Рыцарь и мотылек

Мотылек

Небо уже полыхало розовым, когда я, облаченная в ритуальное одеяние, шагала по дорожке. Остальные Провидицы еще спали. Мы вернулись с Ярмарки Коулсона под утро, с грязными и гудящими от танцев ногами, но я не сомкнула глаз.

Мне надлежало быть в соборе.

Легкомыслие прошлой ночи испарилось. Единственной музыкой, что пела во мне теперь, был звук моих собственных шагов.

– Я все еще не постиг, зачем ты подняла меня так рано, Бартоломью, – ворчал шедший рядом со мной нетопырь. – Тебе ведомо, как я дорожу своим сном. Если от изнеможения я буду груб весь день, то не несу за это ответа.

Чуть ранее я прокралась в его жилище, положила руку на плечо и растолкала. Он завопил так громко, что задрожали ставни; остальные горгульи, бурча и ворочаясь, наблюдали, как я тащу нетопыря на улицу.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я. – С Прорицанием.

Двери собора Ашлин были заперты – будто захлопнулась темная, зияющая пасть. Я распахнула их, петли заскрипели – протяжнее и громче, чем вопль горгульи.

Мы прошагали по коврам в погруженный во мрак притвор и принялись ждать Рори.

– Любопытно, – произнес истукан, – где же матушка? Разве она не всегда следит за Прорицаниями?

Я заломила руки под складками своего одеяния.

– Я договорилась об этом Прорицании при не совсем обычных обстоятельствах. Не стоит сообщать матушке.

Я думала, он меня отчитает. Возможно, даже задерет нос и удалится прочь. Но нетопырь лишь фыркнул и плюхнулся в одно из крепких кресел орехового дерева.

– Ну и хорошо. Порой, Бартоломью, она кажется сущей стервой.

– Горгулья!

– Я лишь изрек то, что лежит на сердце. Кто обвинит меня за это?

– Например, сама матушка. – Я скрыла улыбку – настроение у него, кажется, улучшилось. Он смотрел, как я расхаживаю по притвору.

– Хочешь, я расскажу тебе историю?

Я замерла.

– Что?

– Когда Провидицы больны или встревожены перед Прорицанием, вы рассказываете друг другу истории о том, что совершите, покинув Ашлин.

– Не знала, что горгульи нас слушают.

– Я слышу и замечаю многое, Бартоломью. Я самое наблюдательное создание из известных мне.

– Бессмысленная затея с твоей стороны – рассказывать мне о жизни за пределами Ашлина.

– Почему?

– Потому что ты никогда не жил за его стенами. И никогда не будешь там жить.

Он нахмурился, словно прежде не задумывался об этом.

– Как и ты.

– Но я уйду. Мы все уходим. Наш срок службы закончится, матушка приведет новых сирот, чтобы прорицали вместо нас. Ты ведь сам знаешь.

– Знаю.

Ничего себе. Да он огорчился. Нижняя губа задрожала, и кончики крыльев – тоже. Нетопырь сжал кулаки и закрыл ими глаза. Я задумалась – неужели бедняга так же печалится каждые десять лет, когда уходят старые Провидицы и появляются новые? Произошла смена караула – и он уже заливается слезами.

– Ну все, все. – Я присела в кресло с ним рядом. – Расскажи мне историю.

Он молчал, упрямец. Но потом тихо начал:

– Рассказать историю – значит, чуточку солгать, верно? Я знаю лишь одну историю… С трагическим началом и безрадостной, бесконечной серединой.

Он перестал всхлипывать, повисло тягостное молчание. Небо уже светлело, птицы возвещали о наступлении дня.

– Я велела Миндашесу встретиться со мной здесь на рассвете. – Я в ярости выковыривала грязь из-под ногтя. – Думала, он захочет поскорее отбыть наказание и освободиться от своих обещаний.

– Что за наказание?

– Я опрокинула его на землю, и теперь он должен пройти Прорицание.

– Легко обделался.

Я сморщила нос.

– Надо говорить «легко отделался».

Истукан не обратил на мои слова внимания.

– Сам-то он тяжелый?

– Как конь, негодяй эдакий.

– Тебе не доводилось поднимать коней, Бартоломью.

– Нет. Зато я подняла множество камней. Я же вытащила тебя из той норы у западной стены, помнишь? – намекнула я. Он тогда жаловался на грызунов-вредителей, угодил ногой в яму в земле и расхныкался там. Я изо всех сил, кряхтя и постанывая, старалась его освободить, а когда наконец добилась успеха, он разобиделся еще больше.

