Корона Мечей

2

— Господин! Сир Барнад! К вам прибыли, — донеслось до слуха погруженного в чтение седовласого мужчины, сухощавого и рано состарившегося, и он — его имя было Барнад, хозяин земель Эрвенсин — выглянул в окно. Потом удивленно охнул и поспешил во двор, отложив чтение. Дождь кончился совсем недавно, и во дворе, мокром и глянцевито поблескивающем — камни, черная липкая земля, трава — гарцевало с пяток явно проделавших неблизкий путь всадников. Один уже спешился и по-свойски отдавал какие-то распоряжения спутникам. Темный, набрякший влагой плащ его по подолу был забрызган грязью, видно было, что и люди, и кони утомились, но держался прибывший все равно бодро — какая знакомая манера, какой знакомый голос, подумал владетель Эрвенсин.

— Ольрик! Какими судьбами в наших краях? — отряхнув от несуществующего сора темный дублет потертого бархата, который с виду старил его еще сильнее, Барнад вышел встречать друга.

Всадников он, разумеется, опознал сразу.

Навстречу ему двинулся тот самый спешившийся первым гость — точно такой же немолодой, невысокий, но чрезвычайно плотно сбитый, пусть и не без некоторой толики лишнего веса. Это и был Ольрик — он откинул мокрый коричневый капюшон и пригладил короткие светло-русые волосы, а потом, улыбнувшись, раскрыл объятья, по-медвежьи широко, как за ним это водилось, и крепко обнял родича и друга.

— Давненько не виделись-то, — Барнад искренне хлопнул по плечу гостя. Он действительно был рад его видеть, признаться по чести, но красноречие не было его сильной стороной, никогда.

— Да вот уж точно, следовало бы навещать вас чаще, но сам знаешь, закрутишься в делах и даже за сменой сезонов года не успеваешь следить… а впрочем, полно отговариваться! Я же здесь, — Ольрик рассмеялся, а потом глянул мимо плеча хозяина усадьбы, заметно оживившись: — Эхей! А вот и младший Эрвенсин! Неужто твой меньшой рыцарь уже так вымахал, а?

Барнад усмехнулся, оглянувшись — чуть поодаль стоял его сын, девятилетний Аэд. Парнишка просиял и подтянулся, польщенный вниманием гостя.

— Последний раз я тебя видел еще на руках матери, пусть не писклявым кульком, но на диво вертлявым, всюду тянущим ручонки крохой, а теперь посмотри-ка! — Ольрик одобрительно поглядел на мальчика. — Вытянулся как, а! Узнаю вашу долговязую породу, Барнад, ха! Наверняка уже своим конем обзавелся, а, юный сир?

Аэд стушевался и опустил взгляд, лишь неловко пробормотав приветствие. Барнад издал невнятное бурчание, точно поперхнувшись, и пригласил гостя и его спутников-слуг в дом: обсушиться, погреться, перекусить, отдохнуть и все то, что положено предлагать проделавшему неблизкий путь товарищу, пусть он и нагрянул вдруг, как летняя гроза.

Барнад привычно раздал слугам указания, те разошлись — кто готовить еду, кто — сухую одежду, кто — жаровню, кто подыскивать место для слуг прибывшего господина и доглядеть за лошадьми. Мальчик нерешительно покрутил головой по сторонам, и направился следом за отцом и гостем — тот приходился мальчику, насколько тот помнил, кем-то вроде дяди, а его отцу, хозяину не слишком обширных земель ларанда1 Эрвенсин, в каком-то неведомом колене кузеном.

***

— Ты так и не рассказал о дороге, — живо поинтересовался Барнад, пока они поднимались по лестнице в малый зал — в нем спешно растапливали камин, чтобы гость смог как следует отогреться. Все-таки весна выдалась не слишком теплой, а этот дождь ни одному путнику в радость не пришелся бы. — Направляешься в столицу?

