Александр жив. Континуум Александра. Цикл "Александр". Книга 1
— Выбирай до утра, — ответил Кратер. — Потом посмотрим, что скажет нога.
Ветеран кивнул, и спор кончился. Колонна снова потянулась по дороге.
На одной повозке поверх мешков лежали щиты и несколько панцирей. Их хозяева шли рядом налегке. Дорогое снаряжение никто бросать не собирался, но нести железо на себе весь жаркий день, когда впереди уже не было похода, тоже никто не хотел.
Александр отпустил домой больше десяти тысяч македонян — людей, которым возраст, раны или годы службы уже давали право закончить походы. Им выдали деньги на дорогу и награду. Кратер видел их теперь не на смотре и не в строю: один ещё проходил полный дневной переход, хотя борода давно седела; другого утром сажали на повозку, пока не расходилась повреждённая нога; кто-то держался рядом с братом, которому становилось плохо на жаре. Были и такие, кого завтра при нужде можно было поставить со щитом в ряд, но царь уже отпустил их домой, и о новой войне они слышать не хотели. Кратер понимал почему.
У воды колонна растянулась ещё сильнее. Люди поили мулов, умывались, снимали пропылённые хитоны. Несколько человек вошли в ручей нагими и стояли по колено в воде, растирая ноги и старые рубцы. Никто на них не смотрел дольше, чем на мулов у другого берега. Один ветеран ругал лекаря за запрет пить неразбавленное вино; лекарь сидел в трёх шагах и делал вид, что не слышит.
— Кратер! — позвал кто-то.
Седой македонянин держал старый шлем с вмятиной над виском.
— В Пелле за это ещё дадут серебро?
— За вмятину?
— За шлем. Вмятину оставлю себе.
Кратер взял шлем, посмотрел на трещину возле крепления и вернул.
— Сначала доберись до Пеллы. Потом обманывай покупателей.
Ветеран довольно хмыкнул и пошёл обратно к воде.
Кратер обошёл стоянку, проверил зерно у тех, кто оставался позади, выслушал спор о двух мулах и только после этого сел в тени. Полиперхонт уже ждал там.
Царь отправил его вместе с Кратером потому, что здоровье самого Кратера в последние месяцы подводило слишком часто. Если он свалится в дороге, у ветеранов должен был остаться человек, способный довести колонну до Македонии. В Вавилоне Кратер на это сердился. После нынешнего перехода спорить с решением Александра хотелось меньше.
Полиперхонт протянул ему бурдюк.
— С востока принесли новую историю.
Кратер сделал глоток. Вино было слабым и тёплым.
— Про царя?
— Говорят, тяжело болен. Почти не разговаривает. Будто македонян пускали к нему прощаться.
Кратер закрыл бурдюк.
— Кто видел?
— Из наших — никто. Двое путников слышали от людей, вышедших из Вавилона. Потом это подхватили в восточной Киликии.
— Значит, письмо пока быстрее не стало.
— Слишком многие рассказывают одно и то же.
— Болезнь может быть правдой.
Полиперхонт не спорил. Несколько мгновений они смотрели, как двое мужчин пытались завести в воду упрямого мула. Животное упиралось всеми четырьмя ногами и в конце концов победило.
— Если Александр действительно умирает, — сказал Полиперхонт, — дорога станет другой.
Кратер повернул к нему голову.
— Для этих людей сегодня она та же.
— А для тебя?
— У меня есть приказ довести их домой и сменить Антипатра.
— Ты можешь идти быстрее.
Кратер показал подбородком туда, где старик с больным коленом уже лежал в тени.
— С кем?
— С теми, кто выдержит.
Кратер представил, как выбирает самых крепких, уводит их вперёд и входит с ними в Македонию, пока раненые и старики ещё тянутся по Киликии. В Пелле Антипатр увидит не человека, исполняющего старый приказ, а несколько тысяч вооружённых македонян, приведённых раньше срока. Оставленные на дороге ветераны тоже быстро поймут по-своему, чего стоил их царский отпуск.
— Нет. Передовой части не будет.
— Тогда остановимся?
— Зачем? Завтра вода будет здесь, а Македония всё там же.
Полиперхонт усмехнулся и больше не давил.
К вечеру слух о болезни царя уже ходил от костра к костру. Кратер сказал старшим только, чтобы они не называли его вестью из Вавилона: письма не было.