– Что-то я такого не припоминаю. – Нетопырь соскочил с кресла на пол. – Что ж, раз он опаздывает, пойду-ка я займусь своими обязанностями. Хотя, конечно, возиться с тобой – тоже та еще работенка.

Он заковылял по нефу, но замер в конце ковровой дорожки. Его скрипучий голос стал тихим – совсем как у ребенка.

– Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю, Бартоломью. Вот бы мы жили в одной из тех сказок, что ты рассказываешь Провидицам. Тогда бы все сложилось иначе – для тебя и для меня.

С этими словами нетопырь скрылся, оставив, как это часто бывало, меня раздумывать над тем, что же он имел в виду.

В распахнутую дверь собора проникал свет восходящего солнца. Я уставилась на свои босые ноги, переплела пальцы на коленях, сминая тонкий шелк священного одеяния. Не в силах усидеть на месте, встала, потрясла одной ступней, другой, потом руками, пытаясь выплеснуть из себя предвкушение, как мыльную воду из ведра.

– Волнуешься, Провидица? – спросил голос позади. – Мне стоит поберечь сапоги?

По загривку побежал холодок. Я не стала оборачиваться.

– Удивлена, что ты вообще сдержал слово и явился.

– Счастлив тебя разочаровать.

– Если не возражаешь, Миндашес, нам лучше не разговаривать. Я устала, – проговорила я. Его взгляд жег мне спину.

– Кто хочешь устанет, доведись ему жить под гнетом этих стен.

Я обернулась. Позади меня, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, стоял закованный в доспехи Рори – словно образец воина. Следы угля вокруг его глаз размазались, будто он тер их, но сам взгляд был непоколебим. По морщинам у него на лбу – глубоким, недовольным заломам – я поняла, что ему здесь так же неприятно находиться, как и мне.

– Почему ты стал рыцарем, обязанным чтить Вещих богов, – спросила я, – если даже не веришь в них?

– Я верю в Вещих богов ничуть не меньше твоего. – На скулах у него заиграли желваки. – Просто не доверяю им.

От алтаря донесся голос нетопыря.

– Если вы желаете совершить Прорицание до того, как стер… простите… до того, как заявится матушка, советую поторопиться.

Я направилась вперед по проходу. Мой помощник стоял на своем обычном месте с крайне самодовольным видом, выпятив грудь колесом. Он подал мне лапу, помогая забраться в купель.

Вода была холодной, ее затхлая сладость душила. Рори стоял напротив горгульи, уже не вытянувшись по-воински, а ссутулившись, и разве что не закатывал глаза.

– Что ты желаешь узнать из грез Провидицы? – спросила я его, старательно подражая решительному тону матушки.

Он фыркнул.

– Нечего тут узнавать.

Вот дурень!

– Ладно. Ох… – У меня екнуло сердце. – Проклятье! Я забыла нож.

Послышалось фырканье горгульи.

– Это уже само по себе дурное предзнаменование.

Взгляд Рори забегал между нами.

– Что-то не так?

– Мне нужна твоя кровь, болван.

– Это же просто часть представления?

– Если это важно для меня, то это не просто представление.

Рори замер. Он медленно поднес руку ко рту и прикусил подушечку большого пальца.

На коже расплылось алое пятно. Рори посмотрел на свой окровавленный палец, затем – на мои губы.

– Хватит?

– Сойдет. – Нетопырь взмахнул лапой. – Продолжай.

Но Рори медлил. Он ждал. Когда до меня наконец дошло, почему вода в роднике перестала казаться такой холодной.

Позволение. Вот чего он от меня ждал.

Я кивнула на его окровавленный палец.

– Давай же.

Рори нахмурился, меж бровей залегла складка. Он протянул руку, я взяла ее – его кожа на ощупь была шершавой и теплой – и поднесла ко рту.

– Какое имя, обагренное кровью, ты назовешь Вещим богам? – прошептала я.

– Меня зовут Родрик Миндашес. – С поразительной нежностью Рори прижал окровавленный палец к моим губам. Шумно выдохнул, и гулкое эхо пронеслось под сводами собора. – А тебя?

Шершавый палец скользнул по моим нижним зубам. На вкус – соль и медь, но крови было так мало, что я не стала глотать. Рори коснулся кончика моего языка, побуждая к ответу, который так и просился наружу. Я чуть не сказала – Сибил, имя, что таилось во мне, будто древний камень на дне глубокого, темного колодца. Когда-то меня звали Сибил Деллинг.

