Зефирка и рыжий дух
В какой-то момент она поймала себя на мысли, что ей совсем не страшно. И даже не волнительно. Просто хорошо. Как будто она сидит с другом, которого знает сто лет.
— Слушай, — вдруг сказала она. — Я хочу спросить.
— Спрашивай.
— Когда я зашла, мне было очень страшно. А потом я встретилась с тобой взглядом — и вдруг успокоилась. Как ты это сделал?
Савелий отставил чашку.
— Что сделал?
— Ну... успокоил меня. Одним взглядом.
Он смотрел на неё секунду, другую. Потом уголки его губ дрогнули.
— Волшебство, — сказал он.
— Чего?
— Волшебство, — повторил он, и в его зелёных глазах заплясали искорки. — Я же рыжий. А рыжие — они магические. Ты разве не знала?
— Ты издеваешься, — Катя нахмурилась, но без злости.
— Немного, — он улыбнулся шире. — Просто ты сама успокоилась. Сама. Я тут ни при чём. Ты смелее, чем думаешь, Катя.
Она хотела возразить, сказать, что это не так, что она трусиха и паникёрша. Но он смотрел на неё так уверенно, что слова застряли в горле.
— Ладно, — сказала она вместо этого. — Пусть будет волшебство.
Савелий допил кофе и посмотрел на часы.
— Мне пора. Проводить тебя?
— Да, — кивнула Катя. — Если тебе по пути.
— По пути.
Они вышли из кафе. Солнце ещё светило, но уже не так ярко. Октябрь напоминал, что он — осень.
Савелий шёл рядом. Широкий шаг, но он специально замедлялся, чтобы Катя успевала. Не прикасался, не пытался взять за руку. Просто шёл. И этого было достаточно.
У её подъезда они остановились.
— Спасибо, — сказала Катя. — Мне понравилось.
— Мне тоже, — ответил Савелий. — Напишу.
Он развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Катя смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Потом вздохнула, улыбнулась сама себе и потянулась к дверной ручке.
И тут услышала:
— КА-А-А-ТЯ!
Она обернулась.
Из-за угла дома вылетели двое. Лена — растрёпанная, с красными щеками, в накинутой на плечи кофте. И Дима — хмурый, с телефоном в руке, на котором, судя по всему, была открыта переписка с ней.
— Ты где была?! — закричала Лена ещё с десяти метров. — Мы тебе полтора часа звоним! Ты не брала трубку! Не отвечала на сообщения! Мы уже хотели в полицию звонить!
— Я... — Катя растерянно похлопала по карманам. Достала телефон. Семь пропущенных от Лены, пять от Димы, три от Максима. Сообщения — штук двадцать. — Простите, я звук отключила...
— Отключила? — Дима подошёл ближе. Голос у него был жёсткий, незнакомый. — Ты встречалась с ним? С этим Савелием?
Катя молчала. И этого молчания хватило за ответ.
— Катя, ты вообще... — Лена выдохнула, пытаясь успокоиться. — Ты хоть понимаешь, как мы волновались? Ты ничего не сказала, не предупредила, трубку не брала!
— Я думала, вы на проекте сидите, — тихо сказала Катя. — Я не хотела...
— Не хотела что? — Дима смотрел прямо на неё. — Чтобы мы знали? Или чтобы мы тебя отговаривали?
Катя опустила глаза.
— Я просто выпила с ним кофе, — сказала она. — Всё. Ничего страшного.
— Ничего страшного, — повторил Дима. — Ладно.
Он развернулся и быстро пошёл прочь. Лена бросила на Катю растерянный взгляд и побежала за ним.
— Дима, подожди!
Катя осталась одна.
Она смотрела им вслед, сжимая в руке телефон, на который так и не посмотрела. Внутри смешивались стыд, вина и капелька упрямства.
«Я просто выпила кофе», — повторила она мысленно.
Но почему-то чувствовала, что всё только начинается.