Ольрик едва заметно прищурился, поглядев на родича и друга — с таким выражением обычно замечают нежелание собеседника продолжать неприятный разговор, но не указывают на это, откладывая на потом. Больно уж торопливо Барнад сменил тему, действительно… степенно отозвался:

— Да, нужно нашему досточтимому государю рассказать про некоторые дела моего рода. А раз уж время как раз совпало со сдачей податей — то и решил ехать сам, заодно крутануть хвостом коня по вашим лужайкам.

— Не скрою, рад повидаться. Сам-то я давненько никуда не выбирался… — Барнад покивал, потом жестом поманил гостя за собой.

— Вернее сказать — засел, как сова в дупле в дневную пору, — хохотнул Ольрик.

— Полно тебе, — хмыкнул отец Аэда. — Пройдем, наверное, сначала в мой кабинет. Там сухо и тепло, а в зале пока что накрывают на стол — боюсь, суета слуг нам не даст поговорить спокойно.

Мальчик чуть замедлил шаг — он старался не плестись за старшими хвостом, чтобы его не отослали сразу, и вообще было подумал, что он как раз лучше потихоньку юркнет в малый зал и затаится там в уголке. Но отец словно мельком взглянул через плечо и сказал — ступай, вернись к занятиям по грамматике и счету, как раз время для них.

Аэд смиренно кивнул и повернул было к обратно, действительно намереваясь приступить к учебе — сколь бы не была она скучна, мальчик понимал, что его никакая сила не освободит от положенных уроков — но почему-то замешкался, и когда взрослые скрылись за дверью, все еще был неподалеку. И, повинуясь разыгравшемуся любопытству, двинулся по коридору еще медленнее — надеясь, что отец затворил дверь не слишком плотно и хоть что-то из обрывков разговора он сумеет уловить. Гость — сир Ольрик, ларандфорд Ланстеванский — внушал мальчику безотчетную симпатию. Он был размашист и порывист в движениях, не смотря на возраст, тяжеловесен в походке и наверняка точно так же как легко гневался, как и смеялся — такому под горячую руку не попадай, что и говорить! Но таким же был его собственный дед, если верить полузабытым уже маминым историям — сам Аэд не помнил никого из старшей родни. У него были братья, отец, до пяти лет — еще мама, ну и все прочее время его окружали учителя и дворовые слуги, люди самые разные, но все-таки обремененные иными тревогами и заботами, чем знатные господа, каковых, кроме отца и братьев, мальчик близко и не знал вовсе. А на отца внезапный гость, этот загадочный дальний родич, не походил ничуть. Аэду, иными словами, сделалось нестерпимо любопытно.

Осторожно ступая, мальчик развернулся и прошел по коридору вперед. Ведь я могу пройти к себе длинным путем, сказал он мысленно. Я вовсе не собираюсь подкрадываться, конечно нет… Дверь отец притворил на совесть — он все делал на совесть, основательно. Аэд нерешительно замер.

До него доносились лишь приглушенные голоса — он отлично различал, кто именно когда говорит, но вот слова… Видимо, у старших завязался долгий, и, наверное, важный разговор — если они в самом деле не виделись уже давно, иначе и быть не может.

Аэд шагнул ближе к стене. Голоса сделались отчетливее.

— …я бы не говорил подобные вещи просто так, из чистого упрямства, — это явно был Ольрик. — Бар, ты же меня знаешь!

— Да уж знаю, знаю. И заметь, в упрямстве и желании все делать не так, как я привык, вовсе тебя не упрекаю, — отцовский голос прозвучал несколько устало.

Аэд не рискнул даже слегка приотворить дверь, но ему достаточно было и приникнуть к каменному косяку, почти прижавшись к щели меж ним и деревянной дверной филенкой — но так, чтобы не быть ненароком замеченным кем-то со стороны или, упаси боги, тенью под дверью — ну или если кто-то внезапно решит открыть саму дверь — успеть отшатнуться и не попасться на глаза.

— Барнад, подумай еще раз. Зарываешь золото в солому, не иначе! — Ольрик, кажется, пристукнул в сердцах ладонью по подлокотнику кресла.