Но я промолчала. Вместо этого я погрузилась в воду. Устремила взгляд на витражи над головой.

– Я готова, горгулья.

Каменный истукан улыбнулся. Помедлил.

– К чему готова, дорогая моя?

– Утопи меня.

Его улыбка исчезла.

– Это может совершить лишь матушка.

– Потому я и попросила тебя ее заменить.

– Нет. Я не стану. Возможно, тот негодяй согласится…

– Нет! – Голос Рори хлыстом прорезал тишину собора.

– Горгулья! – прикрикнула я. – Ты годами на это смотрел. Послушайся хотя бы раз.

Он задрожал, но все же подчинился. Истукан медленно возложил каменную лапу мне на ключицу. Матушка на его месте произнесла бы положенные слова: «Да будешь ты свидетелем чудес Вещих богов. Учеником их пророчеств. Лишь гостем, что стоит у врат их величия».

Но он только печально сказал:

– Жаль, что все не сложилось иначе. – И погрузил меня в родник. Когда я взглянула наверх сквозь мутную воду, облик Рори пошел рябью. Он поджал губы, в темных глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

Я захлебнулась водой. Забилась в роднике. Мучительная боль поглотила меня, затем я поглотила ее, пока не осталось ничего, ничего…

Кроме грез.

Я стояла обнаженная в том бледном, пограничном пространстве, что походило на Ашлин, но им не было. Я смотрела на свои руки, ступни, грудь, живот и, по обыкновению, дивилась тому, как вся эта боль умещалась во мне.

Я ждала.

Ждала.

– Я здесь, – окликнула я.

В ответ донеслось лишь мое собственное эхо – слабое и по-детски беззащитное в здешней пустоте.

Я попробовала снова.

– Я пришла, чтобы совершить Прорицание для Родрика Миндашеса.

Ничего.

Я неуверенно шагнула вперед. Воздух – и камни под моими ногами – были той же температуры, что и моя кожа, словно я ступала по бескрайней бледной утробе.

Я осторожно пошла дальше. Куда – не представляла. Где-то в глубине сознания я понимала, что должна бы встревожиться – ведь я не упала в видение, не узрела каменных реликвий, знамений Вещих богов. Но мной овладело странное спокойствие, и я безмятежно отправилась дальше сквозь тусклый белый свет.

Откуда-то высоко сверху донеслись голоса. Горгулья, Рори – но они сливались в неразборчивый гул.

– Я не слышу вас, – сказала я, и искаженное эхо вернулось ко мне.

«Я не слышу вас, – передразнило оно. – Я не слышу вас!»

Краем глаза я заметила мелькнувшую тень. Обернулась.

Ничего. Я шла, и пол под ногами холодел. Темнел. Впереди свет сиял уже не так ярко. Чем дальше я уходила, тем мрачнее становилось пространство вокруг, пока свет не погас совсем, и вот наконец я оказалась во тьме.

Воздух теперь был холодным. Настолько холодным, что мое дыхание превращалось в пар. Я уже собиралась позвать снова, как сбоку что-то мелькнуло. Я обернулась.

И замерла.

Он выпорхнул из темноты, трепеща нежными крыльями. Он не издавал ни звука – даже малейшего шороха – и, рассекая мрак широкими кругами, подбирался все ближе и ближе ко мне.

Бледный изящный мотылек.

Он подлетел и завис надо мной. Затем беззвучно опустился мне на лицо и пополз вверх – на мой покров.

Я зажмурилась. Задрожала.

Мотылек вышагивал по моему покрову, цепляясь лапками за ткань. Он был таким крошечным, совсем слабым, но терпеливым. Мотылек порхал взад-вперед у меня над глазами, теребя, поддевая повязку, и вдруг…

Я ощутила, как она спадает. Когда я открыла глаза, то смотрела уже не сквозь газовую ткань, а сквозь тонкие, с прожилками, крылья мотылька.

Тьма вокруг изменилась. Мир за крыльями мотылька наполнился красками, и у меня перехватило дыхание. Я словно парила птицей над всем Траумом, передо мной предстали уголки, которых я прежде не видела, все пять поселений королевства. Вот горная гряда Ярых Пиков, вот оживленные улицы Шехта, вот желтые березы Звенящего Леса, вот покрытые розовыми цветами Утесы Беллидина. Как ярок был Траум, как безупречен, словно красота его была вечной. Словно ему не может прийти конец. А потом…

Ашлин.

