Корона Мечей
— Старик-то еще половину молодых обскачет. Ишь, неймется, а, — откомментировал Ойсин.
Арвин обернулся к приятелю, иронично подняв бровь:
— И заодно имеет честь быть дядюшкой нашего нового друга, остроязыкий мой товарищ.
Ойсин лишь усмехнулся:
— А я и повторю — мало у кого в его годах столько прыти!
— Был когда-то рыцарь Мэриадэк Златоглазый. Говорят, до полных девяноста лет в седло садился сам, — отозвался Арвин. — Но про него также сказывают, что он и королеву Дису сопровождал в походах, и с призраком Аранм-Мавка встречался однажды. Так что мы никогда не узнаем, правду ли то говорят. А вот ваш дядя вполне реален — и повторю, я рад, что вы с ним оказались родней, Аэд.
— Я тоже рад, что именно Ольрик мой дядя, а не кто-то другой, — усмехнулся юноша. — Ведь без него меня бы тут не было.
С тем и начался заезд — сперва команды пронеслись с копьями — более короткими, чем в традиционном «длинном курсе», но не менее эффектно разлетающимися на щепки. Один из рыцарей не досчитался нашлемной фигуры — та взлетела вверх, сбитая ударом копья, и толпа зрителей взорвалась восторженным гомоном. Далее рыцари взяли вместо оружия «потешные дубинки» — вытесанные из дуба короткие палицы в форме мечей, ничем не усиленные, призванные лишь наносить громкий удар по звонкой стали лат: отвлечь, обескуражить противника, сбить с толку его лошадь или попросту завязать возню, чтоб вовремя суметь отнять знамя у противника и пронести его под аркой расписных легких воротец в конце ристалища.
Первый заезд остался за «алыми» — их знаменосцем был в тот раз внук нынешнего Наместника, Ллеу Золотой Рог («Просто великолепный наездник, средний копейщик, и, пожалуй что достаточно неплохой мечник — но пуще всего заносчивый хвастун, что сразу делит натрое его достоинства, как по мне», отрекомендовал его Арвин негромко). Второй взяли «серебряные» со знаменосцем из горного рыцарства, но не с севера, а с запада страны, Аэд не запомнил имени, зато герб на щите — спящий под горными пиками белый дракон — врезался в память преотлично. В третий раз, финальный, знаменосцем «серебряных» вызвался быть Ольрик.
Запели медные горны, знаменосцы помчались в одну сторону — Ольрик вихрем пронесся на своем гнедом мимо преследователей, смешался с толпой товарищей по стягу, и — не сразу стало понятно, что же он затеял — устремился за знаменосцем «алых». Кони неслись, как ветер, послушные воле всадника или собственному горячему норову, таранили друг друга корпусом, толкали грудью и боками, выскальзывали из смыкающихся «клиньев» преследования — развевались попоны, топот копыт дробно раскатывался по-над ристалищем и поднимались клубы мелкой пыли. Гнедой из Ланстевана настигал вороного коня со всадником, несущим алое знамя. Вот Ольрик, бросив поводья и дубинку, свободной рукой выхватил у противника его стяг, и, зажав в кулаке сразу оба знамени, воздел их над головой. И тут же поддал своему коню шпоры — конечно, это еще не победа, нужно пронести знамена под воротцами. Устремился к цели — и за ним помчались немедля все прочие «алые». Те из рыцарей, что приотстали в общем преследовании, тоже не зевали — один из них бросил своего коня наперерез. Мощный — крупнее ольрикова гнедыша — серый жеребец врезался в бок стремительному ланстеванцу. Наверное, всадник поздновато осадил серого — удар оказался слишком сильным, и Ольрик, покачнувшись, вылетел из седла прочь. Сколь бы ни было надежно турнирное доброе седло — а против такой могучей силы толчка ничего не сделаешь, и старый рыцарь не удержался. Успел разжать руки и откатиться, чтобы не дернуть на себя повода и не попасть под вес падающего следом коня — но и гнедыш, глубоко осев на задние ноги, все-таки сумел выровняться и не упал вместе с седоком. Не убежал — выученный, встал над поверженным всадником, оскалив зубы и высоко вскинув голову. Приготовился защищать, понял Аэд, еще прыжками перемахивая скамьи вместе с людьми — судя по топоту, Арвин и его знакомцы устремились следом. Аэд все равно вылетел на ристалище одним из первых — вместе с оруженосцами, не слушая окриков герольда, просящего не толпиться на ристалище. Ведь только сами ланстеванские воины и их оруженосцы знали, как успокоить вставшего в позу защиты всадника жеребца: ни в каком другом замке такой хитрости лошадей не выучивали столь придирчиво.
