Зефирка и рыжий дух
Савелий. Василиса.
Катя узнала их за сто метров. Сердце ухнуло вниз.
— Это же... — начала Лена и замолчала.
Дима напрягся. Его рука, которая лежала на плече Кати, сжалась.
Они поравнялись.
Савелий поднял глаза. Зелёные — холодные, как в ту первую встречу. Ни тёплого взгляда, ни улыбки. Просто лёд.
Василиса тоже посмотрела на Катю. Её губы изогнулись в лёгкой усмешке.
Никто не сказал ни слова.
Они прошли мимо. Шаг — и они уже за спиной.
Катя обернулась. Савелий не обернулся. Он шёл дальше, ведя Василису под руку, как будто ничего не случилось. Как будто никогда не было того кафе, тех прогулок, того признания у фонтана.
— Пойдём, — тихо сказал Дима, беря Катю за руку. — Не смотри на них.
Она послушалась.
Дома Дима поцеловал её на прощание — долго, нежно, как умел только он.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Помни об этом.
— Помню, — ответила Катя.
Она зашла в квартиру, разулась, повесила куртку. Максим сидел за кухонным столом, ел пельмени и смотрел в телефон.
— Привет, — буркнул он. — Как дела?
— Нормально.
Катя прошла в свою комнату, села за письменный стол. Открыла учебник по истории — завтра контрольная. Но строчки сливались.
«Он прошёл мимо. Даже не посмотрел. С этой Василисой. Они пара? Он выбрал её?»
Она заставила себя читать. Петр Первый. Северная война. Полтавская битва.
Зазвонил телефон.
Незнакомый номер. Катя хотела сбросить, но что-то заставило её ответить.
— Алло?
— Выйди.
Голос. Низкий, хрипловатый, знакомый до боли.
— Савелий? — выдохнула Катя.
— Я у подъезда. Выйди. Пожалуйста.
Она хотела сказать «нет». Хотела бросить трубку. Хотела позвать Максима, маму, кого угодно.
Но ноги уже несли её к выходу.
— Я быстро, — крикнула она в коридор и выскочила на лестничную клетку.
На улице было свежо. Мартовский ветер трепал волосы. У подъезда, прислонившись к фонарному столбу, стоял Савелий.
В руках — огромный букет роз. Красных. Алых. Таких же, как те лепестки в кинотеатре, но живых, настоящих, пахнущих.
Он выглядел по-другому. Похудевший? Уставший? Или просто другой? Катя не могла понять.
— Зачем ты пришёл? — спросила она. Голос дрожал.
— Поехали со мной, — сказал Савелий, не отвечая на вопрос.
— Куда?
—Я всё расскажу.
— Я не могу, — Катя сделала шаг назад. — У меня контрольная завтра. Мама...
— Ты вернёшься к вечеру, — перебил он. — Я обещаю.
Он протянул букет. Катя взяла автоматически — руки сами потянулись к розам.
И в этот момент она почувствовала это.
Любовь.
Не ту, спокойную и тёплую, что была с Димой. Другую — острую, как нож, горячую, как пламя, безумную, как прыжок с обрыва.
Она посмотрела в зелёные глаза Савелия — и провалилась.
Всё остальное исчезло. Подъезд, фонари, мартовский ветер. Остался только он.
Он подошёл ближе, взял её лицо в ладони — холодные, как всегда — и поцеловал.
Катя не сопротивлялась.
Не могла.
У подъезда стояла машина. Чёрная, спортивная, с тонированными стёклами. Савелий открыл дверь, Катя села внутрь — и они уехали.
Дорога была долгой.
Они ехали молча. Савелий включил музыку — какую-то старую песню, медленную, грустную. Катя смотрела в окно на проплывающие мимо поля, леса, маленькие деревни.
В голове был туман.
«Что я делаю? Зачем я села в машину? Что скажет мама? А Дима?»
