глумливой ухмылке, что с каждым мигом становилась все более знакомой, сидел Родрик Миндашес. Тот поганец.