Все оказалось не так страшно, как выглядело — Ольрик, когда его подняли, оказался вполне цел, лишь ругался на чем свет стоит, тер поясницу, но рвался продолжить заезд. Герольд настоял на замене знаменосца в новом заезде. Аэд — на том, чтобы дядя поберег старые раны: и без того спина у бывалого рыцаря частенько ныла из-за давних травм, и уж кому-кому, но Аэду он мог на этот счет ничего более не говорить. Поддержал парня и оруженосец, Хью. Ольрик лишь махнул рукой.
— А давайте я выйду за вас, — вдруг предложил Арвин. — Если не сочтете за дерзость мое предложение, конечно.
Ольрик удивленно вскинул брови — но согласился. И отдал на этот выезд свой гербовый табард и шлем с плюмажем Арвину: это дозволялось и в массовом сходе.
«Серебряные» одержали победу в новом заезде все равно.
— Удивительного друга ты приобрел, Аэд. Не ожидал, не ожидал, — усмехнулся Ольрик. — Что враги причудливые, что друзья…
— Арвин предупреждал, что его дружба — о двух сторонах клинок, — Аэд сумрачно взглянул на дядюшку. — Но он показался мне сугубо человеком чести.
— Не сомневаюсь, так и есть, — Ольрик осторожно повел плечами, разгоняя усталость в теле, скованном одной и той же позой. — И все-таки боец он великолепный, хоть и молод чрезвычайно. Ты видел, как он в седле держится? Выучка не промах! Но имя рода его заставляет многих благородных — особенно из средних земель и столичных просторов — кривиться, как от прокисшего вина, к этому ты должен быть готов. Это еще что — я помню время, когда его, это имя, вовсе не произносили, а всех урожденных Кайрланнов величали Бродягами.
— Да и сейчас так поступают, судя по тому, что я слышал, — тихо добавил Аэд. — Только я так и не узнал, из-за чего все вышло.
— До этого несложно додуматься, сынок, — Ольрик покачал головой. — За что Наместник или Круг могут лишить рыцаря родового надела?
— За неподчинение короне, — не задумываясь, выпалил юноша, вспомнив книжные уроки — и тут же осекся. — Кайрланны — бунтовщики?
— По указу давно почившего Наместника Лионара — да, — Ольрик усмехнулся. — А поскольку никто, из наследовавших щит о четырех полях3, не соизволил отменить этого указа… Бунтовщиком объявили деда твоего друга Арвина — он действительно отказался присягнуть Лионару и тому Кругу, что он созвал. А также открыто оспаривал приказания Круга касательно ряда земель Приграничья — речь о наших соседях, имей в виду, Аэд. И не одобрил то, какую линию вел Лионар касательно помощи Нарану, которую корты у нас запросили… В общем, много перечил и был строптив. А потом собрал войско и повел в Наран4, когда правитель Марбод Корту запросил поддержки. За что был заклеймен предателем, бросившим горные районы страны без защиты, и тут-то ему припомнили, что он отказался от личной присяги Наместнику.
— Но ведь рыцари присягают Короне Мечей, а не наместничьему щиту, — Аэд нахмурился.
— Наместник Лионар хотел подправить «устаревшую форму» клятвы рыцарей, — Ольрик усмехнулся. — После его правления нововведение ушло на второй план, и говорят, довольно быстро. Да и то, что провернул блистательный ларандфорд Кайрланн с походом в Марбод Корту, при всем желании я не могу назвать предосудительным деянием — сейчас, пока мы наедине беседуем, я честно скажу: было трусостью не ответить на призыв о помощи. Правление Лионара вообще было полно… спорных дел, что уж там. Но Кайрланнов до сих пор не вывели из-под опалы, хотя сын сира Ридама, того самого бунтовщика, каждые два года ездил в столицу и просил пересмотра наказания. Не знаю, продолжает ли твой друг Арвин эту безнадежную кампанию по борьбе с бумажными закорючками и злопамятными недругами при дворе, не знаю… я бы на его месте давно отступился, наверное.