Но рядом с Савелием эти мысли казались далёкими и неважными.
Через два часа она не выдержала.
— Савелий, — сказала она тихо. — Куда мы едем?
— Ко мне в гости, — ответил он, не отрывая глаз от дороги.
— Ты мог бы предупредить. Мама будет волноваться.
— Я сказал: ты вернёшься к вечеру, — он бросил на неё короткий взгляд. — И ты вернёшься. Я обещал.
— А что мне сказать маме? Где я была?
— Скажешь правду. Или не скажешь. Решишь сама, — он снова посмотрел на дорогу. — Мы почти приехали.
Они свернули с трассы, проехали через лес, потом через посёлок с деревянными домами, потом через мост над рекой. И наконец остановились у высоких кованых ворот.
— Приехали, — сказал Савелий.
Они вышли из машины.
Дом был огромным. Не дом — особняк. Двухэтажный, из тёмного кирпича, с большими окнами и черепичной крышей. Внутри было ещё впечатляющее — высокие потолки, старинная мебель, камин, в котором горел огонь.
— Ты здесь живёшь? — выдохнула Катя.
— Иногда, — ответил Савелий. — Это не мой дом. Так, одно из убежищ.
Он провёл её по коридору. Стены здесь были стеклянными — за ними, на полках, хранились странные вещи. Старинные книги, амулеты, камни, какие-то сосуды, непонятные приборы.
— Что это? — спросила Катя, останавливаясь у одной из полок.
— Артефакты, — ответил Савелий. — Много лет я собирал их. Некоторые — древнее, чем ты можешь себе представить.
Он провёл её дальше, в гостиную. Посадил на диван — мягкий, кожаный, пахнущий дорогим табаком и чем-то ещё, неуловимым. Сходил на кухню, вернулся с двумя чашками кофе.
— Пей, — сказал он, протягивая одну. — Тебе нужно.
Катя сделала глоток. Кофе был горьким, крепким, обжигающим.
— Теперь слушай, — Савелий сел напротив, в кресло. — Ты хотела правду. Я расскажу.
Он смотрел на огонь. Камин трещал, отбрасывая тени на его лицо.
— Мне очень много лет, Катя. Не девятнадцать. Не девяносто. Гораздо больше. Я появился на этой земле задолго до того, как были построены первые города. Я — дух. Не человек. У меня нет родителей, нет детства, нет прошлого в том смысле, в котором ты привыкла.
Катя слушала, не дыша.
— Я могу влиять на разум. Читать мысли. Внушать чувства. Я могу заставить человека полюбить меня или возненавидеть. Могу заставить забыть или вспомнить то, чего не было, — он повернулся к ней. — Я могу уйти из этого мира в любой момент. Просто исчезнуть. Как дым.
— Тогда почему ты здесь? — спросила Катя шёпотом.
— Потому что я не хочу уходить, — Савелий наклонился вперёд. — Я устал, Катя. Столетия одиночества. Вечные скитания. Ни дома, ни семьи, ни любви. Только сила, которая делает меня чужим среди людей и чужим среди своих.
— А Василиса? — Катя почувствовала, как к горлу подступает комок. — Она же такая же, как ты?
— Да. Она — дух разума. Мы знаем друг друга много лет. Но она не моя пара, — он усмехнулся горько. — Мы просто старые знакомые. Иногда помогаем друг другу. Иногда мешаем.
— Она приходила ко мне. В Новый год. Говорила, чтобы я держалась от тебя подальше.
— Знаю, — Савелий опустил глаза. — Она всегда так делает. Считает, что люди не должны быть рядом с нами. Может, она права.
— А ты? — Катя поставила чашку. — Ты что считаешь?
Он долго молчал. Огонь в камине потрескивал, бросая блики на стены.
— Я считаю, что у меня есть шанс, — сказал он наконец. — Стать человеком. Настоящим. Смертным. Обычным.
— Как это возможно?