Ветеранов больше занимало, что станет с ними. Останется ли в силе отпуск, если Александр умрёт? Не развернут ли их обратно, если в Вавилоне начнётся борьба? Что будет с теми, кто ещё служит в Азии? Один человек долго допытывался, будет ли царская печать на его отпуске чего-нибудь стоить, если самого царя не станет.
— Печать у тебя есть? — спросил Кратер.
— Есть.
— Тогда не потеряй.
Другому он сказал, что никто не требует обратно уже выданных денег. Третьему — что дорога по-прежнему идёт на запад. Большего он не знал и изображать знание не собирался.
Ночью у нескольких костров принесли небольшие жертвы за здоровье Александра. Кратер видел, как один мужчина плеснул вина на землю, назвал царя и почти сразу продолжил спор с соседом о том, сколько дней осталось до дома. У другого костра кто-то вспомнил товарища, умершего ещё за Индом, и спор на время стих. Потом заговорили о женах, взрослых уже сыновьях и виноградниках, которых никто из них не видел много лет.
Утром к Кратеру пришло около двух десятков ветеранов. За всех говорил седой человек с плохо зажившим ухом.
— Скажи прямо. Нас не повернут обратно?
Кратер менял ремешок на ножнах. Он затянул узел и лишь потом поднял голову.
— У меня есть приказ вести вас в Македонию.
— Если царь умер, приказ старый.
— А весть о его смерти у тебя новая?
Ветеран помолчал.
— Нет.
— Тогда пока хватит старого приказа.
За спиной седого зашевелились. Кто-то сказал, что снова воевать не пойдёт. Другой отозвался, что сначала хотя бы жену увидит. Третий спросил его, узнает ли жена после стольких лет, и несколько человек засмеялись.
Кратер дождался, пока они сами стихнут.
— Царь отпустил вас от службы. Я веду вас домой. Если придёт новый приказ о вас, я прочту его перед людьми, а не поверну колонну ночью без слова.
— А Македонию ты принимать будешь?
— Когда до неё дойдём.
Седому ответ не особенно понравился, но он уже поворачивался, когда задержался ещё на мгновение.
— Там поймут, сколько нас с тобой пришло.
Кратер встретил его взгляд.
— Поймут.
Ветеран ушёл к своим.
***
Следующий переход вышел хуже предыдущего.
У одной повозки сломалась ось. Мул упал и повредил ногу так, что животное пришлось прирезать. Двух мужчин с жаром уложили на мешки, освободив им место в обозе. Воду нашли позже, чем рассчитывали.
Кратер тоже устал рано. Возле головы колонны он остановился, будто хотел рассмотреть дорогу, и постоял, пока слабость прошла. Полиперхонт был достаточно близко, чтобы заметить, но ничего не сказал.
Царского гонца увидели после полудня.
Он пришёл с востока на измученном коне и потребовал Кратера по имени. За плечом у него висел футляр с запечатанным письмом. Кратер сперва осмотрел печать.
— Из Вавилона? — спросил он.
— Из Вавилона. От царя.
— Кто передал?
— Эвмен, у царских писцов.
— Самого Александра видел?
— Нет.
Кратер вскрыл письмо.
Первые строки пришлось прочитать дважды. Александр был жив и снова отдавал распоряжения.
Кратер медленно выпустил воздух через нос.
Полиперхонт стоял рядом.
— Ну?
— Жив.
Слово услышали ближайшие. Через несколько мгновений его повторяли уже у повозок. Кто-то засмеялся, один ветеран громко позвал Зевса, другой сел прямо в пыль и закрыл лицо руками. Мужчина у разбитой оси спросил, значит ли это, что мул тоже воскреснет, и получил в ответ такую ругань, что Кратер невольно усмехнулся.
Он дочитал письмо.
Александр не отменял движение на запад. Людей следовало вести дальше и снабжать как прежде. Замену Антипатра царь не требовал завершать поспешно. Кратер должен был сообщить, где находится, сколько македонян идёт с ним, сколько больных и отставших, в каком состоянии ветераны и сколько дороги ещё остаётся до Македонии.
— Значит, идём дальше, — сказал Полиперхонт.
— Да.
— Тем же шагом?
Кратер сложил письмо.
— Пока этот обоз идёт — тем же.