— Ты? Отступился?! — Аэд покачнулся в седле, чуть не съехав на бок лошади от неожиданности. — Дядя, ты точно только спину зашиб?
— А что не так? Он молод, а положить свою жизнь и талант во прах ради несбыточной, эфемерной чести былого — это ли то, к чему стоит идти?
— А что ему остается?
— Ну, например, уехать в тот же Наран. Его примут там наверняка с большим почтением. Он может стать рыцарем при королевском дворе Марбод Корту.
— Наемником, ты хотел сказать? Действительно бродячим рыцарем?
— Рыцарем личного дворянства, — с нажимом повторил Ольрик. — Таким рыцарям часто передают земли после хорошей службы в постоянное и наследное владение. Надел в Марбод Корту, пусть и скромный, куда как добрая награда. Все лучше, чем биться безумной птицей в закрытое окно. Здесь он даже на турнире под своим знаменем выехать не может — лишь как чей-то протеже, либо, как он и поступил — с белым щитом. Ты ведь понял, кто был тот всадник в самом начале состязаний в первый день? Белый щит, шелковый светло-серый табард без герба, на плюмаже два пера — белое и серое. Девять сломанных копий в первом туре — а потом исчез, будто его и не было. Таинственный рыцарь, не поднявший забрала — конечно, зеваки думали, что это принц Золотой Рог решил поиграть в благородство, но кто из действительно знающих этого юного выскочку поверит в такую чушь!
— Так это был Арвин?
— Ну конечно. Сир Безликий. Сир Бродяга. Сир Арвин Кайрланн, победитель состязаний с длинным копьем — стал бы им, если бы не снялся с борьбы за победу самолично. Последнее на турнире он мог бы услышать только в землях чужаков, Аэд, как ни печально это осознавать.
Аэд поглядел по сторонам. По правую руку тянулись кудряво-зеленые, темного насыщенного цвета, просторы — леса и виноградные долины их, ланстеванских, владений. По левую — синеватая дымка невысоких южных гор и холмистая полу-степная ширь. Уже даже замок можно было различить впереди — кажущийся все еще просто видением в облаках, он, тем не менее, вырисовывался над дорогой: сейчас, когда утренний туман уже поредел, зоркие глаза вполне различали его суровые строгие очертания. Ланстеван. Почти уже дома.
— Не знаю, лучше ли так — если б он уехал. Знать, что где-то есть твоя земля, твой край — и отдавать себя и свои таланты чужбине… Не знаю, честно, — Аэд вздохнул, продолжив после некоторого молчания разговор. — Может, именно поэтому я сейчас еду с тобой, а не сижу в столичном скриптории, или в монетной коллегии, или даже в доспехе и со знаменем — но скучаю на площади в парадном карауле?
Ольрик улыбнулся, но промолчал вновь.
Спустя какое-то время он протянул руку и похлопал юношу по плечу:
— Все-таки я в тебе не ошибся, Аэд. Надеюсь, умению видеть достойных людей я тебя тоже смог обучить, и ты не ошибешься в выборе союзников.
5
Луга по обе стороны дороги в середине лета становятся бело-золотыми.
Цветут ромашка и зверобой, донник и клевер, дягиль, сурепка, лютик и тысячелистник — и прочие многие травы, которым даже не сыщешь сразу имен.
Аэд помнил это с детства. С того самого дня, как проехал в одиночку несколько долгих лиг, любуясь затопленными цветочным морем лугами и гадая — поспеет ли сыскать укрытие, если с неба грянет дождь? В небе клубились высокие пенные кручи зреющих грозами облаков. В летнюю пору, когда с горных гряд севера тянет прохладой, а полная зноя степь к югу несет разогретый воздух, в их краях — Южный Аскалон, край столь же немирный, сколь и щедрый — дожди и грозы бывали внезапны и обильны, зато скоротечны и быстро сменялись ярким солнцем.
У седла висел лук — охотничий, довольно легкий, но надежный, а главное, двенадцатилетнему Аэду по силам и по руке — стрелять он выучился замечательно. А пику с листовидным острым жалом — правда, по росту мальчику она тянула на полновесное копье — держал в руке у луки седла, услышав волчьи голоса в перелесках вдоль дороги еще поутру.
