Александр жив. Континуум Александра. Цикл "Александр". Книга 1
— Тебе самому?
— Мне.
***
К середине дня от трёх первоначальных столов осталось только место в комнате. Найденная печать, вернувшийся человек или новая табличка легко возвращали в работу дело, которое час назад считалось разобранным. Эвмен перестал пытаться придумать для всего один порядок и оставил крупные дела на отдельных дощечках, а мелкие — там, где их привыкли искать люди, работавшие с ними каждый день.
Кто-то поставил рядом хлеб, козий сыр, маслины и две сушёные смоквы. Молодой раб принёс кувшин и чашу. Вино оказалось сильно разбавленным. Эвмен сделал глоток, поморщился и посмотрел на раба.
Раб заметил взгляд и побледнел.
— Оставь, — сказал Эвмен. — Мне ещё читать.
Он ел стоя. Крошки попали на свиток; Эвмен смахнул их ладонью и продолжил.
По Кратеру удалось добавить последнее известное место, состав людей на момент отправки письма и деньги, выданные на дорогу. Дальше начиналось то, что каждый человек в комнате был готов назвать вероятным, и никто не мог подтвердить.
С аравийскими приготовлениями случилось обратное: подробностей было столько, что они мешали понять дело. Счета за дерево и смолу лежали у одного писца, выдача зерна людям при судах — у другого. Отдельно хранились записи о моряках, корабельщиках и людях, уже отправленных вдоль берега. Две выдачи дерева, записанные рядом в новой сводке, выглядели как начало ещё одного судна.
Неарх пришёл сам, когда услышал, что Эвмен вызывает людей, связанных с флотом. Волосы у него были влажными после мытья, и Эвмен неожиданно позавидовал человеку, который хотя бы успел облить голову водой.
— Что потеряли? — спросил Неарх.
— Пока только смысл нескольких счетов.
Неарх взял дощечку и почти сразу ткнул пальцем в строку.
— Этого судна нет.
— Твоё имя стоит рядом с деревом.
— Потому что меня спрашивали о ремонте двух старых судов. Я сказал, сколько понадобится дерева. Ниже другой корабельщик получил дерево для другой работы. Кто сложил одно с другим?
Писец, делавший сводку, поднял руку неохотно.
— Обе выдачи для флота.
— Если сложить всё, где написано «дерево», — сказал Неарх, — к вечеру у меня появится флот, о котором я ничего не знаю. Было бы удобно, но кормить его всё равно пришлось бы мне.
Эвмен положил рядом обе исходные записи. Писец, составлявший сводку, уже стирал неверную строку.
— Если сегодня остановить всё по Аравии, что пострадает первым? — спросил Эвмен.
Неарх отложил дощечку.
— Людей, которые уже ушли вдоль берега, отсюда не вернёшь. Людей на судах надо кормить, сами суда — чинить, даже если Александр завтра решит никуда не плыть. Если распустить корабельщиков, часть найдёт другую работу. Подготовленное дерево тоже не станет ждать нашего удобства.
— Что может постоять несколько дней?
— То, чего ещё нет. Новые корпуса. Набор сверх обещанного. Всё, для чего мы пока не знаем ни берега, ни воды, ни кормчего.
Эвмен подвинул ему чистую дощечку.
— Напиши это сам. Коротко. Александр долго слушать не сможет.
Неарх посмотрел на стилос.
— Чтобы потом не говорить, что меня неправильно поняли?
— Чтобы потом было ясно, где ошибся именно ты.
Неарх усмехнулся и написал несколько строк. Потом проверил имена двух корабельщиков и кормчего, а перед уходом взял со стола смокву.
— Эту заберу.
— Ты уже забрал.
Неарх посмотрел на плод у себя в руке и ушёл.
Старший писец вернулся вскоре после него с результатом поисков по трём ночам, когда Александр не говорил.
— Семерых можем назвать уверенно. Двоих отправили отсюда с царскими письмами. Остальные уходили по обычным или своим делам. Что ещё они несли, никто не проверял.
— Все пятеро вернулись?
— Нет.
— Частные письма никто не записывал?
Писец посмотрел на Эвмена так, как смотрят на человека, который прекрасно знает ответ и всё равно задаёт вопрос.
— Да, знаю, — сказал Эвмен. — Запиши семь имён и только то, что известно об их отъезде. Не надо угадывать содержимое сумок.
