Александр жив. Континуум Александра. Цикл "Александр". Книга 1

Фокион пошёл с ним.

***

У Демада было душно. Двери во двор держали открытыми, но прохлады от этого не прибавилось; с улицы тянуло пылью. Слуга принёс воду, поставил чаши и ушёл. Гиперид ходил от двери к столу и обратно. Демад сидел, вытянув ноги, и слушал человека, который уверял, что на Агоре Александр уже считается мёртвым.

Фокион дождался, пока тот закончит и выйдет.

— Асклепиад не видел Александра мёртвым.

— Мы это уже слышали, — сказал Гиперид.

— Хорошо. Тогда не будем делать вид, будто слышали больше.

Гиперид остановился.

— И пока мы осторожно называем слух слухом, Леосфен должен кормить людей за красивые слова?

— Нет.

Фокион попросил воды, отпил и поставил чашу на пол рядом с собой.

— Суда можно осмотреть при живом Александре. Оружие тоже. Узнать, сколько зерна в городе, тоже не преступление. Я хочу понять другое: если собрание решит воевать, что мы делаем потом, когда первый день закончится.

— Если ждать ответа на всё, первого дня не будет вовсе.

— Может быть.

Гиперид некоторое время смотрел на него, потом заговорил о Самосе. Тут не требовалось ждать новых вестей из Вавилона. Афинские клерухи жили на острове много лет; изгнанные самосцы требовали возвращения и получили царский приказ в свою пользу. За словом «возвращение» стояли дома, виноградники, поля и люди, которым предстояло всё это уступить.

Демад заметил, что из-за виноградника на Самосе многие граждане будут слушать внимательнее, чем из-за самых громких речей о свободе Эллады. Гиперид не возразил.

В Этолии оставались Эниады. После дела Гарпала Афины всё ещё спорили о деньгах и подкупе, а Демосфен жил в изгнании. На юге у Леосфена стояли опытные наёмники, которым нужно было есть независимо от того, жив Александр или умер.

— Последний счёт? — спросил Фокион.

— Говорили примерно о восьми тысячах, — ответил Гиперид. — Но люди приходят и уходят. Ты это сейчас и скажешь.

— Нет. Я спрошу, сколько из них Леосфен может удержать и чем он собирается им платить.

— Пока мы спрашиваем, часть уйдёт.

— Конечно уйдёт. Если их удерживает только ожидание афинского серебра, это тоже имеет значение.

Гиперид вздохнул и сел наконец за стол.

— Имеет. Но потерянные люди тоже имеют значение, Фокион. Если момент придёт, а мы ещё будем решать, способны ли к нему подготовиться, он пройдёт без нас.

На этот раз Фокион кивнул. Здесь спорить было не о чем.

Демад спросил, не даст ли слишком шумная подготовка Антипатру удобный повод, если Александр всё-таки жив: Афины ещё ничего не решат, а из Македонии уже потребуют объяснений или разоружения.

— Спрятать Тенар уже не получится, — сказал Гиперид. — Как и Самос. Но я не предлагаю завтра объявить войну потому, что в Пирее кто-то услышал о смерти царя.

— На Пниксе скажешь то же самое? — спросил Демад.

— Если мне дадут договорить.

Демад усмехнулся, но отвечать не стал.

До вечера через дом прошли ещё несколько человек. Один принёс новую уверенность в смерти Александра, но вскоре выяснилось, что вся уверенность держится на словах брата моряка. Другой привёз письмо из Коринфа; оно было отправлено слишком рано и ничего не говорило о последних днях в Вавилоне. Между этими визитами спорили уже не о слухе, а о том, что можно вынести на собрание: состояние судов, запасы, связь с Леосфеном, возможные союзники. Несколько раз возвращались к Самосу, потому что там хотя бы никто не спорил о том, существует ли сама причина ссоры.

К вечеру у Фокиона болела голова от жары. Он плеснул немного воды на ладонь, провёл ею по лицу и поднялся.

— Не обещай Леосфену денег, которых собрание ему не дало.

Гиперид собирал свои записи.

— А ты завтра не говори так, будто у города есть всё время мира.

Фокион помолчал. Потом кивнул.

— Не скажу.

***

На Пниксе первое время говорили не об Александре.

Один гражданин требовал объяснить, куда делась часть денег после дела Гарпала. Другой возвращал собрание к Самосу всякий раз, когда оратор пытался уйти к более широким словам. С нижней части склона кто-то спорил с человеком, которого почти не было слышно. Председательствующие несколько раз пытались унять крики, потом стали вмешиваться только тогда, когда совсем переставал быть слышен очередной выступавший.