Глава 4 Все скрытое, станет явью
После того дня в кафе Катя чувствовала себя так, будто идёт по тонкому льду.
Друзья отдалились. Лена отвечала односложно, Дима вообще перестал писать первым. В школе они делали вид, что всё нормально, но между ними повисло что-то невидимое и тяжёлое.
Катя винила себя. Но не могла заставить себя пожалеть о встрече с Савелием.
Они виделись ещё два раза. Коротко. Он приходил после пар, они гуляли по парку, он играл ей на гитаре — старые песни, которые она не узнавала, но которые почему-то хотелось слушать вечно.
В его присутствии было легко. Мир становился мягче, краски — ярче, а собственные страхи — смешными.
Катя не замечала, как меняется сама. Как чаще смотрит в телефон. Как перестала спрашивать у Лены про тренды. Как Максим уже перестал задавать вопросы — просто смотрел на неё с непонятной тревогой.
Но в среду, после четвёртого урока, к ней подошёл Дима.
Он был бледнее обычного. Под глазами — тени, будто не спал всю ночь.
— Нам нужно поговорить, — сказал он тихо. — Сегодня. После школы.
— О чём? — спросила Катя, хотя догадывалась.
— О Савелии. О том, кто он на самом деле, — Дима посмотрел ей прямо в глаза. — Приходи в парк. К старому фонтану. В пять.
И ушёл, не дожидаясь ответа.
Весь оставшийся день Катя не могла сосредоточиться.
«Кто он на самом деле?» — эта фраза стучала в голове, как молоток.
Она думала о зелёных глазах, о низком голосе, о том, как успокаивалось сердце от одного его взгляда. И впервые задумалась: а нормально ли это? Так — с первого взгляда? Так — полностью?
В пять она пришла в парк.
Старый фонтан давно не работал. Вокруг него стояли скамейки, покрытые мхом и временем. Дима сидел на дальней, сжавшись, как будто замёрз.
— Ты пришла, — сказал он, когда Катя села рядом.
— Ты сказал, что это важно, — ответила она. — Говори.
Дима молчал долго. Смотрел на сухие листья, которые ветер гонял по плитке фонтана.
— Помнишь, я говорил, что не знаю Савелия? — начал он. — Я соврал.
Катя напряглась.
— Я знаю его. Не лично, но знаю, кто он, — Дима повернулся к ней. — Катя, этот мир не такой простой, как кажется. Ты когда-нибудь чувствовала, что происходит что-то странное? Что за обычными вещами скрывается что-то ещё?
— Ты о чём? — голос Кати дрогнул.
— О том, что Савелий — не человек.
Она замерла.
— В смысле — не человек? Ты видел его. Он ходит, говорит, играет на гитаре...
— Он дух, Катя. «Дух контроля разума», —Дима произнёс это так спокойно, будто говорил о погоде. — Это не сказки и не мифы. Это реальность. Есть существа, которые живут среди нас. Они выглядят как люди, но у них есть способности.
— Какие способности? — прошептала Катя.
— Проникать в мысли. Внушать страх. Или... — Дима запнулся. — Эйфорию. Заставлять тебя чувствовать то, что нужно им. Он может зайти в твою голову, Катя. И ты даже не заметишь.
Катя почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Ты хочешь сказать, что всё, что я чувствую к нему... это не по-настоящему?
— Я хочу сказать, что ты должна быть осторожна, — Дима взял её за руку. — Я не знаю, зачем он рядом с тобой. Но это не просто так. Такие существа не появляются просто так.
— Откуда ты всё это знаешь? — Катя выдернула руку. — Ты — обычный школьник. Откуда тебе знать про духов и контроль разума?
Дима опустил глаза.
— Моя бабушка... она занималась этим. Она видела. И меня научила чувствовать. Я не такой, как все, Катя. Я вижу, когда рядом кто-то нечеловеческий. И Савелий... от него исходит странное. Ты не чувствуешь, потому что он на тебя воздействует.