Лошадь у него была не слишком резвая, зато упорная, спокойная и не из пугливых. Волчьи песни ее заставляли лишь настороженно прядать ушами и шумно фыркать — но узды и коленей юного всадника она слушалась замечательно, пусть тот и не доставал ступнями до стремян и упирался ими в кожаные путлища.
Дождь, впрочем, все-таки начался. Правда, к тому моменту Аэд прятался под широченным взрослым плащом и ехал бок о бок с Бринном — егерем Ольрика Ланстеванского. До самого замка дяди оставалось не больше лиги, день успел превратиться в подернутый тусклой бронзовой патиной вечер, и из-за дождя света сделалось совсем мало: скоро падут синие летние сумерки. Бринн, крепкий коренастый малый средних лет, натянув шаперон мало что не на нос и сам оставшись без плаща, но в кожаной охотничьей куртке, добродушно посмеивался над молодым господином, не прихватившим запасной верхней одежды.
Аэд лишь смущенно пояснял — заметили бы, если бы я плащ взял с вечера. Я же сделал вид, что не собираюсь далеко — мол, прогуляюсь утром близ усадьбы и все. А утром как-то заторопился и… сглупил, в общем, да.
— Как вам еще позволили такую рослую лошадку-то выбрать, пусть даже для прогулки! Высоковата она для вас, юный сир, — покачал головой Бринн. Его собственный темно-серый, а сейчас вдвойне темный от дождя конек рысил рядом с такой же промокшей смирной кобылой: охотник взялся проводить молодого господина в Ланстеван.
Аэд лишь неопределенно пожал плечами, не ответив.
Дело в том, что он и вовсе не спрашивал никого — а Пташку, хитроватую, но непугливую кобылу с на диво ровным шагом и спокойным нравом, он выбрал, заседлал и снарядил сам, а когда ему вдогонку кто-то из слишком рано поднявшихся слуг отцовского двора крикнул — далече ли вы, молодой господин? — ответил, что лишь до речки, на прогулку.
Ну да к празднеству рано ж еще собираться-то, завтра только кострование начнем праздничное устраивать, донеслось удивленное во след, но Аэд уже не слушал. На дворе тогда было глухое раннее утро — Аэд знал, что даже без лишних промедлений дорога займет полный день и даже, наверное, часть ночи. Но он не собирался медлить вовсе — он хотел успеть к Середине Лета.
Празднество. Летние костры, тот самый день середины лета. Отец сообщил, что не будет устраивать крупного гуляния, как обычно делают об эту пору в замках и больших усадьбах — с состязаниями в стрельбе и фехтовании, и в езде верхом, и во владении копьем, с огнями на всю ночь, с удалыми песнями и танцами меж огней.
Будет пир, будет священный огонь в круге в честь богов, и жрец, как положено, прочтет молитву, поднесет всем ягодного вина и хлебной лепешки с травами, цветочной водой начертает положенные знаки на лбах. И полно нам — молодецкие потехи по примеру больших замков устраивать уж лишнее. И не вздумай удрать к крестьянам на ночные костры, Аэд! Ты должен провести это время с семьею, так будет правильно. Традиции нужно чтить — и учиться делать это с изысканностью манер, а не с лихим разгулом, наставительно добавил отец.
Аэд же лишь уверился в том, что больше всего ему хочется даже не в нарушение просьбы удрать на реку к крестьянским песням и танцам — а поглядеть на летний малый турнир, что устраивают ларандфорды каждый в своем замке: такой же, какие все-таки бывали и в Эрвенсине, пока была жива матушка, да и даже после, хотя, может, и не каждый год. Аэд их тоже помнил, и оттого порядком досадовал нынче, когда отец решил — в этот год выйдет лишь пустая трата времени, и довольно того, что он просто чтит канун праздника.
Когда под уже стихающим дождем въехал Аэд во двор замка, Ольрик был не в своих покоях: Ланстеван не собирался отказываться от летнего малого турнира, который здесь-то устраивали ежегодно, и ларандфорд лично проверял, все ли должным образом подготовлено.
— К вам юный родич гостевать прибыл, сир Ольрик, — возвестил с поклоном Бринн, стряхивая мокрый плащ с мальчика, как фокусник с до той поры пустого серебряного блюда стряхивает платок, демонстрируя россыпь роз или живых горлиц. — Повстречался в пути мне… решил проводить вот. Непогода поторапливаться к тому же велела.