Одинокий и серый, он возвышался на холме за своей стеной и смотрел на меня глазами из витражей. Только теперь пять статуй во дворе были не каменными.

Они обернулись людьми, и каждый из них держал в руках собственную реликвию.

Монету.

Чернильницу.

Весло.

Колокольчик.

Грузи́ло.

У входа в собор стояла шестая фигура; голову ее, как и у остальных, скрывал капюшон. У нее не было каменной реликвии – ее ладони оказались пусты, а руки раскинуты широко, она словно манила меня к себе. Словно ее реликвией был сам Ашлин.

Видение за крыльями мотылька заколебалось. Исчезло. Теперь передо мной предстал храм изнутри. Неф, скамьи и витражи.

Мрачный, источающий зловоние родник.

Мотылек взмахнул крыльями, и я начала различать в воде лица.

Матушку с покровом на глазах и горгулий. Мужей в доспехах и с коронами – должно быть, королей прошлого. Полчища жителей Траума, выстроившиеся у подножия холма в ожидании Прорицания.

Я увидела Провидиц. Юных дев с тонкими покровами на глаза. Затем мотылек взмахнул крыльями снова, и лица Провидиц, их руки, ноги, тела – исказились. Скривились, изломались, приняли ужасающие, уродливые формы. Они кричали, мучаясь от боли, голоса их были подобны ветру – протяжному, скорбному и безжалостному.

Я прикрыла рот ладонью.

– Прошу, хватит!

Они исчезли, а с ними и видение родника. Я снова осталась одна в темноте. Мотылек махал крыльями у меня перед глазами, обдавая лицо потоками воздуха.

И тогда мое тело пронзила боль, какой я не знала прежде. Словно я опять тонула, но в тысячу раз хуже. Боль неизбывная. Всепроникающая. Абсолютная.

– Мечи и доспехи, – прозвучал голос, – ничто перед камнем.

Я рванулась, задыхаясь.

Я лежала на церковной скамье, высоко на стене в окне-розетке еще светилась заря. Рори исчез. Рядом – только горгулья.

– Весьма любопытно, Бартоломью, – задумчиво промолвил нетопырь, который наблюдал за мной. – Весьма любопытно.

– Что случилось? Разве… – Я прикоснулась рукой к покрову – тот промок, но по-прежнему оберегал мои глаза. – Что ты слышал?

– Ровным счетом ничего.

– Я не говорила?

Он медленно моргнул.

– Возможно, Вещие боги отвратили от тебя свой лик.

– Где Миндашес?

– За ним приехали король и рыцари. Должен признаться, это такое облегчение. – Он содрогнулся. – Есть в рыцарях, в их неотступном яростном стремлении к добродетели, нечто поистине омерзительное…

Дальше я не слушала – побежала прочь из собора, едва сдерживая тошноту. Спотыкаясь, неслась по ковру, по щебню во дворе, по траве. Я домчалась до яблоневого сада, а затем оказалась у стены.

Там, наверху, белыми свечами на фоне синего неба, стояли Провидицы. Они обернулись, почуяв мое приближение, и Первая с Четвертой помогли мне подняться.

Я не спросила, почему они не в постели. Я знала – Провидицы пришли посмотреть.

Королевский кортеж уже спустился до середины холма. Я вглядывалась в сверкающие доспехи, искала, искала…

Вот! Впереди, скачет между королем Кастором и Мод. Темные волосы. Широкие плечи…

Рори.

Он обернулся, сурово хмурясь, и посмотрел на собор позади. Глянул на стену и Провидиц. Нашел меня, и его взгляд застыл, а складка между бровями стала еще глубже.

Вероятно, я могла бы позвать его назад. Спросить, что он знает о шестом Вещем боге – Мотыльке – и почему тот посетил мои грезы.

Но Рори уже отвернулся, пришпорил коня и поскакал прочь, затем дорога совершила поворот, и рыцарь скрылся в зелени.

– Какие чудесные дни они нам подарили, – произнесла Четвертая, чьи черные локоны развевались на ветру.

– Почти что стоят бессонных ночей, – пробормотала Третья, зевнув. – Почти.

– А что насчет твоего рыцаря? – Первая положила руку мне на плечо. – Занятным вышло пророчество?

Мотылек. Ожившие статуи во дворе. Искореженные, стонущие Провидицы.

– Я… – слова застряли у меня в горле, – не знаю. Я не сумела прочесть знамения.

Брови Первой поползли вверх. Я попыталась отшутиться.

– Зря время потратила.