— Ты тоже меня пойми, — легкие быстрые шаги отца — от шкафа к окну, обратно, его вечная привычка не тревожности, а скорее действительно раздумья. — У меня их трое. Я счастлив такой щедрости богов, но не могу пустить все на самотек. И это уже решено, на двенадцатилетие он поступит в академию королевской службы, — голос форда Эрвенсина прозвучал с усталой настойчивостью. — Это достойное дело. Крепкое место в жизни. Уважение и хороший доход. Что же в таком случае я делаю не так, скажи мне, пожалуйста?

Ольрик неприкрыто хохотнул.

— Придворный служка… твой младший сын — служка! Ну спасибо хоть не жреческий послушник, в самом деле. И это когда все мужчины нашего — нашего, именно нашего с тобой, и будь добр, брат, не кривись — рода все и всегда служили именно оружную службу! Барнад, пойми ты наконец, что тот, кто накинул на себя табард с «Короной Мечей», так просто его потом не снимет. И не сможет вступить в наследство нашими замками и управление подданными рыцарями. И пусть тебя самого это вроде как и не должно пугать — в конце концов, у тебя двое старших — то вот я, прости, таким бесстрашием именно в этом вопросе не могу похвастаться, уж не обессудь.

— Ты так говоришь, будто уже готов взойти на костер, — с коротким смешком отозвался уже Барнад. — Тебе едва за шестой десяток, Ольрик! А бодрости и норова — не меньше чем двадцать лет назад. И если тебе так нужны примеры — спешу напомнить, что вон старый Дойл на шестой дюжине зим преотлично обзавелся наследником от молодой супруги.

Раздался громкий басовитый хохот Ольрика. Аэд прислушался — как на беду, по коридору кто-то шел. Наверное, слуга направлялся сообщить благородным сирам, что стол накрыт, и чистая сухая одежда ждет уже гостя в его спальне. Не желая быть замеченным за таким недостойным занятием, как подслушивание, мальчик поспешно ретировался. Пожалуй, не слишком аккуратно — его топот при желании тоже можно было бы услышать даже в кабинете.

Но беседующие рыцари же не обратили на звуки из-за двери никакого внимания и продолжили разговор. О, как не вовремя Аэд вынужден был удрать! То, что прозвучало далее, показалось бы ему еще интереснее услышанного вперед, наверняка — но о продолжении разговора он узнает намного позже и лишь в общих чертах. Но если бы каким-то образом сын Барнада смог увидеть выражения лиц старшей родни сейчас, он бы сказал в последующем, что Ольрик немало сконфузил кузена своего и господина земель Эрвенсин.

— Ей же ей, Барнард! Я ни мгновения не буду удивлен, если Дойл-младший вдруг окажется черноволосым и кудрявым и перво-наперво заговорит по-кортски вместо аскалонской речи! — Ольрик, все еще смеясь, утер уголки глаз. — А все будут говорить, что это якобы оттого, что молодая госпожа чрезвычайно любила легенды об Аранм-Мавке.

Барнад смущенно усмехнулся.

— И все вынуждены будут в это верить, Бар, — вдруг посерьезнев, добавил Ольрик. — Нет, нет. И даже если Айулан, или кто там за нами смотрит со звезд, мне позволят восполнить ту пустоту, что осталась после смерти моей Лайлинн, и я внезапно обзаведусь наследником, я попросту не увижу, как ребенок станет даже не мужем, но хотя бы юношей. Даже момента, когда тот сможет уверенно держаться в седле, не увижу! И это не говоря уже — держать в крепкой руке наследные земли, а всех тех многочисленных и столь охочих до моих погребов и сундуков младших рыцарей и слуг в надежной узде.