К вечеру ему нужен был ответ для Вавилона, поэтому старших по частям колонны собрали у повозок. Первого Кратер спросил, сколько людей утром вышло с ним и сколько дошло до нынешней стоянки своими ногами. У второго оказалось трое на повозках и пятеро, оставленных у воды с лекарем. Третий не мог сказать, сколько отстало за последним обозом.
— Пошли человека назад и узнай, — сказал Кратер. — Письмо подождёт.
Писец рядом пытался свести ответы на одной дощечке. Когда дошли до крепких ветеранов, он спросил:
— Этих ставить к годным?
— К чему годным?
— К службе.
Ближайший ветеран услышал и повернулся.
— Я восемь лет был годен. Теперь я домой годен.
Кто-то рядом рассмеялся.
Кратер посмотрел на писца.
— Вот так и пиши без его красноречия. Царь их отпустил. То, что человек ещё может нести щит, обратно в войско его не возвращает.
— А если в дороге придётся драться?
— Тогда он будет ветераном с оружием. Не моим новым набором.
Седой мужчина, всё ещё стоявший рядом, удовлетворённо кивнул и ушёл прежде, чем его успели записать ещё куда-нибудь.
Счёт занял остаток дня. Нашлись двое умерших, которых ещё не вычеркнули. Несколько человек числились при обозе, хотя давно шли впереди. Тот самый ветеран с больным коленом возмутился, увидев, что его записали среди оставшихся на коротком переходе, и дважды прошёл перед писцом туда и обратно.
— На третий раз опять заболит, — сказал Кратер.
— Тогда третий не считается.
— Сядь.
Ветеран сел, всё ещё довольный собой.
С заднего обоза вернулись уже перед сумерками. Только тогда Кратер продиктовал ответ. Назвал место стоянки, сколько людей было с колонной к вечеру, сколько остались позади с лекарями, сколько ехали на повозках и что произошло с обозом. До Македонии оставалось столько пути, сколько они могли оценить по нынешней дороге. В конце он отдельно велел написать, что большинство мужчин идут домой по царскому отпуску; среди них много тех, кто при опасности способен держать оружие, но новой армией Кратера они не являются.
Писец перечитал письмо вслух. Кратер поправил число мулов и больше ничего не менял.
Печать поставили уже в темноте. Гонец на восток должен был выехать утром; колонна — тоже утром, только в другую сторону.
Старик с больным коленом прошёл мимо, опираясь на посох. Сегодня он хромал меньше.
— Завтра идёшь? — спросил Кратер.
— До следующей воды.
— И хватит.
Старик кивнул и пошёл к повозкам.
В сумерках люди укладывали щиты, подтягивали ремни на мешках, спорили, кому вставать до рассвета, чтобы не ждать обоз. Царское письмо лежало у Кратера за поясом, ответ уже был под печатью.
Он велел поднять колонну с первым светом.
Глава 5. Роксана
Роксана заметила перемену не по словам лекаря.
Ещё два дня назад люди, входившие к ней, невольно смотрели на живот. Старые македоняне у царских дверей становились непривычно мягкими, женщины её свиты старались перехватить дурную весть прежде, чем она дойдёт до госпожи, слуги уступали дорогу раньше, чем требовала теснота коридора. Никто не говорил вслух, что будет, если Александр умрёт, но возле Роксаны тогда слишком часто замолкали.
Сегодня дворец шумел иначе. Утром из внутренних покоев донёсся хриплый голос Александра; он сердился на Дифила и требовал Эвмена. Стражник у двери не сразу ответил Роксане, потому что слушал человека от царя. В коридоре кто-то засмеялся и уже не испугался собственного смеха.
Пожилая женщина из свиты растирала Роксане поясницу тёплым маслом. Ребёнок в последние дни устроился так, что подолгу сидеть было неудобно, а ночью приходилось несколько раз менять сторону и всё равно просыпаться.
— Сегодня сердитый, — сказала женщина, почувствовав движение под ладонью.
— Может быть, голодный.
— Тогда весь в отца.
Роксана посмотрела на неё. Женщина невозмутимо продолжила работу.
У сундука служанка перебирала одежду. Роксана спросила, кто был у царя после рассвета. Пердикка и Эвмен входили; Певкест тоже. Птолемея видели у внутренних дверей, но служанка не знала, позвали ли его дальше.
— Тогда оставь Птолемея у дверей, — сказала Роксана.
Служанка кивнула и вернулась к одежде.