— Царь спросит, могла ли весть уйти.
— Скажем, что могла.
Эвмен посмотрел на семь имён. Хотелось найти среди них человека, письмо, направление — что-нибудь, за что можно было ухватиться. Но пятеро ушли по делам, которые никто не считал достойными царской записи. Он отложил дощечку к тем, что понесёт Александру.
***
К Александру Эвмен пришёл после полудня. Четыре дощечки нёс раб, пятую Эвмен оставил у себя в руке.
Царя приподняли на ложе. Он выглядел лучше, чем утром, пока не пытался двигаться. Волосы были влажными после обтирания, лицо осунулось, рука, которой Александр взял первую дощечку, заметно дрогнула. Дифил стоял у стены. Пердикка уже был в комнате.
Эвмен посмотрел на него.
— Успел.
— Я обещал.
Александр перевёл взгляд с одного на другого.
— Начинайте, пока я не передумал слушать обоих.
Эвмен положил первую дощечку перед ним.
— Кратер.
Александр прочёл несколько строк.
— Где он?
— Последнее надёжное известие — из Киликии.
— Когда?
Эвмен назвал дату, стоявшую в письме, и день, когда его получили в Вавилоне.
Александр нахмурился.
— Он давно дальше.
— Скорее всего.
— Насколько?
— Не знаю.
Александр поднял глаза.
Эвмен указал на письмо.
— После этой даты у него были дорога, люди, обоз и переправы. У меня — только письмо.
Пердикка вмешался:
— И люди у него не свежая армия. Это отпущенные ветераны. Они идут домой.
Александр снова посмотрел на дощечку, на этот раз задержавшись на строке с числом.
— Кто добавил это?
— Я, — сказал Эвмен.
Пердикка не стал уточнять почему.
— Пусть Кратер сам сообщит, что у него осталось на дороге, — сказал Александр. — Где он, сколько людей с ним сейчас, сколько больных и отставших, какие припасы. Пусть продолжает идти на запад. Замену Антипатра пока не завершает, и гнать ветеранов ради моего письма не надо.
Эвмен повторил распоряжение писцу у стены, следя, чтобы тот не потерял последнюю оговорку.
— Кратер всё равно может услышать в этом недоверие, — сказал Пердикка.
— Может, — ответил Александр. — Но сначала пусть услышит приказ.
Вторая дощечка касалась Антипатра.
— Приказ получил, — сказал Александр. — Об отъезде ничего?
— Ничего подтверждённого.
— Что у него сейчас в Македонии?
— Есть старые сведения. Не настолько свежие, чтобы отвечать за сегодняшний день.
Александр помолчал, водя большим пальцем по краю дощечки.
— Попросим заново: войска, серебро, гарнизоны, что происходит в Элладе, что он сделал после моего приказа и что готовил к отъезду. Без обвинения. Мне нужен его ответ.
Пердикка чуть качнул головой.
— Он всё равно решит, что его обвиняют.
— Пусть думает. Я хочу ответ.
Эвмен отметил формулировку. Александр не повторил прежний приказ явиться и не отменил его; просто потребовал известий. Эвмен записал только это.
Третья дощечка была об Аравии. Эвмен передал запись Неарха.
— Люди и суда, которые уже вышли, продолжают прежнее дело. Начатое надо поддерживать там, где остановка сама всё погубит. Новые корпуса и дополнительный набор могут подождать. Неарх ещё уточнит, что действительно нельзя бросить на несколько дней.
Александр прочёл.
— Разведчиков не возвращать. То, что уже строят, не бросать из-за одного моего утра. Нового большого дела пока не начинать. Неарха приведёшь позже.
Дифил у стены тихо кашлянул.
Александр посмотрел на него и добавил:
— Не сейчас.
Эвмен улыбнулся. Царь заметил.
— Что?
— Ничего. Просто Дифила сегодня слушают чаще, чем вчера.
Александр протянул руку за следующей дощечкой. Эвмен её не отдал.
— Сначала другое. Вчера ты запретил распоряжаться от твоего имени шире, чем, кажется, хотел.
— Что остановилось?
— Караул ждёт жалованье. Люди при верфях — зерно, разрешённое ещё до болезни. Из Описа пришёл обоз, его надо кормить. Несколько человек теперь боятся поставить своё имя даже под тем, что делали каждую неделю.