— Ты настолько не доверяешь своим людям? — в голосе Барнада скользнула циничная нотка, неожиданная для него, но Ольрик же, не изменившись в лице, лишь мотнул головой:

— О, не в вопросах регентства, дорогой друг. Это же ясно как день — всяк будет подыгрывать на свой лад, заботиться лишь о своих интересах, но не думать о всех и сразу. Они все достойные люди, они все присягали мне и, разумеется, клятвам верны — но ни один из них не сможет сдержать аппетит и не лезть туда, куда вассалу бы не следовало. Иными словами, ни один не годен, чтобы занять мое место хотя бы на время. У нас непростые земли, ты же сам знаешь, Ланстеван — приграничный ларанд, и недальновидность управления, даже крохотная, может слишком дорого стоить. Мне ли напоминать, что для всей страны значит приграничье? Боги милуют Аскалон от той бури, что кипит меж соседними корорлевствами, Корту и Тхабатом, но надолго ли? Нет у нас шансов на ошибку. У меня так точно нет.

Барнад уселся в кресло, молча потер гладко выбритый по столичной моде подбородок и о чем-то задумался. Замолчал и Ольрик — только внимательно смотрел на собеседника. Глаза его были серьезны. В наставшей тишине отчетливо можно было различить потрескивание светильников и угольков в жаровне.

Наконец Барнад прервал затянувшуюся паузу, хлопнув ладонью по подлокотнику:

— Ну хорошо, старый лис, я не буду настаивать на своем выборе. Не скажу, что ты меня окончательно убедил — но я дам мальчику право выбрать. Пусть он сам решит, что ему более близко: меч или книга, — тут Ольрик хотел что-то сказать, но Барнад его остановил. — Только пообещай, что ему ничего не будет угрожать до момента окончательного становления рыцарем.

Ольрик усмехнулся, жесткие черты его словно чуть смягчились при этом:

— Совсем ничего? Нет уж, этого я тебе обещать не могу. Если выйдет так, как я прошу — я научу Аэда быть тем, кем ему быть положено, само собой. Дам все, что умею и чем владею сам, от знаний о земле и людях до боевых ухваток. И в обиду не дам, разумеется — но и взрослеть он должен сам. Набивать шишки, синяки и опыт — без этого воином не стать, сам должен помнить, Бар. Сдувать пылинки с будущего мужчины, ну ты выдумал тоже!

***

Помнится, после этого к интригующему разговору ни отец Аэда, ни дядя Ольрик так и не вернулись — ни словом, ни намеком. Отужинали в малом зале, предаваясь долгим беседам о каких-то давних днях и совместных приключениях — после всех выполненных занятий Аэду позволили ненадолго присоединиться к старшим: отцу, гостю с парой младших рыцарей в компании и среднему его брату, Эмрису.

Аэд больше молча слушал — ему тогда, далеко не малышу, как он сам полагал — все, о чем говорили отец и далекий до той поры неведомый дядя вдруг показалось увлекательной небывалой сагой. Отец же… мальчик полагал, что хорошо его знает — холодного и рассудительного, осторожного человека, у которого на все есть разумный довод и взвешенное решение. В этих воспоминаниях он вдруг предстал ему совсем иным — и Аэд сообразил, что отец далеко не всегда был стар. Просто… другим он его и не помнил. Ведь сир Барнад Эрвенсинский действительно был уже порядком немолод, когда Аэд родился. Мальчик вдруг подумал, что отца знал всегда лишь наполовину, а то и того меньше — и впору бы загрустить, но Аэд почему-то ухватился совсем за иной вывод: его отец рыцарь. Пусть состарившийся и предпочитающий сейчас бархатный дублет и легкие ботинки с серебряными пряжками кольчуге и сабатонам, а кресло и книгу — седлу и мечу. Но — рыцарь, а не просто высокородный ларандфорд. Дядюшка Ольрик — тоже рыцарь, при чем надел его практически приграничный; и значит, это таких как он и зовут Опорой Короны в тех исторических книгах, что читал Аэд каждое занятие вслух сухопарому учителю, молодому, но занудному пуще любого старика.