Позже Роксана позвала старшего евнуха своего дома. Он пришёл с человеком, который хотел передать ей чью-то просьбу, но Роксана отослала просителя ждать и заговорила только после того, как дверь закрылась.
— Если ночью пошлют за одной из жён, разбуди меня. Если гонца поведут через внутренний двор к Александру, скажи до того, как весь коридор успеет придумать, зачем он приехал. И не покупай чужие тайны. За серебро тебе расскажут даже то, чего ещё не случилось.
Евнух слегка склонил голову.
— А всё остальное?
— Всё остальное может подождать до утра.
Он помолчал.
— Царь услышит, что госпожа спрашивает.
— Конечно. Это его дворец.
Когда евнух ушёл, пожилая женщина фыркнула:
— Через час будет знать.
— Значит, скоро будет знать.
Во время болезни Роксана почти не отходила от Александра. Она знала, сколько воды он смог выпить, когда у него начиналась дрожь, в какую ночь он перестал отвечать на голос. И всё же люди в десяти шагах от неё успели решить, кому можно входить, кого не пускать и какие имена произносить, если утром царя не станет.
В доме её отца никто не называл наблюдательность особым умением. Старшие замечали, кто приехал к крепости, кого приняли ночью, чей человек задержался у ворот. Девочки тоже видели, хотя им редко объясняли, почему после одного гостя доставали вино, а после другого проверяли лошадей.
Рядом с Александром Роксана отвыкла от такой настороженности. Обычно он сам первым входил туда, где становилось опасно. Несколько дней он не мог поднять головы с ложа, и этого хватило, чтобы за закрытыми дверями начали обсуждать её ребёнка без неё.
***
О Статире сообщили перед полуднем. Дочь Дария вышла из своих комнат и шла через внутренний коридор; куда именно, женщина Роксаны не знала.
Роксана поднялась. После масла спина болела меньше, да и сидеть снова стало тяжело.
Коридор после утренней уборки ещё сохранял прохладу. У стен стояли сосуды с водой, от дальнего двора доносились голоса и стук дерева. Статиру она встретила у поворота. С ней шли две женщины и пожилой евнух; навстречу им слуги прижимались к стене чуть раньше, чем требовала теснота прохода.
Дочь Дария была одета проще, чем на царских приёмах. Она выглядела уставшей. Роксана знала её красоту давно, но последние дни возле ложа Александра почти стёрли из головы всё, что не относилось к жару, воде и дыханию.
Они остановились.
— Тебя звали к нему?
— Нет. Вчера передали, что без вызова не входить.
— Утром он говорил.
Статира тихо выдохнула.
— Хорошо.
— И сердился.
На этот раз она улыбнулась.
— Тогда совсем хорошо.
Мимо прошёл раб с кувшином. Статира посмотрела на живот Роксаны.
— Ребёнок не даёт спать?
— Иногда. Больше мешает сидеть.
— Моя мать говорила, что последние месяцы самые длинные.
— Наверное, потому что их считают по дням.
Статира кивнула, будто это было ей знакомо.
Некоторое время обе молчали. Роксана первой спросила:
— Тебя тоже не пускали к нему ночью?
— После того как стало хуже — без вызова нет. Один слуга всё-таки прибежал ко мне и сказал, что Александр умер.
Роксана подняла глаза.
— Когда?
— Пока он ещё был жив.
— Ты поверила?
Статира не ответила сразу.
— Пока другая женщина не пришла следом и не сказала, что он ещё дышит.
Роксана не стала спрашивать, что произошло между двумя известиями.
— Мне тоже успели сказать, что он умер. Я в это время сидела рядом с ним.
Статира медленно покачала головой.
— Значит, не только у меня.
— Не только.
— Если Александр пошлёт за тобой, а человек почему-то попадёт сначала в мои комнаты, я пришлю его дальше, — сказала Роксана.
Статира посмотрела на неё внимательнее.
— Я сделаю то же.
— Парисатида знает, что ему лучше?
— Утром к ней ходила моя женщина.
Этого пока было достаточно. Они разошлись, и Роксана пропустила спутников Статиры вперёд.
Ещё несколько мгновений она стояла у стены. Дочь Дария ушла по коридору со своим домом — двумя женщинами, евнухом, слугами, которые ждали дальше. Где-то в других комнатах так же ждал дом Парисатиды. Несколько дней назад всем им приходилось слушать одну и ту же закрытую дверь.