Александр закрыл глаза. Эвмен подумал, что разговор закончен, но через несколько мгновений царь заговорил снова:
— Если дело начато по старому приказу и без него люди останутся без жалованья, зерна, караула или обычного ремонта — пусть продолжают. Новые назначения, движение войск, большие выдачи серебра, новые требования городам и сатрапам — ко мне.
— А когда человек не понимает, старое это дело или уже новое?
Александр открыл глаза.
— Пусть решает тот, у кого оно в руках.
— И если решит плохо?
— Тогда я буду знать, кого спрашивать.
Эвмен сделал отметку.
— Пока так, — добавил Александр. — Если начнёте путаться, принесёшь снова.
— Хорошо.
Александр постучал пальцем по первой дощечке.
— Такие записи оставь. По большим делам я хочу видеть, что было приказано, когда письмо ушло, кому и что мы знаем после этого. Не надо писать мне то, чего вы не знаете.
— Их будут вести несколько человек, — сказал Эвмен. — И они уже сегодня спорят, какой сейчас месяц.
— Пусть рядом будет понятно, какую дату имел в виду каждый.
— Для этого понадобятся греки, вавилоняне и переводчики.
— Значит, возьми их.
Эвмен кивнул.
Дифил положил ладонь на край ложа.
— Всё.
Александр посмотрел на него с раздражением, но спорить не стал. Эвмен уже повернулся к двери, когда вспомнил пятую дощечку.
— Ещё один ответ. Без решения.
Дифил нахмурился. Александр протянул руку, но Эвмен дощечку не отдал.
— За три ночи из дворца точно вышли семь человек. Двое — с царскими письмами. Пятеро — по своим делам. Что ещё они могли нести, никто не записывал.
Александр помолчал.
— Весть могла уйти.
— Да.
— Куда?
— Не знаю.
Александр не стал спрашивать второй раз.
— Письма Кратеру и Антипатру — сегодня.
***
Оба распоряжения запечатали до заката.
У ворот было тесно. Телега с кувшинами перегородила проезд; конюх ругался с человеком, требовавшим лошадь, которая только утром пришла с дороги. Один писец дважды проверил шнур на футляре, пока гонец не спросил, собираются ли его всё-таки выпускать из Вавилона.
Эвмен проследил за обеими отправками. Возле каждого письма осталось имя человека, принявшего его, день по греческой записи и соответствующая отметка, которой пользовались вавилонские писцы. Это не обещало избавить их от будущих споров, но хотя бы было записано, откуда взялась каждая дата.
Перед дорогой один гонец плеснул немного вина на землю. Второй уже держал поводья и явно торопился, однако дождался, пока тот закончит, а потом ещё раз подтянул ремень на сумке с письмом. Эвмен не подгонял их.
Когда оба всадника скрылись за воротами, он вернулся к писцам.
За время его отсутствия принесли ещё три дела. Одно было из Суз, второе требовало перевода, третье оказалось старым счётом, который утром положили не в ту связку. Молодой писец уже держал чистую дощечку.
— Что ставить первой строкой?
Эвмен сел и подвинул к себе письмо из Суз.
— Когда отдали гонцу. Потом кому и что ушло.
С дальнего стола отозвался вавилонянин:
— А месяц чей?
Эвмен потёр переносицу.
— Оба. И имя того, кто переводил дату.
Писец начал писать.
Возле имени Антипатра на одной из новых дощечек уже стояли день отправки и имя гонца. Ниже оставили место для ответа.
Эвмен положил дощечку справа от письма из Суз и взял следующую.
Глава 3. Человек в Македонии
Антипатр узнал печать сына прежде, чем слуга успел назвать гонца.
Письмо он развернул не сразу. Сначала посмотрел на дату внизу. Кассандр отправил его из Вавилона ещё тогда, когда жар у Александра не спадал, лекари почти не отходили от ложа, а говорить царю становилось всё труднее. О том, чем кончилась болезнь, в письме не было ничего.
Антипатр вернулся к началу.
Кассандр писал скупо. При дворе теснились те, кому нужен был царь, и те, кому нужно было успеть к нему раньше других. Люди, приехавшие жаловаться на Антипатра, никуда не исчезли. Сам Кассандр по-прежнему добивался, чтобы отца выслушали прежде, чем решат дело по словам его противников.