Мальчик именно тогда почувствовал, как ему позже вспоминалось, что за один вечер можно ощутить себя выросшим на целую ладонь. За его спиной стояли сиры и форды, его имя было именем носящих меч и щит — и его, и его дяди, и даже его матери. Истории из разговоров в тот вечер, согретые в немалой степени пряным кларетом, при всей их безыскусности представились Аэду исполненными мощи и силы, какой он не за всякой книжной хроникой находил. И это поразило его — так сильно, что юный Эрвенсин с прежней страстью уверился: все-таки его мечта чего-то да стоит.

Мечтал он, ясное дело, всегда только о том, чтобы стать самому подобным Рыцарям Короны — лучшим из лучших воинов всего Аскалона. Что он ближе к своей мечте, чем когда бы то ни было за все предыдущие годы, мальчик не догадывался в тот вечер совершенно. Он же, в конце концов, не слышал окончания беседы — и отец не соизволил его просветить ни в ту седмицу, ни через миновавшее полулуние, завершившее сезон, ни к началу лета…

Что забавно — ошивающегося под дверью отцовского кабинета Аэда тогда и правда спугнул служка с корзиной, посланный заверить господ, что стол накрыт.

***

Нынешний Аэд, восемнадцатилетний юный воин, второй после Ольрика фехтовальщик Ланстевана, глядя в светлый тканевый полог над головой и очертания колышущихся над ним шелковых флажков — успела подняться полная белая луна, и тени сделались отчетливо-ярки средь млечно-синеватых сумерек, окрасивших вдруг ночную тьму — с теплой усмешкой вспоминал себя тогдашнего: и с немалым изумлением глазеющего на незнакомца-гостя, и улепетывающего по коридору от чужих шагов, и забывающего о поднесенном ко рту куске пряного пирога за столом среди старших. И себе тогдашнему он был благодарен за великое упрямство — не больше и не меньше.

3

Цветок давно увял, но убрать его прочь рука не поднималась. Аэд коснулся пальцами похожего на смятый белый шелк, опаленного жарой венчика — даже от поникших лепестков все еще исходил аромат. Аэд улыбнулся: уж чего-чего, а дара, пожалованного с высоких трибун под расписным пологом, он не ожидал. Дамы на турнире вовсе не были отстраненными наблюдательницами, да, таков уклад — они раздают милости и знаки недовольства каждому по его чести. Но Аэд не думал, что ему самому однажды выпадет такая честь — принять белый цветок из тонкой легкой руки одной из дам.

Все положенные на долю юного ланстеванского рыцаря турнирные выходы уже завершились, и он разгуливал без внятной цели — даже лат толком и не снял, так и расхаживал с заткнутым под рондель на груди увядшим цветком. Аэду, признаться, очень хотелось поделиться впечатлениями с кем-нибудь, но он знал, что Ольрику сейчас явно не до него: верховые рыцари готовились посостязаться за почетное знамя. И им предстояло несколько сходов в командах — на копьях, с булавами, в погоне за знаменосцем на время, максимально стараясь показать свое умение всадника — и вот-вот уже объявят начало… поспешить бы, чтоб взглянуть, наверное, стоило бы. Оттого отвлекать точно не лучшее решение — и это касалось всех тех старших рыцарей, кого Аэд числил среди верных друзей и товарищей. Вот и выходило, что даже побеседовать за кубком сейчас пока что не с кем — и так будет до глубокого вечера. С удивлением юноша поймал себя на мысли — по большей части все, с кем хотел бы он разделить радость сегодняшних успехов, были друзья его дяди, а вот ровесников-друзей он сам так и не завел пока что. Чего не скажешь о недругах, действительно — больше не встретившийся ему на ристалище в поединке Эверик из Ниса так и жег неприязненным взглядом весь день. Вот и сейчас будто в лопатку тычут пикой — нечувствительно через броню-то, но оскорбительно по сути своей.

Аэд поозирался, силясь отыскать хозяина недовольного взгляда — но вместо этого случайно налетел на какого-то рослого господина в синем дублете с серебряными пуговицами. Верно, и сбил бы с ног того, но на быстроту реакции Аэд не жаловался — потому ухватил прохожего за локоть, не дав даже пошатнуться.