Ребёнок зашевелился и сильно надавил под рёбра. Роксана положила ладонь на живот и переждала. Статира шла к своим комнатам, Парисатида оставалась в других, Александр снова говорил и обе по-прежнему были его жёнами. Был ещё его брат. Был мальчик Барсины, о котором при дворе не забывали. Несколько ночей у царского ложа не сделали Роксану единственным человеком, чьё имя могло понадобиться другим.
Она вернулась к себе медленнее, чем пришла.
***
К вечеру Александр прислал за ней.
Македонянин у двери предупредил:
— Недолго. Дифил уже выгнал двоих.
— Тогда постараюсь не стать третьей.
Стражник отступил, пряча улыбку.
В комнате горели две лампы. Александра вымыли, волосы ещё оставались влажными у висков. Он сидел, опираясь на свёрнутые покрывала. Лицо осунулось; к чаше он потянулся медленнее, чем Роксана помнила.
Ей вспомнился другой Александр — после езды, весь в пыли, раздражённый неподатливым ремнём панциря; ночью, когда мог притянуть её к себе прежде, чем слуга успевал закрыть дверь. Сейчас он заметил её взгляд.
— Что?
— Ничего.
— Плохо получается.
Роксана села рядом. Живот сразу упёрся в складки одежды, и она устроилась боком.
— Мне сказали, ты занялась моими дверями, — сказал Александр.
— Твоими дверями занимается стража.
— А ты спрашиваешь, кого через них проводят.
— Иногда.
— Зачем?
Роксана посмотрела на его руки. Несколько дней назад одна из них лежала на покрывале так неподвижно, что ей приходилось всматриваться, дышит ли он вообще.
— Когда ты перестал говорить, я знала, кто меняет тебе воду и сколько ты выпил. Но Пердикка выходил отсюда ночью, и мне никто не хотел объяснять, зачем его звали. Потом человек сказал, что ты умер, пока я сидела у твоего ложа. Я не хочу снова ждать за дверью и гадать, что уже решили обо мне и ребёнке.
Александр некоторое время молчал.
— Мои письма тебе нужны?
— Нет.
— Хорошо.
Он потянулся к чаше. Роксана подала её раньше, чем он успел взять сам. Александр посмотрел на неё недовольно, но чашу принял.
— Не начинай, — сказала она.
— Я ничего не сказал.
— Поэтому и не начинай.
Он выпил немного и вернул чашу. На этот раз не стал доказывать, что мог справиться без неё.
— Пока я лежал, — сказал он, — возле этих дверей называли Кратера, Антипатра и людей моего отца. Твоего ребёнка тоже.
Роксана положила ладонь на живот.
— Меня тогда было трудно спросить, — добавил Александр.
— Меня было легко. Но спрашивали не меня.
Он нахмурился. Не на неё — или не только на неё.
— Сегодня я встретила Статиру.
— Знаю.
— Конечно знаешь.
— Возле моих комнат трудно спрятать встречу двух жён.
— Она тоже несколько дней ждала за дверью. Ей успели сказать, что ты умер. Парисатида тоже здесь, Александр.
Он не ответил сразу.
— Здесь.
Роксана поправила складку одежды на животе.
— Если у Статиры будет ребёнок, что тогда?
Александр посмотрел на неё.
— Тогда у меня будет ещё один ребёнок.
— А этот?
Она коснулась живота.
— И этот мой.
Роксана помолчала.
— Значит, одними моими родами всё не закончится.
— Нет.
— А мальчик Барсины?
Александр чуть изменился в лице — не удивился, скорее собрался внимательнее.
— О нём будут говорить.
— Его называют твоим сыном.
— Называют. Я не говорил, что он должен царствовать после меня. Барсина не моя жена.
Роксана не спросила, что именно из первых слов Александр считает правдой. Если людям однажды понадобится ещё одно имя, одного слуха может оказаться достаточно.
Она заметила, что он снова держит чашу обеими руками.
— Ты сегодня едва её удерживаешь.
В его взгляде мелькнуло раздражение.
— Для этого у меня есть Дифил.
За дверью что-то упало, послышалось быстрое извинение. Александр повернул голову на звук и вдруг сказал:
— Есть ещё Арридей.
Роксана ждала.
— Он здесь, — продолжил Александр. — Взрослый сын моего отца. Мой брат. Я давно с ним не говорил.