Катя встала. Ей хотелось убежать, закричать, сказать, что Дима сошёл с ума.
Но внутри что-то ёкнуло.
««Волшебство»», —сказал он тогда в кафе. «Я же рыжий. А рыжие — они магические».
Она тогда посмеялась.
А теперь?
— Я проверю, — тихо сказала она. — Я спрошу у него сама.
— Катя, не надо...
— Надо, — отрезала она. — Если ты говоришь правду — он не сможет это отрицать. А если нет... значит, ты просто ревнуешь.
Дима посмотрел на неё с болью, но ничего не сказал.
Она ушла.
Вечером Катя долго сидела с телефоном в руке.
Пальцы дрожали. Она открыла диалог с Савелием. Написала, стёрла. Написала снова.
В конце концов отправила одно сообщение:
Катя: «Мне сказали, что ты не человек. Что ты дух контроля разума. Это правда?»
Ответ пришёл не сразу. Через пять минут. Катя смотрела на экран, не дыша.
Савелий: «Встретимся завтра. Всё расскажу. В парке у старого дуба. В шесть вечера.»
И всё.
Ни отрицания, ни подтверждения. Ни шутки, ни «ты что, с ума сошла?».
Катя перечитала сообщение раз десять. Потом позвонила — трубку не взяли. Написала ещё раз — нет ответа.
Она не спала почти всю ночь.
Савелий пропал.
Не на день. На три.
Три дня Катя ходила в школу, как зомби. Проверяла телефон каждые пять минут. Писала ему — он не отвечал. Звонила — абонент был недоступен.
Она почти перестала разговаривать с Леной. На просьбы пойти куда-то отвечала «не могу, устала». На вопросы — «всё нормально». Максим пытался поговорить, но она захлопывалась, как раковина.
В голове крутилось одно: «Не человек. Дух. Контроль разума».
Она не знала, во что верить. Но знала одно: ей нужно увидеть его. Услышать объяснения.
Но он молчал.
В пятницу, когда уроки закончились, Катя медленно брела домой.
День был серый, холодный. Ветер срывал последние листья, и они кружились под ногами, как маленькие мёртвые птицы.
Она думала о Савелии. О том, что скажет, если он наконец объявится. О том, что Дима, возможно, просто сумасшедший.
А потом она увидела Лену.
Подруга сидела на лавочке у её подъезда. Одна. В лёгкой куртке, хотя было холодно. Лицо мокрое от слёз, глаза красные, плечи трясутся.
Катя ускорила шаг.
— Лена? Лена, что случилось?
Лена подняла на неё глаза — и Катя никогда не видела в них такого ужаса.
— Катя... — голос подруги сорвался. — Катя, там... на трассе... авария...
— Какая авария? — Катя села рядом, схватила её за холодные руки. — Говори нормально.
— Дима... его родители... — Лена всхлипнула, содрогнулась всем телом. — Они ехали из области. Грузовик вылетел на встречу. В лоб.
Катя перестала дышать.
— Их больше нет, — выдохнула Лена. — Обоих. А Дима... он в больнице. В реанимации. Говорят, очень плохо. Катя, он может не выжить.
Мир покачнулся.
Катя не помнила, как они поднялись в квартиру. Как Лена продолжала плакать, уткнувшись ей в плечо. Как она сама сидела, глядя в одну точку, и не могла выдавить из себя ни звука.
Внутри всё онемело.
Дима — тот, кто предупреждал её, кто пытался защитить, кто спас котёнка, кто всегда был рядом — лежал в реанимации. А его родители...
Она взяла телефон. Дрожащими пальцами открыла диалог с Савелием.
Ни одного нового сообщения.
Она написала: «Где ты?»
Тишина.
«Пожалуйста, ответь. Мне очень нужно с тобой поговорить. Дима в больнице. Я не знаю, что делать».
Ничего.