— Артефакты, — Савелий кивнул в сторону стеклянных стен. — Ритуал. Жертва. Я должен отказаться от своей силы. Навсегда. Тогда я стану человеком. Буду стареть, болеть, умирать — как все.
— И ты хочешь этого?
— Я хочу этого, если ты будешь рядом, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не прошу решать сейчас. Я просто говорю: у меня есть выбор. Стать человеком или остаться духом. И этот выбор зависит от тебя.
Катя сидела, не двигаясь. В голове гудело.
«Он может стать человеком. Ради меня. Или не стать. Я должна решить? С какой стати?»
— Я не могу, — прошептала она. — Я не знаю.
— Не надо сейчас, — Савелий встал. — Просто запомни. А теперь...
Он подошёл к ней. Опустился на диван рядом.
И поцеловал.
Не как тогда, у подъезда — отрывисто, требовательно. Медленно, глубоко, как будто пытался передать ей что-то без слов.
Катя ответила.
Она не думала о Диме. Не думала о Лене. Не думала об экзаменах, о маме, о том, что правильно, а что нет. Она просто чувствовала.
Его губы на своих. Его руки на спине. Его дыхание на шее.
Они целовались долго. На диване, в свете камина, под звуки старой песни, которая всё ещё играла где-то в глубине дома.
Савелий гладил её волосы, касался губами шеи, ключиц, скул. Катя закрыла глаза и позволила себе раствориться.
Без мыслей. Без страха. Просто — быть.
Они лежали на диване, обнявшись. Катя чувствовала тепло его тела — впервые не холодное, а живое. Может, ей казалось. Может, нет.
— Я боюсь, — прошептала она ему в плечо.
— Чего?
— Всего. Тебя. Себя. Того, что будет завтра.
— Не бойся, — ответил он. — Я рядом.
Она знала, что это неправда. Что он не может быть рядом вечно. Что Дима ждёт её, а мама волнуется, а завтра контрольная по истории, а потом экзамены, а потом...
Но сейчас — в этот момент — ей было всё равно.
Катя закрыла глаза и уснула на плече у духа, который обещал стать человеком.
Ради неё.
Или ради себя — она не знала.
Но впервые за долгое время ей не хотелось просыпаться.
Глава 9 День Икс
Савелий сдержал слово.
Он отвёз Катю домой к вечеру, как и обещал. Чёрная машина бесшумно подкатила к подъезду, он поцеловал её в щёку — легко, по-дружески, будто они просто гуляли в парке — и сказал:
— Увидимся.
— Увидимся, — ответила Катя и вышла.
Дома всё было тихо. Мама смотрела сериал на кухне, Максим сидел в наушниках в своей комнате. Никто ничего не заметил. Никто не спросил, где она была.
Катя разделась, прошла в свою комнату, села на кровать. На столе лежал учебник истории — открытый на той самой странице, где она остановилась перед звонком.
«Пётр Первый. Северная война. Полтавская битва».
Она закрыла книгу.
Спала она плохо. В голове крутились обрывки: зелёные глаза, камин, артефакты за стеклом, его голос — «этот выбор зависит от тебя».
И ещё кое-что. То, что она запрещала себе думать.
«Дима».
Она представила его лицо. Его улыбку. Плакат в кинотеатре: «Зефирка, будь моей девушкой». Его поцелуй у подъезда.
В груди заныло.
«Я не могу. Я не должна. Но почему мне так хорошо рядом с ним? Почему я не хочу, чтобы это заканчивалось?»
Ответа не было.
На следующее утро Катя проснулась с мыслью, которая пришла к ней во сне — готовая, чёткая, как пощёчина.
«Мне нужно уехать. Хотя бы на время. Подышать. Подумать. Понять, что я на самом деле чувствую».
За завтраком она сказала маме:
— Я выбрала вуз.
Мама отложила чашку.
— Какой?