Гонец стоял у двери, весь в дорожной пыли.
— Кто дал тебе письмо?
Юноша назвал человека из окружения Кассандра.
— После Вавилона что-нибудь надёжное слышал?
— Говорили разное, господин.
— Это не ответ.
Гонец замялся. Людей, которые сами выехали из Вавилона позже него, он не встретил. В Тарсе уже хоронили царя; дальше уверяли, что Александр встал. Один купец знал даже о новом царе, но имени назвать не смог.
Антипатр отпустил юношу есть и спать.
Письмо осталось у него на коленях. Пока оно добиралось до Пеллы, в Вавилоне всё могло перемениться несколько раз. Решать приходилось по вести, которая уже устарела, а следующая ещё была где-то на дороге.
Во дворе ругались конюхи. У ворот задержали телегу. Писец искал печать, унесённую вместе с чужим свитком. Никто из них не знал, жив Александр или нет. Жалованье от этого не исчезало, караулы сами себя не меняли, послы не соглашались ждать удобного известия.
На низком столике остывал хлеб. Рядом лежала лепёшка для утреннего приношения. Антипатр увидел её только теперь.
Во внутреннем дворе слуга уже ждал у домашнего жертвенника.
— За царя? — спросил он.
Антипатр помедлил.
— И за царя.
Больше он ничего не добавил. Совершил приношение, вернулся в комнату и велел позвать тех, с кем обычно разбирал дела Македонии и Эллады.
***
Казначей пришёл первым, за ним два командира и старший писец. Один из командиров служил ещё при Филиппе. Он заметно прихрамывал и сел без приглашения; Антипатр знал его достаточно давно, чтобы не замечать этого.
Письмо Кассандра осталось у Антипатра. Он прочёл вслух несколько строк.
— Значит, тогда Александр был жив, — сказал старый командир.
— Тогда был.
— А сейчас?
Антипатр промолчал. Старик потёр большим пальцем край чаши и больше к вопросу не возвращался.
На стол принесли письма из Эллады. После царского указа о возвращении изгнанников одни города спорили о домах и земле, другие тянули с исполнением, третьи присылали послов и уверяли, что всё сделали именно так, как велено, хотя из соседнего города уже приходило обратное. Афинские и этолийские дела лежали отдельно.
Антипатр сдвинул эту связку к краю.
— Сначала наши люди. Сколько можно вывести сейчас, не оставляя дыру там, где завтра придётся её закрывать?
Молодой командир назвал число.
— Это сколько у тебя записано. Я спрашиваю, сколько ты уведёшь.
Пришлось начинать заново.
На третьем гарнизоне спор затянулся. Потом оказалось, что всадников в перечне больше, чем годных коней. Казначей перебил военных: по его записям часть жалованья уже выдали, те уверяли, что люди денег не получили.
Антипатр слушал, пока они не начали повторяться.
— Этот отряд можно снять?
— Если оставить половину.
— Дорогу удержат?
— Сейчас удержат.
— Кто останется старшим?
Командир ответил.
— Тогда половину оставляешь ему. Остальных считай для дороги. Если через неделю выяснится, что ты забрал лишних, объясняться будешь сам.
Командир недовольно повёл плечом, но спорить не стал.
До людей, которых Антипатр должен был привести в Азию, добрались лишь после этого.
Старый командир спросил:
— Ты поедешь?
— Приказ есть.
— Кратер тоже идёт по приказу.
Последнее письмо от Кратера отправили из Киликии. Дату назвали; старик тихо выругался.
— Он уже не там.
— Конечно не там, — сказал Антипатр. — Но между Киликией и Македонией хватает дорог, переправ, больных людей и сбитых лошадей. Угадывать, на какой дороге он сегодня, не стану.
Кратер вёл на запад около десяти тысяч отпущенных македонян — ветеранов, возвращавшихся домой. Такой отряд не шёл как свежая походная колонна. Кто-то заболевал, кто-то отставал, обозы ломались, переправы задерживали всех одинаково, сколько бы царских приказов ни лежало в сумке у начальника.
Имя Кратера в комнате пояснять не требовалось. Его любили в войске. Если он войдёт в Македонию раньше, чем сюда придёт новая весть от Александра, смотреть будут не только на царскую печать, но и на человека, который её привёз.