Катя сжала телефон так, что побелели костяшки. В голове билась одна мысль, страшная, невыносимая:
«А вдруг Дима был прав? Вдруг Савелий — это не просто человек. И вдруг его появление и эта авария... как-то связаны?»
Она закрыла глаза. Внутри было пусто и холодно.
И только сердце стучало, как бешеное: «Дима, пожалуйста, только не умирай».
Глава 5 Первое декабря
Три недели.
Три недели серых стен, запаха антисептика и тихого писка приборов. Три недели ожидания, которое выматывает больше, чем бессонница.
Катя и Лена стали почти родными в больничных коридорах. Медсёстры узнавали их в лицо, кивали, когда они проходили к палате Димы. Врачи перестали говорить «приходите завтра» и начали просто молча отступать в сторону.
Дима лежал в реанимации. Не открывал глаза. Не шевелился. Только грудь медленно поднималась и опускалась — и это было единственным доказательством того, что он ещё здесь.
— Есть положительная динамика, — сказал лечащий врач на второй неделе. Молодой мужчина с усталыми глазами. — Организм борется. Мозг фиксирует активность. Но когда он очнётся — никто не скажет.
Никто не скажет.
Катя ненавидела эту фразу.
Смоки они забрали к себе в первый же день.
— Нельзя его одного, — сказала Лена, когда они стояли в пустой Диминой квартире. Котёнок сидел на подоконнике и смотрел на дверь, будто ждал, когда хозяин вернётся. — Он же живой. Ему нужно тепло.
Котёнок поселился у Кати. Мама сначала ворчала — «у нас своих забот хватает», — но Смоки быстро завоевал её доверие, потеревшись о ноги и громко замурлыкав.
Через три недели из крошечного комочка он превратился в поджарое создание с умными глазами. Серая шерсть блестела, лапы стали сильными, а характер — независимым. Но когда Катя доставала поводок (да, они приучили его к прогулкам), Смоки сам прыгал в сумку-переноску.
— Поехали к Диме? — спрашивала Катя.
Котёнок мяукал в ответ. Она воспринимала это как «да».
В больнице Смоки вели себя тихо. Сидел на стуле у кровати, свернувшись клубочком, и смотрел на Диму своими голубыми глазами. Иногда подходил к руке, тыкался мокрым носом и ложился рядом.
— Он чувствует его, — говорила Лена. — Животные чувствуют.
Катя кивала. Но думала о другом.
Она почти перестала проверять телефон. Савелий не появлялся — ни в сообщениях, ни в реале. Она написала ему дважды — первый раз в тот страшный вечер, второй — через неделю. Тишина.
«Испугался? Уехал? А вдруг Дима был прав, и он действительно что-то с ними сделал?»
Она отгоняла эти мысли. Но они возвращались.
Лена ничего не спрашивала про рыжего. Она вообще стала тише. Меньше болтала про тренды, меньше смеялась. Иногда Катя ловила её взгляд — испуганный, потерянный — и понимала, что они обе держатся из последних сил.
А потом пришёл декабрь.
За окном больницы случился снег. Не тот мелкий, осенний, который тает, не долетев до земли. Настоящий. Белый. Пушистый. Он укрыл крыши, машины, скамейки в больничном дворе и заставил мир замолчать.
Первого декабря Катя вышла из дома раньше обычного.
Сегодня было какое-то особенное утро. Тишина на улицах стояла такая, что слышно было, как снежинки касаются земли. Настроение — странное, тревожное и одновременно светлое.
«Сегодня что-то случится», — подумала Катя. — «Хорошее или плохое — не знаю. Но что-то случится».
Она шла по тротуару, вдыхая морозный воздух, и думала о Диме. Каждое утро она думала о Диме.
— Катя.
Голос — низкий, чуть хрипловатый, знакомый до мурашек — разорвал тишину.
Она замерла.