Я молилась, чтобы так оно и было. Чтобы сон о Мотыльке не значил ничего – чтобы жизнь вернулась в привычную колею, как всегда бывало после Прорицания. Я снова возьмусь за молот и резец, буду присматривать за стеной и грезить вместе с остальными, пока наша служба не подойдет к концу. Мы попрощаемся с Ашлином, и я забуду о Родрике Миндашесе, его непочтительности, его дурацких веточках, его насмешках. Все это обратится в ничто, станет лишь дурным воспоминанием.

Всего-навсего жутким сном.

Но жизнь не вернулась в привычную колею. Я поняла это в тот же миг, когда пробудилась на следующее утро. В доме Провидиц было холоднее обычного и тише. А Четвертая – живая, решительная Четвертая…

Пропала.

Глава восьмая

Пропала

Горгулья-нетопырь завороженно склонился к цветку маргаритки. Сорвал его. Воздел лапу к громаде Ашлина и уставился на лепестки.

– Чьи замыслы сложнее воплотить, – задумчиво спросил он, – людей, что стремятся дотянуться до богов, или богов, что желают снизойти к людям?

Я ударила молотком по куску гранита.

– Что эти замыслы перед премудростью женщин, способных достичь и того и другого?

Бах! – мой молот снова опустился на гранит. Краем глаза я видела, как на бельевой веревке полощутся на ветру одеяния Провидиц. Я обошла по кругу весь Ашлин, держась у стены и притворяясь, будто выискиваю треснувшие камни, но на самом деле я вглядывалась в траву в поисках малейшего следа, который указал бы, куда пошла Четвертая. Я пробралась сквозь заросли травы и паутины, побывала у всех каменных строений на холме – даже возле хижины без окон – под вой ветра, что бушевал вокруг.

Я не нашла ничего и снова очутилась у бельевой веревки, откуда и начала.

– Она не сбежала бы не попрощавшись, – в сотый раз сказала я, – дала бы какой-то знак.

– Может, она его и дала, – пробормотал нетопырь, – знаки ведь можно прочесть по-разному.

Глаза бы не испортить, так часто я их закатывала. Он не отходил от меня все утро, этот истукан. После исчезновения Четвертой матушка ради безопасности приставила к каждой Провидице по горгулье и даже отослала из собора на поиски пропавшей горгулью-кошку. Больше настоятельница ничего не предпринимала, и это было странно. Прорицания шли своим чередом.

Но меня это не устраивало.

Я снова ударила молотком, камень треснул.

– Ты сказал бы мне, если бы знал, куда она исчезла? Ну, Четвертая…

– Почем мне знать? И зачем рассказывать? – Он сморщил нос, потом разинул каменную пасть и забросил туда цветок. – О чем мы, собственно, говорим?

Молоток соскользнул и задел большой палец.

– От тебя никакого толку, – проворчала я.

Мои слова, а может, и вкус цветка привели горгулью в мрачное настроение, которое не покидало его весь день. Я работала у стены, грезила в соборе и избавилась от каменного взгляда истукана, лишь когда он покинул меня у дома Провидиц на закате.

Я бросилась наверх; остальные Провидицы собрались в нашей комнате. Они спорили.

– Плутовка увязалась за рыцарями, – заявила Вторая, уперев руки в бока. – Хоть бы службу свою до конца исполнила, а теперь мы за нее будем отдуваться. Такая уж она, Четвертая!

– Она не ушла бы, не попрощавшись с нами! – воскликнула Пятая. – Она на такое не способна.

– Способна – может, решила, что кто-то из нас наябедничает матушке? – парировала Первая, вызывающе вздернув нос и посмотрев на Вторую.

Та поджала губы.

– Зря ты так. Четвертая словно сестра нам.

– Она и есть сестра, – отрезала Третья, чей обычно ровный голос дрожал. – И не важно, рассказали бы мы матушке или нет – той явно все равно. Отправила на поиски одну жалкую горгулью! Нужно самим пойти и поискать ее. Она не могла уйти далеко.

Я думала, Вторая или Пятая не согласятся. Но Провидицы стояли тихо, и в их мрачном молчании сквозила невысказанная решимость.

– Завтра ночью, – сказала я. – Если она не вернется к завтрашнему вечеру, ночью мы улизнем – обыщем дорогу в лощине и Ярмарку Коулсона, а к утру проберемся обратно.

– Можно даже сходить в замок Лурихт и попросить помощи, – предложила Третья.