— В областном центре. Университет культуры и искусств. Там есть направление «визаж и стилистика», — Катя говорила уверенно, хотя ещё вчера не знала ни про какой университет. — И ещё «парикмахерское искусство». Я хочу съездить на день открытых дверей. Посмотреть, пообщаться с преподавателями.
— Когда? — спросил отец из-за газеты.
— Через неделю.
Мама и папа переглянулись.
— Ну что ж, — сказала мама. — Хорошее дело. День открытых дверей — это ответственно. Ты одна поедешь?
— Да. Я уже взрослая, — Катя улыбнулась. — Не переживайте.
— Возьмёшь денег на гостиницу? — спросил отец.
— Спасибо, пап.
Она чувствовала себя предательницей. Но не потому, что врала родителям. А потому, что врала Диме.
Лене она сказала то же самое. Подруга обрадовалась:
— Наконец-то! Ты определилась! Я так за тебя рада!
— Спасибо, — выдавила Катя.
Дима написал в тот же вечер.
Дима: «Может, всё же поехать с тобой? Вместе веселее. И безопаснее».
Катя долго смотрела на экран. Пальцы дрожали.
Она хотела сказать «да». Хотела, чтобы он был рядом — надёжный, тёплый, настоящий.
Но тогда бы не получилось того, что она задумала.
Катя: «Не надо. Я поеду с Леной. Мы вдвоём, не переживай. Тем более тебе нужно готовиться к экзаменам».
Она соврала про Лену. Лена никуда не ехала.
Дима: «Ладно. Тогда будь осторожна. Пиши каждый час».
Катя: «Обещаю».
Она не выполнила это обещание. Уже знала.
День икс наступил через неделю.
Катя проснулась рано — в шесть утра. За окном было серо, но без дождя. Мартовское небо обещало солнце к обеду.
Она собрала небольшую сумку — сменную одежду, косметичку, зарядку. Денег от мамы хватило бы на гостиницу на три ночи, но Катя не планировала тратить их на гостиницу.
Она села перед зеркалом.
«Любимый макияж Савелия» — так она называла его про себя. Лёгкий тональный, веснушки оставить, тени — тёплые, персиковые, блеск для губ — с запахом ванили. Нежный. Зефирный.
Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя.
Глаза блестели. Щёки горели. Внутри всё трепетало — как перед прыжком с тарзанки.
«Ты предаёшь Диму», — сказал ей внутренний голос.
«Знаю», — ответила она.
«Тебе должно быть стыдно».
«Мне стыдно. Но я всё равно еду».
Она взяла сумку, вышла в коридор.
— Мам, я ушла, — крикнула она.
— Деньги взяла? — спросила мама из кухни.
— Взяла.
— Звони каждый вечер.
— Обязательно.
Она вышла во двор.
Утро было свежим, но не холодным. Лужи блестели под серым небом. На скамейке у подъезда никого не было.
Катя достала телефон, написала Савелию: «Я вышла».
Ответ пришёл через секунду: «Я уже здесь».
Из-за угла выехала чёрная спортивная машина. Тонированные стёкла, тихий рёв мотора. Она остановилась прямо перед Катей.
Дверь открылась.
Савелий вышел. В тёмных джинсах, чёрной футболке и лёгкой куртке. Рыжие волосы чуть растрёпаны, на лице — лёгкая улыбка.
Он обошёл машину, открыл переднюю пассажирскую дверь.
— Прошу, мадемуазель, — сказал он с шутливым поклоном.
— Какие манеры, — улыбнулась Катя, садясь внутрь.
Он закрыл дверь, сел за руль, пристегнулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно.
— Ты сегодня особенно красивая, — сказал он тихо.
— Я всегда красивая, — ответила Катя, стараясь говорить легкомысленно, хотя сердце колотилось.
— Это правда, — он наклонился и поцеловал её.
Коротко. Нежно. Без напора.