На скамейке, присыпанной снегом, сидел он. Тёмная куртка, джинсы, на плече — гитара в чехле. Рыжие волосы чуть длиннее, чем три недели назад. Зелёные глаза — уставшие, но тёплые.
Савелий.
Он встал. Сделал шаг к ней. Снег хрустел под ботинками.
— Прости меня, — сказал он. — Я пропал. Неполадки были. Я не мог выйти на связь.
Катя стояла, не двигаясь. Внутри бушевал ураган. Она хотела закричать, броситься на него с кулаками, спросить, где он был, когда Дима умирал, когда она сходила с ума от неизвестности.
Но вместо этого она почувствовала, как страх уходит.
Как в тот раз, в кафе. Медленно, мягко, волной. И на его место приходит что-то тёплое, светлое — почти радость.
«Волшебство», — пронеслось в голове. — «Или контроль разума?»
Она не знала. И в этот момент ей было всё равно.
— Савелий, — выдохнула она. — Где ты был? Три недели...
— Не мог вернуться, — он сжал губы. — Я не хотел тебя бросать. Поверь.
— А я должна верить?
— Должна? Нет, — он покачал головой. — Но я прошу. И я всё объясню. Не сейчас, но объясню.
Катя посмотрела на него. На зелёные глаза, на снежинки, которые таяли в его волосах, на его серьёзное, уставшее лицо.
— Дима в больнице, — сказала она тихо. — Три недели в коме. Его родители погибли.
— Я знаю, — Савелий опустил голову. — Мне жаль. Правда жаль.
— Ты... — Катя замялась. Вопрос, который мучил её всё это время, наконец сорвался с губ. — Дима сказал, что ты не человек. Что ты дух контроля разума. Что ты можешь влиять на мысли. Это правда?
Савелий молчал долго. Снег падал на его плечи, на гитару, на ресницы.
— Правда, — сказал он наконец. — Я не человек. Не полностью.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Но я не делал этого с Димой, — быстро добавил он. — Клянусь. Я не имею отношения к той аварии. Я бы никогда...
— Откуда мне знать? — голос Кати дрогнул.
— Ниоткуда, — честно ответил Савелий. — Ты можешь мне не верить. Но я обещаю помочь.
— Помочь? Чем?
— Димой. Его разумом, — Савелий посмотрел на неё в упор. — Я могу влиять на мысли, да. Но разум человека — удивительная штука. Он способен восстанавливаться сам. Иногда ему просто нужен... толчок. Маленький импульс.
— Ты можешь его вытащить? — Катя схватила его за руку. — Ты можешь заставить его очнуться?
— Я могу попробовать, — осторожно сказал Савелий. — Но ты должна быть рядом. И ты должна верить.
— Верить во что?
— В то, что он очнётся, — Савелий накрыл её ладонь своей. Рука у него была холодная. — И в то, что я не враг.
Катя смотрела на него. Снег падал между ними, белый, чистый, как новый лист.
— Пойдём, — сказала она. — Пойдём в больницу.
Они шли молча.
Катя не знала, что чувствует. Страх? Надежду? Безумие? Рядом с Савелием всё смешивалось в один коктейль, от которого кружилась голова.
«Он признался. Сказал, что не человек. И я не убежала. Я иду с ним в больницу, к Диме. Что со мной не так?»
Но ноги несли её вперёд.
В больничном коридоре было тихо. Лампы горели тускло, дежурная медсестра дремала за стойкой. Катя провела Савелия к палате Димы, не встретив никого.
Лена сидела на стуле у кровати, положив голову на сложенные руки. Она спала. Смоки свернулся у Димы под боком, серым клубком.
— Тихо, — прошептала Катя.
Савелий подошёл к кровати.
Он смотрел на Диму долго. Лицо его было непроницаемым — ни жалости, ни радости, ни страха. Просто концентрация. Как будто он слушал что-то, что другие не слышат.
Катя стояла у двери, затаив дыхание.