– Решено. – Первая протянула руки, а мы, Провидицы, взялись за них, образовав круг, который без Четвертой казался слишком тесным. – Завтра. Выходим с наступлением темноты.

Нам не довелось добраться ни до Ярмарки Коулсона, ни до замка Лурихт. Промучившись весь день, мы совершили Прорицания для торговцев, лордов и простого люда, что явились за помощью в Ашлин. Измотанные, но не потерявшие решимости, мы, Провидицы, поужинали в общей трапезной. Затем, едва солнце начало клониться к закату, притворились, будто пошли спать. Дождались в нашем доме, пока тьма сгустится. Прокрались к двери.

И обнаружили, что та заперта.

На следующее утро воздух стал еще холоднее. Я села на своей постели, осмотрела комнату и едва сдержала крик.

Пропала Вторая.

Я лежала в роднике.

Какая-то крестьянка заплатила матушке двадцать четыре монеты серебром, чтобы узнать свое будущее. Я едва разглядела ее лицо. Я облачилась в священное одеяние, вошла в воду, ощутила на губах вкус крови, погрузилась на дно и провалилась в грезы. Прочла знамения монеты, чернильницы, весла, колокольчика, грузила.

Все мои мысли были о Четвертой и Второй, о моем собственном ужасном видении с Мотыльком.

О Провидицах, кричащих от мучительной боли.

Спустя несколько часов я постучала в дверь дома матушки. Ответа не последовало.

Я обшарила весь холм. Искала повсюду и наконец снова оказалась у собора.

Она была у алтаря – бледное пятно в темноте. Сгорбившись на четвереньках, матушка склонилась над родником, вокруг витал знакомый запах. Сладковатый, затхлый, гнилостный.

Послышался плеск воды.

– Матушка?

Она замерла и медленно выпрямилась. Повернулась ко мне.

– Простите, что беспокою вас. Хотела с вами поговорить.

– Ты никогда меня не беспокоишь, Шестая. – Матушка вышла в проход и направилась в мою сторону, подзывая к себе жестом. Приобняла меня за плечи и повела к выходу из собора. – Идем.

В тишине мы дошли до ее коттеджа. В маленькой гостиной пахло розами, у распахнутого окна курился фимиам, и длинная струйка дыма служила единственным украшением в этой скромной комнате, если не считать двух деревянных кресел у камина.

Я была здесь лишь раз – в детстве, когда матушка вручила мне молоток и резец с той нежностью, с какой мать дарит подарок собственному ребенку.

«Я всегда вручаю их своей лучшей Провидице, – сказала она, погладив меня по щеке. – Посмотрим, что ты из них сотворишь… или что они сотворят из тебя».

Сейчас она заговорила со мной так же ласково, как и тогда.

– Присядь рядом, Шестая.

Мы уселись в кресла, те скрипнули под нами. Матушка взяла меня за руку; шелк ее перчатки был куда нежнее моей огрубевшей ладони. Ощущение мне понравилось.

– Ты пришла из-за беглянок.

– В том-то и дело, матушка. Я не верю, что они сбежали.

Свет от огня бросал на нее длинные тени. Она тронула вырез своего белого платья, словно поправляя ожерелье.

– Что же тогда? Их похитили?

– Не знаю. Просто… – Меня охватило отчаяние. – Боюсь, случилось нечто ужасное.

– Тш-ш-ш. – Она ласково погладила меня по голове. – Страх – не компас, что указывает направление, дитя. Не позволяй ему себя вести. Лишь Вещие боги и их знамения – единственная истинная мера грядущего.

– Знаю, матушка. Но накануне исчезновения Четвертой мне привиделась странная греза. Там не было обычных каменных реликвий. – Я набрала воздуха в грудь. – Там был Мотылек.

Матушка долго не отвечала, в комнате слышался лишь треск горящих поленьев.

– Мотылек.

Я описала свой сон. Каким ярким казался Траум сквозь крылья Мотылька. Как во дворе ожили статуи. Как я заглянула в родник и увидела в воде ее саму, матушку и горгулий.

Как страдали Провидицы. Как они были искорежены. Их мучительные стоны.

Матушка сидела недвижимо и слушала меня.

– Мотылек – шестой Вещий бог – это вестник смерти, верно? – Мое сердце бешено колотилось. Я отчаянно хотела, чтобы она меня обняла. – Я боюсь, матушка. Боюсь, происходит нечто ужасное.

Она повернула голову к огню. Медленно высвободила из моей хватки руку.

– Для кого ты совершила это Прорицание?