— Допустим, он приходит первым, — сказал молодой командир. — Что тогда?
— Встречу.
— И передашь ему Македонию?
Антипатр повернул письмо Кратера печатью вверх.
— Передам то, что велел царь.
Старый командир фыркнул.
— Удобный ответ.
— Другого пока нет.
Он немного помолчал и добавил:
— Но Кратер должен знать, что принимает. Не только сколько людей стоит в Пелле.
Старик посмотрел на связки у стены.
— Александр решит, что ты тянешь время.
— Может решить.
— Кратер тоже.
Антипатр кивнул. Этого он изменить не мог.
— Тогда пусть хотя бы оба знают, что здесь есть на самом деле.
Он велел продолжать.
Следующие дощечки оказались хуже первых. Гарнизоны, обещанное серебро, наборы, письма из Эллады, люди, уже собранные для пути в Азию. Где-то хватало одного приказа новому наместнику. Где-то дело держалось на обещании, данном человеку много месяцев назад, или на споре между двумя городами, который никто не записал целиком, потому что все участники были уверены: Антипатр и так помнит.
Старый командир долго перебирал дощечки.
— Царь увидит здесь оправдание.
— Увидит.
— И тебя это устраивает?
Антипатр указал на две дощечки перед ним.
— Тут задержано серебро. Тут людей меньше, чем обещали. Что мне, велеть писцу это спрятать?
Старик посмотрел на него внимательнее, но больше ничего не спросил.
Молодой командир, до этого молчавший, всё-таки вернулся к тому, чего они избегали с начала разговора.
— А если Александр умер?
Антипатр посмотрел на письмо Кассандра. Сын находился там, в Вавилоне, среди людей, которые первыми узнают, что именно произошло у царского ложа.
— Тогда Кассандр узнает раньше нас, — сказал он. — Пока от него пришло другое письмо.
— И мы просто продолжаем?
Антипатр перевёл взгляд на раскрытые дощечки.
— Этот гарнизон всё равно надо кормить. Продолжай.
К письмам из Эллады вернулись уже без охоты. Два посольства спорили из-за одного дома и одной земли, но по их письмам выходило, будто речь шла о разных делах. Когда писец начал читать второй рассказ сначала, Антипатр остановил его.
— Положи оба рядом. Утром разберёмся.
На этом совет закончился. Казначей собрал свои дощечки, молодой командир ушёл первым. Старый поднялся с места медленнее остальных; колено после долгого сидения почти не сгибалось. Антипатр отвернулся к столу, пока тот устраивался с плащом.
Старшего писца он задержал.
Когда дверь закрылась, Антипатр достал старый приказ Александра. Читать его не требовалось. Кратеру предстояло принять Македонию и дела греков, Антипатру — идти к царю с новыми македонянами.
— Дай гарнизоны.
Писец принёс связку. Антипатр развязал её и вытащил первую дощечку, потом вторую. В одной были люди, которых уже собирались снимать; в другой — конница, та самая, где утром пришлось считать не только всадников.
— Если Кратер приедет завтра, это он увидит первым, — сказал Антипатр. — А про коней узнает, когда спросит. Положи вместе.
Писец подвинул к себе обе дощечки.
Антипатр нашёл записи казначея. Часть серебра лежала в Пелле, но уже была обещана; в другом месте выплата задержалась. Эти записи он тоже отложил к первым.
— И это.
— Всё серебро?
— Нет. То, из-за которого ко мне придут люди, если его не получат.
Писец кивнул и перестал складывать перед собой всё подряд.
С письмами из Эллады вышло медленнее. Антипатр несколько раз менял связки местами, прежде чем оставил отдельно Афины, этолийские дела и тяжбы, по которым уже пришлось отвечать дважды. Остальное пока вернул к стене.
— Письма Кратера тоже сюда, — сказал он. — И мои ему.
Писец записал несколько слов на воске.
— Для царя?
Антипатр посмотрел на старый приказ.
— Пока для того, кто сядет здесь после меня.
Он перебрал ещё две записи и одну вернул писцу.
— Выплату здесь не поправляй. Задержали — значит, задержали. И прежнее число людей оставлять нельзя: их уже переводили. Пусть командир утром пришлёт новое.
Писец помедлил.
— Некрасиво получится.
— Кратер переживёт.