Фокион сидел среди знакомых лиц и ждал своей очереди. Солнце поднималось, от каменистой земли и человеческих тел шёл жар. За спиной двое граждан негромко выясняли, сказал ли Асклепиад «умер» или «не переживёт ночь», и оба ссылались на людей, которых Фокион утром не видел в Пирее.

Самого Асклепиада заставили повторить рассказ перед собранием. На этот раз он говорил коротко: люди, которых он встретил, выехали с востока, когда Александра считали при смерти; мёртвым царя они не видели; что произошло после их отъезда, Асклепиад не знает.

С одного края его освистали, с другого закричали, что он всё равно принёс важную весть. На место он вернулся злой и сел, не отвечая соседям.

Гиперид получил слово позже. О смерти Александра он говорил меньше, чем многие ожидали. Начал с Самоса: царский указ, возвращение изгнанников, афинские дома и земля на острове. Потом спросил, сколько раз Афины готовы ждать, пока царь решит за них следующий спор.

— Я не знаю, умер Александр или нет, — сказал Гиперид. — Но я знаю, что несколько дней весь его двор ждал смерти. Если город хочет воспользоваться слабостью Македонии, нельзя начинать искать суда и союзников только тогда, когда такой день уже наступил.

Склон загудел раньше, чем он закончил.

Кто-то закричал, что пора воевать. Другой потребовал сначала вернуть Демосфена. С другого места ответили, что Демосфен сейчас вообще не предмет голосования. Гиперид переждал самый громкий обмен и продолжил: надо знать, какие суда действительно можно вывести, сколько оружия пригодно, что осталось в общественных запасах, что готовы сделать этолийцы и кто ещё захочет спорить с Македонией не только на словах.

Имя Леосфена он сначала не произнёс. Его выкрикнули снизу, и после этого говорить о Тенаре без имени стало бессмысленно.

— И платить ему чем? — крикнул кто-то ближе к проходу. — Остатками Гарпала?

Ответ прилетел с нескольких мест сразу. Один человек потребовал не путать суд над Демосфеном с деньгами для людей у Тенара. Другой закричал, что именно так город и дошёл до нынешнего позора: сначала серебро ходит между частными руками, потом все узнают о нём последними.

— Позором называешь тех, кто готов воевать? — спросили снизу.

— Я называю вором того, кто тратит городские деньги без города!

Человек в нижнем ряду поднялся и начал пробираться вверх. Тот, кому он отвечал, тоже встал. Первым схватили край плаща — Фокион не увидел кто. Через мгновение один уже толкнул другого в грудь, сосед попытался влезть между ними и получил локтем в лицо.

Председательствующий закричал, требуя прекратить. Его почти не услышали.

На нескольких рядах люди поднялись, кто-то оттаскивал дерущихся, кто-то, наоборот, полез ближе посмотреть. Один из сцепившихся поскользнулся на камне и упал на колено; другой успел ударить его сверху, прежде чем двое граждан схватили за руки и оттащили назад.

Фокион видел кровь только у человека, которому разбили губу. Оружия никто не доставал. Это было важно хотя бы потому, что несколько человек на склоне уже кричали так, будто драка началась между двумя войсками.

Наконец одного из зачинщиков вытолкнули к проходу. Второго удержали на месте соседи. Председательствующие ещё некоторое время восстанавливали порядок, требуя сесть и дать говорить тому, кому дали слово.

Гиперид всё это время ждал. Когда шум достаточно стих, он закончил без замечания о драке.

Фокион выступил значительно позже. К этому времени он успел выслушать судовладельца, жаловавшегося на цену снабжения, старика из прибрежного дема, который требовал не забывать о стенах, и молодого оратора, обещавшего, что стоит Афинам двинуться — и половина Эллады пойдёт следом. Кто-то спросил молодого человека, какая именно половина, после чего несколько минут спорили уже об этом.

Когда Фокион вышел вперёд, шум не стих сразу. Он подождал, пока ближайшие ряды начнут слышать друг друга.

— Суда осмотреть надо. Оружие тоже. Запасы — особенно зерно. Если мы всерьёз думаем о войне, я хочу знать не только, сколько людей можно вывести из города, но и сколько времени мы сможем их держать вне стен.

Снизу кто-то крикнул, что Гиперид только что говорил почти то же самое.

— В этом он прав, — ответил Фокион.

Теперь закричали уже с другого места: так чего же он мешает начать войну?

Фокион дождался, пока вопрос повторят достаточно громко.

— Приготовить корабль и послать его в бой — не одно и то же. Люди Леосфена пока служат тому, кто их кормит. Этолийцы ненавидят македонское давление по своим причинам и не обязаны поэтому идти туда, куда укажут Афины.

Он сделал паузу, вспоминая Херонею. Не сам первый удар — после стольких лет память оставляла от битвы другое: тех, кто утром был уверен, что всё понимает, а вечером искал знакомые лица среди вернувшихся.