А потом завёл машину, и они поехали.
Дорога была долгой — часа два с половиной, если без пробок. Но с пробками — никто не знал.
Савелий вёл уверенно, одной рукой, второй иногда касался её колена или плеча. Катя смотрела в окно на проплывающие поля, леса, деревни.
И думала.
«Дима. Добрый, надёжный Дима. Который ждёт меня дома. Который повесил бы мне на стену плакат с зефиркой. Который никогда бы не заставил меня сомневаться».
Она представила его лицо, когда он узнает. Боль. Обиду. Предательство.
Внутри всё сжалось.
Но рядом сидел Савелий. И от него исходило тепло — не то, магическое, а обычное, человеческое. Он улыбался, шутил, рассказывал истории.
— Знаешь, вот на этом самом месте, — сказал он, показывая на придорожный столб, — лет двести назад застрелился великий поэт.
— Что? — Катя вышла из своих мыслей. — Прямо здесь?
— Ну, не прямо здесь. Тогда здесь был лес. И трактир. А в трактире — неразделённая любовь, бутылка коньяка и пистолет, — Савелий усмехнулся. — Я тогда был неподалёку. Слышал выстрел.
— Ты его видел? — Катя округлила глаза.
— Нет, — он покачал головой. — Но историю эту помню. Грустная. Не советую повторять.
— Я и не собиралась, — фыркнула Катя.
Она смотрела на него — на его профиль, на руки, на то, как он переключает передачи — и чувствовала, как тревога отступает. С ним было легко. С ним было спокойно.
«Почему я не могу чувствовать это с Димой?» — подумала она. И сама не знала ответа.
Они останавливались на заправках. Пили кофе из бумажных стаканчиков. Ели сэндвичи, стоя у машины и глядя на пустую трассу. Савелий рассказывал смешные истории из своей долгой жизни — про то, как однажды его приняли за чёрта, как он случайно стал свидетелем дворцового переворота, как в двадцатом веке чуть не женился на певице из кабаре.
— А почему чуть? — спросила Катя.
— Потому что она узнала, кто я, и сбежала в Вену, — он пожал плечами. — С тех пор я не предлагал.
— А теперь предлагаешь? — Катя почувствовала, как щёки заливаются краской.
— Теперь — да, — ответил он серьёзно. — Потому что ты другая.
Она не знала, что на это ответить. Отвернулась к окну.
Сердце стучало, как бешеное.
Они приехали ближе к обеду.
Дом Савелия — особняк в глубине посёлка — встретил их тишиной и запахом сухой травы. На часах было около часа дня. Солнце уже светило вовсю, отражаясь в стёклах.
Савелий выключил двигатель. Повернулся к Кате.
— Слушай, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
Он посмотрел ей прямо в глаза. Зелёные, тёплые, без тяжести.
— Мне сказочно повезло с тобой, — сказал он тихо. — Ты даже не представляешь, насколько. Я живу очень долго. И за это время я видел много людей. Но таких, как ты... — он запнулся. — Ты заставляешь меня жить. По-настоящему. Не существовать, а жить.
Катя почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Ты чего это? — спросила она, стараясь говорить легко. — Сентиментальным стал?
— Наверное, — он улыбнулся. — Ты на меня плохо влияешь.
— Ещё как, — она толкнула его в плечо, смущённая и счастливая одновременно. — Пойдём уже, сумки занесём. А то опоздаем на день открытых дверей.
Он рассмеялся — звонко, по-мальчишески — и вышел из машины.
Университет культуры и искусств оказался большим зданием из красного кирпича, с высокими колоннами и широкой лестницей. Над входом висел плакат: «День открытых дверей. Добро пожаловать!»
Внутри было шумно и людно. Абитуриенты с родителями, студенты в бейджиках, преподаватели в строгих костюмах. Пахло кофе, бумагой и волнением.
Катя засомневалась в первую же минуту.