Савелий поднял руку — и замер на секунду. Потом медленно, очень медленно, провёл ладонью над лицом Димы. Не касаясь. В паре сантиметров.
Воздух в комнате вдруг стал плотным. Тяжёлым. Катя почувствовала, как волосы на руках встали дыбом.
Савелий убрал руку. Сделал шаг назад.
— Всё, — сказал он тихо. — Я сделал, что мог.
— И что теперь? — прошептала Катя.
— Теперь ждать. Несколько минут. Или часов. Я не знаю.
Он повернулся к ней. В его глазах была усталость — нечеловеческая, древняя.
— Я выйду. Побудь с ним. Когда он очнётся — он будет напуган. Ему понадобится знакомое лицо.
— Ты уходишь?
— Я рядом. Но не здесь, — Савелий кивнул на дверь. — Позови меня, если понадоблюсь.
Он вышел в коридор. Катя слышала, как затихают его шаги.
Она села на край кровати. Смоки поднял голову, посмотрел на неё умными глазами и снова уткнулся носом в Диму.
— Дима, — сказала Катя вслух. — Ты слышишь меня? Пожалуйста. Пожалуйста, возвращайся. Смоки тебя ждёт. Лена ждёт. Я...
Она не договорила.
Пальцы Димы дрогнули.
Сначала Катя подумала, что ей показалось. Но потом — снова. Лёгкое, едва заметное движение.
— Дима? — голос её сорвался.
Ресницы дрогнули. Медленно, с усилием, будто поднимая неподъёмную тяжесть, Дима открыл глаза.
Мутные, непонимающие. Без фокуса.
Он посмотрел в потолок. Потом повернул голову — так медленно, что Катя услышала, как хрустнули позвонки.
И увидел её.
— Катя? — голос был чужим, хриплым, едва слышным. — Ты... здесь?
Слёзы хлынули сами собой. Катя схватила его за руку — тёплую, живую — и заплакала. Навзрыд, не стесняясь, не вытирая лица.
— Ты живой, — выдохнула она. — Ты живой, дурак.
Дима слабо сжал её пальцы.
— А где... родители? — прошептал он. — Они... придут?
Катя замерла.
Она не знала, что ответить. Не знала, можно ли сейчас. Не знала, как сказать правду человеку, который только что вернулся с того света.
Она посмотрела на дверь. Там, в коридоре, стоял Савелий. Рыжий силуэт за матовым стеклом.
«Теперь он очнулся. А что дальше?»
Катя сжала руку Димы и заплакала ещё сильнее.
Глава 6 Новый год, новые проблемы
Декабрь летел стремительно.
Дни сливались в один калейдоскоп: школа, больница, школа, короткие прогулки, снова больница. А потом — выписка.
Дима вернулся домой за неделю до Нового года.
Бабушка, маленькая сухонькая женщина с цепкими глазами, приехала на третий день после аварии и больше не уезжала. Она заняла родительскую спальню, сварила борщ, перестирала шторы и, кажется, заставила саму смерть отступить.
— Он будет жить, — сказала она Кате, когда та пришла проведать друга. — Я не для того его растила, чтобы хоронить.
Дима был слаб. Ходил с тростью, быстро уставал, иногда подолгу смотрел в одну точку. Но он улыбался. И Смоки, который уже превратился в крупного серого кота, не отходил от него ни на шаг.
— Ты только посмотри, — говорил Дима, гладя кота. — Помнишь, я нашёл его котёнком? А теперь он меня спасает.
Катя кивала. И думала о том, как странно устроен мир.
Савелий начал появляться чаще.
Он приходил после пар, гулял с компанией, помогал Диме ходить по снежным улицам. Никто не задавал вопросов — Лена молчала, Дима молчал, Катя тоже.
Но молчание это было тяжёлым.
Однажды, когда они втроём пили чай в Диминой кухне, Савелий вдруг сказал:
— Вы знаете, кто я. Но вы всё равно рядом.