— Я прибыл на летний турнир, дядя! — звонко отозвался Аэд, проворно спешившись и глубоко поклонившись со всей учтивостью. Вышло, правда, слегка неловко — спина, ноги и все то, что помещается в седло, затекли после долгой дороги с непривычки. Но Аэд не подал виду.
И Ольрик тогда расхохотался:
— Вот так странствующий рыцарь ко двору! Тебя что, отец одного так и отпустил?
— Нет, дядя, — потупился Аэд. — Я… удрал. Я хочу видеть турнир середины лета — а у нас его не будет. Меня вот никто не спрашивал вовсе не только о турнире — но я не слишком-то хочу быть писцом или казначеем, или подручным придворного камергера, или кем там еще становятся люди книг и пера при знатном имени… поэтому прибыл смотреть турнир: где еще я увижу настоящих воинов во всем их мастерстве, чтоб без подвоха?
Ольрик ошарашенно покрутил головой, а потом хлопнул руками по бедрам, снова засмеявшись:
— Вот так диво, ну и племянничек! Ну что же, проходи, будущий рыцарь-странник. Не дело держать промокшего гостя на пороге. Входи — тебе принесут сухой одежды и теплого кларету, родич.
— Мне бы хватило чести лишь стать твоим щитоносцем, — тихо добавил Аэд, набравшись дерзости. — О благородный сир Ольрик.
Он лелеял произнесенные только что слова в своем разуме всю дорогу, воображая, как попросит дядю об этом — изысканно и со всеми положенными манерами. А на деле выпалил, стоя среди мокрого, объятого поздневечерними сумерками двора, шмыгая носом и скособочившись от того, что отсидел себе в седле все, что только можно вообразить. На горизонте за его спиной расступались тучи — чтобы впустить в этот двор последние лучи, что поспорят в яркости с уже зажигаемыми тут и там факелами.
Ольрик лишь усмехнулся:
— Обсудим, отчаянная твоя голова, обсудим — но позже.
И с тем повел мальчика под крышу сам, на ходу раздавая указания — охотнику Бриану повелел выдать плотный обед, вина и пару серебряных, накормить и почистить коня его и предложить отдых; также принести снеди и питья для мальчика, да справить одежду посуше — а прочим продолжать начатые дела, да не сплетничать почем зря.
Прежде чем ступить под замковый свод вслед за дядей, Аэд взглянул на уже почти полностью ясное вечернее небо в обрывках облаков, и подумал, что последние сияющие в последних лучах капли пронесшегося над холмами дождя — это зерна его новой судьбы.
Так и вышло.
Ольрик, как и помнилось Аэду, ничем не напоминал Барнада — такого сдержанного, холодного и сухого нравом. Ольрик форд Ланстеван был человек искренний, порывистый и открытый, легко гневался, но и быстро остывал, а главное, никогда не скупился на похвалу, на помощь в трудном деле — и всякий успех отмечал достойно.
В тот вечер накануне начала празднества Середины Лета Ольрик, то смеясь, то потирая лоб в раздумьи, все-таки послал быструю весть Барнаду: Аэд долго помнил дрожащие полупрозрачные крылья наколдованной птицы, кажущиеся нереальными, тонкими, как бумага в широченных ладонях Ольрика — и слегка суетливого вестового мага дядиных владений рядом с ним: сухощавый мужчина средних лет, больше похожий на еще одного егеря в своей темно-зеленой шапке с пером. А в Эрвенсине своего мага не было — отец просто закупал у чародеев амулеты-заготовки для срочных известий.
«Вестник» вспорхнул с раскрытой ладони Ольрика, и тот повернулся к мальчику:
— Пусть уж твои родные не гоняют по полям собак и слуг почем зря, я думаю. Не стану тебя журить за поступок — он, может, и не слишком дальновиден, уж на такую дальнюю дорогу в одиночку решиться-то — надо или много храбрости, или исключительно мало ума, и я хочу больше верить в первое, знаешь ли.
— У меня были копье и лук, — с достоинством отозвался Аэд. — Я не боюсь волков, потому что хорошо стреляю, а заблудиться по этой дороге и вовсе невозможно — самая широкая из всех… да и карты я выучил перед этим.
Мальчик помолчал, вздохнул — и добавил:
— Только отец будет злиться.