— Слишком много людей, — шепнула она Савелию. — Я не уверена...
— Не бойся, — он взял её за руку. — Я рядом.
Они прошли по коридорам, заглянули в аудитории, послушали лекцию о современных трендах в визаже, поучаствовали в мастер-классе по парикмахерскому искусству (Катя заплела косичку манекену, Савелий сделал фото на память).
К концу дня Катя была в восторге.
— Я хочу сюда, — сказала она, сидя на скамейке в холле. — Очень хочу.
— Тогда будешь здесь учиться, — просто ответил Савелий.
Она скинула маме несколько фотографий и короткое видео: «Смотри, какой тут класс! Я в восторге!»
Мама ответила сердечком и смайликом.
Вечером они вернулись в дом Савелия.
Катя чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что где-то на задворках сознания всё ещё маячила тень Димы. Но она отгоняла её, как назойливую муху.
— Я приготовлю ужин, — сказала она, заходя на кухню. — Ты чем занят?
— Буду выбирать фильм, — ответил Савелий, включая огромный телевизор на стене. — Какой жанр предпочитаешь?
— Не ужасы, — крикнула Катя из кухни. — И не боевики.
— Мелодраму?
— Давай.
Она нашла в холодильнике пасту, помидоры, сыр, базилик. Приготовила пасту карбонара — не очень умело, но с душой. Поставила тарелки на низкий столик перед диваном.
— Выглядит аппетитно, — сказал Савелий, нюхая. — Ты умеешь готовить?
— Умею, — Катя гордо подняла подбородок. — Не только краситься.
Они ели, смотрели мелодраму и смеялись над глупыми диалогами. Катя сидела, поджав ноги, опираясь плечом на его руку. Он иногда гладил её по волосам — машинально, как будто это было самым естественным в мире.
Фильм подходил к концу. На экране двое целовались под дождём, а Катя чувствовала, как веки тяжелеют.
День был долгим. Дорога, университет, впечатления, эмоции.
— Савелий, — прошептала она, — я, кажется, засыпаю...
— Спи, — ответил он тихо. — Я здесь.
Она закрыла глаза, чувствуя тепло его тела, мерное биение сердца,запах его парфюма — древесный, с лёгкой горчинкой.
Мелодрама закончилась. Пошли титры. На экране играла грустная музыка.
Катя спала в объятиях Савелия, и ей снился зелёный лес, полная луна и чёрная машина, которая мчит по бесконечной дороге.
Ни Димы. Ни чувства вины. Ни страха.
Только он. Только здесь. Только сейчас.
А за окном уже темнело. Мартовское небо затягивалось облаками, и где-то далеко, в маленьком городе, на скамейке у подъезда сидел парень с тёмными волосами и ждал сообщения, которое так и не пришло.
Глава 10 Первый глоток
Катя проснулась от солнца.
Оно пробивалось сквозь тонкие шторы, золотистое, мартовское, и ложилось тёплыми пятнами на белое постельное бельё. Катя потянулась, улыбнулась — и замерла.
Она лежала в большой кровати. Не на диване, где заснула вчера. В настоящей кровати, с высокими подушками и мягким одеялом, пахнущим лавандой.
«Он меня перенёс», — поняла она.
Она села, поправила волосы — растрёпанные, смешные, без укладки. На ней была та же одежда, что и вчера: свитер и джинсы. Савелий не раздевал её. Просто укрыл и оставил спать.
Внутри разлилось тёплое, щемящее чувство.
«Какой же он...»
Она не успела закончить мысль.
В дверь постучали — тихо, вежливо.
— Можно? — голос Савелия был мягким, чуть хриплым со сна.
— Да, — ответила Катя, поправляя свитер.
Дверь открылась.
Савелий вошёл с огромной корзиной в руках. Белой, плетёной, полной цветов. Розы. Но не обычные — пионовидные. Крупные, махровые, нежно-розовые и кремовые, с лепестками, похожими на облака. Их было много. Очень много. Больше сотни.