Когда писец ушёл, Антипатр снова взял письмо Кассандра. Свежего письма от сына не было. Он поймал себя на том, что уже второй раз за день считает, сколько мог пройти гонец, и бросил это занятие.
С Филиппом было проще хотя бы в одном: Антипатр много лет видел его рядом и знал, где тот позволит спорить, а где разговор уже кончен. Теперь возражение из Пеллы шло к Александру неделями. Пока оно доходило, царь успевал перейти горы, взять город или отдать следующий приказ. Не раз бывало, что то, что в Македонии считали слишком быстрым или слишком опасным, через месяцы возвращалось из Азии уже совершившимся фактом.
Во дворе закричали на жеребёнка, которого пытались провести мимо кобыл. Антипатр подошёл к двери и подождал, пока конюхи справятся без него.
Македонией и царскими делами в Элладе он занимался давно. Люди привыкли приходить прямо к нему: один помнил обещание ещё со времён Филиппа, другой хотел снять людей с гарнизона ради собственной земли, третий просил серебро, которое ему уже обещали из другого сундука. Пока ответ из Азии добирался до Пеллы, такие вещи всё равно приходилось кому-то решать.
Теперь часть этого придётся объяснять другому человеку.
Старый приказ об отъезде лежал перед Антипатром. Он свернул его и снова положил на стол.
***
Первые перечни принесли к вечеру.
Один отряд оказался посчитан дважды. В записи казначея не сходилось серебро. Гарнизон продолжал числиться в прежнем составе, хотя нескольких человек уже перевели. Два города прислали о старом споре такие разные сведения, что Антипатр велел положить письма рядом и пока не пытаться свести их в один рассказ.
Казначея пришлось вернуть.
— Это твоё?
Тот прочёл строку и поморщился.
— Помощник считал.
— Завтра придёте оба.
— До ночи всё равно не проверим.
— А я и не просил всё.
Антипатр отложил часть дощечек обратно к стене. Перед ним остались те, где без уточнения легко было ошибиться уже в первый день.
В одном месте старое число пришлось зачеркнуть: людей уже переводили, а командир ещё не прислал новый счёт. По серебру спор тоже не кончился — деньги лежали в Пелле, но часть уже была обещана.
К сумеркам Антипатр распорядился держать двух надёжных гонцов готовыми к дороге. Отправлять пока было нечего.
— Если весть из Вавилона придёт ночью? — спросил писец.
— Разбудишь.
— Сразу?
Антипатр посмотрел на него.
— Особенно если плохая.
Писец кивнул и ушёл.
Антипатр придвинул к светильнику следующую дощечку. На ней значились всадники одного гарнизона; годных коней было меньше. Он отложил её к тем, которые утром должен был посмотреть командир.
Старый приказ Александра лежал рядом, прижатый камнем.
Антипатр взял следующую дощечку.
Глава 4. Путь Кратера
Старик сел у края дороги и отказался вставать.
Люди за ним начали обходить повозку, кто-то выругался, погонщик дёрнул мула за повод. Человек, следивший за хвостом колонны, наклонился к ветерану и что-то сказал. Тот махнул рукой. Когда его попытались поднять за плечо, он ударил посохом по пыли.
— Я сказал: завтра.
Кратер подошёл прежде, чем спор успел собрать вокруг себя толпу.
— Что с ногой?
Ветеран вытянул правую. Под коленом распухло, старая кожаная повязка врезалась в кожу.
— С утра терпела.
— А теперь?
— Теперь решила, что она старше меня.
Кратер посмотрел на человека, гнавшего колонну.
— Лекаря звал?
— Звал. Велел ему сидеть.
— Тогда зачем поднимаешь?
Тот раздражённо показал на дорогу.
— Если каждый сядет, когда у него заболит старая рана, мы до Македонии не дойдём.
Кратер выпрямился. От резкого движения на мгновение потемнело в глазах; он переждал и сделал вид, что смотрит на повозки.
— Дойдём. Просто не все одним переходом.
Он велел оставить у этой стоянки тех, кто уже начал отставать, проверить воду и не гнать обоз дальше, пока не станет ясно, сколько людей останется здесь на ночь. Остальные могли идти обычным шагом.
Старик, устраиваясь на плаще, сказал:
— Я отпущен царём. Хотелось бы хоть после этого самому выбирать, когда у меня болит колено.