— После первого боя война не заканчивается, — сказал Фокион. — Кто заплатит за следующий месяц? Какие города останутся с нами, если Антипатр двинется на юг? Где сейчас Кратер со своими ветеранами? Этого мы сегодня не знаем.

Его перебили. Один гражданин крикнул, что при такой осторожности полной ясности можно ждать до старости.

Фокион попросил его повторить. Во второй раз фраза прозвучала спокойнее.

— Полной ясности у нас не будет, — ответил Фокион. — Но я не стану предлагать поход по вести, которая между Родосом и Пиреем уже успела трижды измениться.

— А сколько тебе нужно? — спросили снизу.

Фокион посмотрел на людей перед собой. Хорошего ответа у него не было.

— Больше, чем есть сегодня.

Это не понравилось многим. Гиперид, когда снова получил слово, сказал прямо, что осторожность тоже имеет цену: люди Леосфена могут разойтись, союзники — решить, что Афины снова испугались, а удобный момент — закончиться. Фокион не стал спорить с этим. Именно поэтому он и соглашался готовить суда, оружие и запасы.

Голосование не дало полной победы ни одной стороне. Войну не объявили. Леосфен не получил открытого поручения вести наёмников против Македонии. Зато собрание распорядилось осмотреть суда, привести в порядок имеющееся оружие, проверить общественные запасы и отправить людей за свежими сведениями в Коринф и дальше на север. Тех, кто уже поддерживал связь с Леосфеном, отзывать не стали.

После голосования ещё долго спорили о словах постановления. Фокион ушёл не первым.

На спуске его несколько раз останавливали. Один человек хотел знать, действительно ли у Леосфена восемь тысяч. Другой спрашивал, почему Афины должны платить наёмникам, которые завтра могут продаться другому нанимателю. Молодой гражданин, прежде кричавший о половине Эллады, теперь спорил с пожилым гребцом о том, сколько судов можно вывести из Пирея быстро, если часть давно требует ремонта.

Гиперид догнал Фокиона уже у нижней дороги.

— Мы получили несколько дней.

— И Леосфен за эти дни может потерять людей.

— Поэтому несколько дней, — ответил Гиперид. — Не вечность.

Его снова позвали по имени. Гиперид ушёл к другой группе граждан, не закончив разговор.

***

Более свежая весть пришла через два дня, когда спор о первой ещё не успел утихнуть.

Фокиона нашли на Агоре возле мастерской, где хозяин сердился на внезапный интерес к щитам. Люди брали старые щиты в руки, проверяли ремни, спрашивали цену и обещали вернуться после следующего собрания. Сам хозяин уже поднял цену и уверял, что сделал это из-за кожи, а не из-за политики.

Человек, пришедший с севера, не привёз письма Александра афинянам. Он привёз подтверждение, дошедшее через людей Антипатра и Коринф: из Вавилона снова идут распоряжения царя. Александр жив и снова отдаёт приказы.

Фокион спросил, где посланец получил эту весть и кто видел печать. Ответ его устроил. О здоровье Александра человек почти ничего не знал. Что именно написано Антипатру и Кратеру, тоже сказать не мог.

К вечеру у Демада собрались не все прежние люди. Гиперид пришёл поздно и выслушал новость стоя.

— Значит, жив, — сказал Демад.

На этот раз никто не спорил.

Несколько мгновений в комнате было тихо. Потом Гиперид спросил о Леосфене.

Люди у Тенара никуда не делись, а открытой войны, ради которой Афины могли бы их использовать, не было. Тысячи опытных наёмников не обязаны были ждать, пока собрание решит, что с ними делать. Они ели каждый день, ждали платы и могли принять предложение от другого человека или другого города.

— Я пошлю к нему человека, — сказал Гиперид. — Пусть напишет, какие отряды ещё стоят при нём, кто уже ушёл и сколько у него осталось серебра и хлеба.

— И чего он хочет от Афин сейчас, — добавил Демад.

Кто-то предложил сразу обещать ещё денег. Ему напомнили, что собрание такой суммы не давало. Спор начался заново, уже без разговоров о том, умер ли Александр.

Фокион послушал несколько минут и ушёл раньше конца.

На улице всё ещё было жарко. У оружейной мастерской продолжали торговаться. Человек, когда-то служивший гребцом, объяснял двум молодым гражданам, сколько работы нужно старому судну перед выходом; оба перебивали его и оба, судя по лицу гребца, понимали меньше, чем им казалось.

У края Агоры молодой писец передал дощечку человеку, собиравшемуся на юг. Тот прочитал первые строки, сунул её за пояс и направился дальше.

Леосфена просили ответить, какие отряды ещё остаются при нём, кто уже ушёл искать другую плату и сколько хлеба осталось в лагере.