Корзина была такой тяжёлой, что он нёс её двумя руками, слегка напрягаясь.
— Это... — Катя открыла рот. — Это мне?
— Тебе, — он поставил корзину на пол у кровати и выпрямился. — Доброе утро.
Она смотрела на цветы, на него — и не могла вымолвить ни слова. В горле стоял комок.
— Савелий, — наконец сказала она. — Это же целое состояние. Не стоило...
— Стоило, — перебил он. — Ты заслуживаешь все цветы мира. И даже больше.
Катя почувствовала, как щёки заливаются краской. Она похлопала по кровати рядом с собой.
— Иди сюда.
Савелий сел. Он был без футболки — только в пижамных штанах, тёмно-синих, с мягким поясом. Катя впервые видела его таким. Без слоя одежды, без защиты.
Его тело было красивым. Не накачанным, как у культуристов, а гармоничным — широкие плечи, узкие бёдра, светлая кожа с редкими веснушками. На груди — тонкая полоска рыжеватых волос. И шрамы. Несколько старых, бледных, почти незаметных шрамов на рёбрах и на левом предплечье.
Она не удержалась.
Протянула руку и провела пальцем по его груди, от ключицы вниз, до самого края рёбер. Кожа была тёплой, живой, под пальцами бился пульс.
Она подняла глаза.
Он смотрел на неё. В зелёных глазах горело что-то — не злое, не страшное. Глубокое, как океан.
— Катя, — тихо сказал он.
— Что? — так же тихо ответила она.
— Если ты продолжишь, я не смогу отвечать за себя.
Она улыбнулась.
«Может быть, он тот самый, — подумала она. — Может быть, именно он. Не Дима. Не кто-то другой. А он. Этот рыжий дух, который приносит мне сотню роз и спит в футболке, потому что стесняется своего тела».
— Ладно, — она убрала руку. — Сдаюсь.
— Завтрак готов, — сказал Савелий, вставая. — Я приглашаю тебя в ресторан.
— В ресторан? — Катя удивилась. — Прямо сейчас?
— На обед. Успеем. А пока — итальянский завтрак от шеф-повара Савелия.
Он улыбнулся — мальчишески, с вызовом — и направился к двери.
— А ну вон! — Катя вскочила с кровати и принялась выталкивать его из комнаты, толкая в спину. — Давай-давай, выходи, я должна привести себя в порядок!
— Я сам уйду! — смеялся он, ускоряя шаг.
— Ушёл!
Она захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и закрыла лицо руками.
Сердце колотилось где-то в горле. На губах застыла глупая, счастливая улыбка.
«Что ты со мной делаешь?» — подумала она про Савелия.
Ответа не было. Но она улыбалась.
Через полчаса Катя вышла на кухню.
На ней был тот же свитер — она не взяла сменную одежду, кроме пижамы, а ходить в пижаме перед Савелием было как-то слишком интимно. Но она освежила макияж, распустила волосы и чувствовала себя почти королевой.
Кухня пахла так, что у неё потекли слюнки.
На столе стояли тарелки. Паста карбонара — но не вчерашняя, а новая, идеально приготовленная. Брускетты с томатами и базиликом. Небольшая тарелка с оливками и пармезаном. И кофе — свежемолотый, ароматный, с молочной пенкой.
— Ты это сам сделал? — спросила Катя, садясь за стол.
— А ты сомневалась? — Савелий вышел из-за стойки с бутылкой свежевыжатого апельсинового сока. — Я, может быть, не человек, но готовлю лучше любого шеф-повара.
— Хвастун, — фыркнула Катя, но попробовала пасту и застонала от удовольствия. — Боже. Это нечестно.
— Что именно?
— Что ты умеешь всё. И краситься меня учить не надо, и готовишь как бог, и музыку пишешь, и...