— Будет. Но недолго, — Ольрик подмигнул мальчику, и тот приободрился. — Отсылать сейчас, с праздника, я тебя не собираюсь — но тебе нужно будет все-таки вернуться домой. И если ты тверд в своем решении, нужно собраться как следует, а не сбегать, точно воришка.
И мальчик лишь согласно кивнул, про себя подумав — неужели его просьба принята?
Малый летний турнир он запомнил надолго. Игрища были на славу — больше потешные состязания, чем что-то серьезное; и воины — старые и юные, знатные и не слишком — рубили связанные пучки травы на скаку, поднимали кончиками копья венки, стреляли по разным мишеням: от плетеного соломенного круга, крашеного в центре красной краской, до подброшенной вверх репки. Точно так же отбивали клинком или ловили на пику травяные мячи — плотно скрученные специально к этому дню, пахучие зеленые шары.
Всюду слышался смех и песни, горели факелы и три ритуальных костра — а вместо жреца чашу с водой, в которой плавали лепестки шиповника, проносил над головами собравшихся сам Ольрик. Жрец-друид был меж костров, но он лишь читал молитвы — Айтиру, лику огня и Солнца, Айканто —Кователю Молний, Эрросу-Небесному, Аймире — Матери Вод земных. А после со всеми сел вкушать ранний свежий мед и хлеб с летними травами, вино и сыр, и более голоса над прочими не возвышал.
Именно тогда Аэду дали в руки настоящий боевой лук — не легкий охотничий, а настоящий, по руке взрослого воина: Ольрик, широким жестом отставив кубок, подошел ближе, поправил дрогнувший локоть мальчика, повелительным жестом велел расправить плечи, поддержал под левое предплечье, чтобы вес оружия, непривычный, не сбил Аэда с выстрела.
— Ну, еще! Последним рывком — и на выдохе… знаешь же, как — так давай, покажи сноровку!
— Знаю, — Аэд, через силу еще раз подтянув на себя тугую тетиву, пустил стрелу.
Без помощи он вряд ли попал бы даже в край мишени — руки дрожали от перенапряжения, колени стали вдруг как набитые соломой. Но все-таки стрела впилась в среднюю треть мишени, и народ — Аэд еще не знал и половины лиц и имен всех тех младших рыцарей, ленной знати, оруженосцев и просто домашних слуг — одобрительно зашумел.
— Ну вот, юный воин, раз на турнир же приехал, то нужно отметиться, и теперь все как положено, — подытожил дядя.
А после Аэд слушал дядину речь — тот взгромоздился на лавку, возвысившись над всеми сидящими — и заговорил о том, что родною землею и милостью ее все здесь собравшиеся исполнены благости, могут радостно пить и есть, и вести дружеские беседы, и чувствовать себя среди своих — родным, живым, счастливым — а значит, землю сию положено, как все годы, лелеять и любить, защищать и хранить, а потому он, форд этой земли, благодарит и богов, и землю, и всех, кто помогает ее защищать и взлелеивать — и да будет так еще сотни оборотов Летнего колеса. А уж чтоб всего доставало на всякий иной праздник далее, он сам и верные люди будут заботиться не хуже прежнего!
Поздравление вышло грубоватое и слегка прямолинейное, но такое честное и искреннее, что люди вокруг лишь радостно подняли чаши вверх в едином порыве. Аэд подумал, что если бы не знал ни этих мест, ни этих людей, наверное, согласился бы насквозь трижды весь Марбод Мавкант, мир обозримый и явленный, пройти, чтобы узнать.
А после — утомленный дорогой, впечатлениями и прочим, уснул прямо на лавке, прислонившись к кому-то из соседей. Кто и когда его снес в гостевые покои, он понятия не имел.
Летние Огни — праздник середины лета — длился еще три дня.
А после Аэда снарядили в обратный путь.
Как ни странно, отец действительно ругал его исключительно мало. Прочел переданное ему письмо от Ольрика, похмурился, проворчал что-то нелестное об уме младшего сына — и сделал вид, что происшествие это ничего не значит.
Аэд даже подумал, что отец вовсе перестал интересоваться им — то ли затаил досаду, то ли Аэд чего-то не знает. Но и про службу в столице отец больше не заговаривал, по счастью.
Что мальчик действительно не знал кое-чего важного, он понял позже — через две полных луны.