Роксана знала Арридея в лицо и почти не знала самого человека. При дворе о нём говорили осторожно и обычно недолго, словно уже этого было достаточно.
— Ты хочешь сделать его царём после себя?
Александр резко посмотрел на неё.
— Завтра его приведут сюда. Я давно должен был с ним поговорить.
Он помолчал, переводя дыхание.
— Ты тоже придёшь.
— Зачем?
— Если я опять не смогу говорить, его имя и твой ребёнок всё равно окажутся рядом. Я хочу, чтобы ты услышала от меня, что я скажу брату, а не узнала потом у двери, о чём уже заговорили остальные.
Роксана опустила глаза на свои руки.
— А он знает, зачем ты его зовёшь?
— Нет. Завтра узнает.
Некоторое время слышно было только, как потрескивает масло в лампе.
— Хорошо, — сказала Роксана.
Александр закрыл глаза. Она решила, что разговор закончен, но он спросил:
— Ты очень боялась?
— Да.
— Меня потерять?
Роксана помолчала.
— И тебя тоже.
Он открыл глаза.
— Однажды меня вывели, когда тебя переодевали, — продолжила она. — Потом обратно не пустили. Я слышала голоса отсюда, но стражник велел ждать. Вышел человек, которого я не знала. Он сначала посмотрел не на меня.
Она коснулась живота.
— Тогда я поняла: если ты умрёшь, разговор обо мне начнётся ещё до того, как мне разрешат войти.
Александр долго смотрел на неё.
— Кто это был?
— Не знаю.
— Я хотел бы знать.
— Я тоже.
Дифил появился в дверях.
— Всё.
На этот раз Александр не спорил.
Роксана поднялась. Он всё ещё держал её пальцы и отпустил не сразу. Она наклонилась и коротко поцеловала его в губы.
— Завтра, — сказал Александр.
— Я помню.
В коридоре ждали двое гонцов и несколько людей из разных домов. Один мужчина предъявлял стражнику печать. Женщина Роксаны посмотрела на него, потом вопросительно на госпожу.
— Если его поведут внутрь, скажешь мне, — сказала Роксана. — Если нет, пусть ждёт вместе с остальными.
За поворотом навстречу несли корзины, и пришлось прижаться к стене, пропуская слуг. Ребёнок снова толкнулся; Роксана задержалась на мгновение, придерживая живот ладонью.
Завтра Александр велел привести Арридея. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз смотрела на его лицо дольше нескольких мгновений, и не смогла.
Глава 6. Тот, кто мог стать царём
Утром старый слуга положил одежду Арридея на скамью и остался возле неё. Обычно он приносил хитон, пояс и сандалии, поправлял то, что требовало поправки, и уходил заниматься своими делами. Сегодня зачем-то ещё раз проверил застёжку на плече, провёл пальцами по ремню и отступил к стене лишь после того, как Арридей на него посмотрел.
— Что случилось?
— Ничего, господин.
Старик знал его с детства и плохо умел скрывать тревогу, хотя, вероятно, считал иначе. Арридей больше не спрашивал.
За дверью ждали двое македонян. Одного Арридей видел у внутренних покоев Александра, второго не знал. Незнакомец приветствовал его слишком низким наклоном головы. Ещё неделю назад человек такого ранга ограничился бы коротким кивком.
— Царь зовёт тебя.
Арридей вышел первым. Во дворе было обычное утро: тащили корзины, ругались из-за разбитого кувшина, от дальнего прохода тянуло хлебом и навозом после проведённых там животных. Всё оставалось обычным ровно до тех пор, пока кто-нибудь не замечал Арридея. Тогда разговор мог оборваться, человек уступал дорогу слишком рано или вдруг вспоминал, что перед ним сын Филиппа.
За последние дни таких людей стало много. К Арридею приходили те, кто прежде едва здоровался за общим столом. Один принёс хорошее вино и долго не уходил. Другой предложил пройтись по двору, хотя раньше никогда этого не делал. Старый македонянин снова начал рассказывать о Перинфе и Филиппе; Арридей выслушал до середины и сказал, что помнит эту историю. Старик обиделся так, будто ему отказали в чём-то важном.
Были и вечерние посетители. Они говорили тише, чем требовал разговор, и часто смотрели на дверь. После одного такого вечера у входа появились люди Пердикки. Арридей спросил зачем, и один из них ответил, что у дома Филиппа внезапно оказалось слишком много друзей.