Дима посмотрел на него долгим взглядом.
— Я не забыл, что ты сделал, — сказал он тихо. — Ты залез в мою голову. Я чувствовал.
— Я помог тебе очнуться, — спокойно ответил Савелий.
— Я не просил.
— А Катя просила.
Они посмотрели друг на друга. Катя замерла, боясь пошевелиться.
— Ладно, — Дима отвёл глаза первым. — Война войной, а Новый год по расписанию. Будем праздновать.
Савелий кивнул. Катя выдохнула.
Город преображался на глазах.
На центральной площади поставили огромную ёлку — настоящую, пахнущую хвоей и морозом. Дома увешали гирляндами, в витринах магазинов горели огни, а по вечерам воздух пах мандаринами и корицей.
Катя любила это время. Всегда любила. Но в этом году к привычному предвкушению примешивалось что-то ещё — тревожное, сладкое, непонятное.
Савелий гулял с ними всё чаще. Он нёс пакеты, шутил, иногда играл на гитаре в парке, собирая маленькую толпу. Лена уже не шарахалась, Дима перестал сверлить его взглядом.
Они стали компанией. Настоящей. Четыре человека и один кот.
А потом, двадцать восьмого декабря, когда они шли домой из кино, Савелий отстал на несколько шагов, а потом догнал Катю и тихо сказал:
— Мне нужно тебе кое-что сказать. Наедине.
Сердце ухнуло вниз.
— Прямо сейчас? — спросила она.
— Нет. Завтра. У фонтана. В пять.
Он улыбнулся — мягко, почти робко — и ускорил шаг, догоняя Лену и Диму.
Катя всю ночь не спала.
Фонтан замёрз.
Старый, давно не работающий, он превратился в белую чашу, полную снега. Вокруг горели фонари, и их свет делал сумерки золотистыми.
Савелий ждал на скамейке.
— Привет, — сказал он, когда Катя села рядом. — Спасибо, что пришла.
— Ты сказал «нужно». Я пришла.
Он молчал. Смотрел на ёлку, которая виднелась вдалеке, на огоньки, на падающий снег.
— Катя, — начал он тихо. — Я не человек. Ты знаешь. Я могу влиять на мысли, на чувства. Я могу заставить тебя полюбить меня. Могу заставить бояться. Могу сделать так, что ты забудешь, как меня зовут.
Катя замерла.
— Но я не хочу, — он повернулся к ней. — Я не хочу тебя заставлять. Ни к чему. Поэтому я сейчас скажу то, что чувствую. А ты решишь сама.
— Что ты чувствуешь? — голос Кати дрогнул.
— Ты мне нравишься, — сказал Савелий просто. — Очень. Не потому, что я могу на тебя влиять. А потому, что ты — это ты. С веснушками. С вечными сомнениями. С этой твоей бежевой кофтой, в которой ты похожа на зефирку.
Катя невольно улыбнулась.
— И я хочу, чтобы мы встречались, — продолжил он. — По-настоящему. Как парень и девушка. Если ты, конечно, согласна.
Она смотрела на него. На зелёные глаза, на рыжие волосы, на снежинки, которые таяли на его ресницах.
Внутри боролись два чувства: одно — лёгкое, тёплое, которое хотело крикнуть «да» прямо сейчас. И другое — холодное, липкое, которое шептало: «Он не человек. Он может управлять тобой. Ты сама не своя рядом с ним. Это не любовь. Это контроль».
— Я.… — она отвела взгляд. — Савелий, я не знаю.
— Ты не знаешь — да или не знаешь — что ответить?
— Не знаю, боюсь ли я тебя. «Или ты мне действительно нравишься», —честно сказала Катя. — Рядом с тобой мне всегда спокойно. Хорошо. Слишком хорошо. А потом я вспоминаю, что ты сказал про себя. И мне становится страшно.
— Бояться нормально, — тихо ответил Савелий. — Я не обижаюсь.