Осколки пламени: Рождение бури

Пролог

Великая война, разразившаяся тысячи лет назад, оставила неизгладимый след на всех народах. Эльфы, люди, гномы и другие существа, некогда объединённые хрупким союзом, сражались бок о бок против тенебрисов — порождений древней тьмы. Эти создания вылезали из глубин самой земли, неся ужас и разрушение повсюду, куда ступали их войска.

В ту пору эльфийские королевства были сильнейшими в мире. Их маги воздвигли защитный барьер, удерживающий тенебрисов на дальних границах, пока союзные армии собирали силы для решающего удара. Люди, несмотря на свою физическую хрупкость, отличались мужеством и решимостью, порой не уступавшими мощи магии. Гномы, мастера боевых машин и кузнечного дела, создали осадные орудия, способные сокрушить даже саму тьму. Общими усилиями они смогли победить это великое зло.

Но победа имела высокую цену. Тысячи погибли на полях сражений, а союз народов был скреплён кровью. В память о той жертве три великие расы и другие создания заключили священный договор: никто больше не должен использовать древние силы тьмы ради собственной выгоды. Мутации и тёмная магия были строго запрещены. Любое нарушение этого соглашения грозило новой войной.

Прошли века. Древний договор постепенно превратился лишь в символ прошлого. Мир успел привыкнуть к относительному покою, но тени Великой войны так и не исчезли. Эльфийские земли, богатые магическими ресурсами и плодородными почвами, всё так же вызывали зависть. Правители людей, не обладавшие столь мощными природными дарами, начали распространять слухи о тирании эльфов, стараясь очернить их в глазах других народов. Политики и заговорщики разжигали ненависть, уверяя, что эльфы якобы собирают силы для порабощения мира.

В тени дворцов и торговых залов тайные общества плели заговоры. Они заключали сделки с орками, тёмными духами и даже магами-отступниками, нарушившими древний договор. Союзы, основанные на лжи и алчности, множились. Но не все расы последовали за заговорщиками: гоблины, искусные торговцы, отказались участвовать в войне ради наживы, а древоламы — духи лесов, жившие в гармонии с природой, — объявили о своей верности миру.

Несмотря на это, искры вражды уже раздули пламя ненависти. В эльфийских землях вспыхивали бунты. Некоторые молодые эльфы, поддавшись пропаганде, восстали против королевской власти. Несогласные с политикой короля бежали из страны, но нигде не находили пристанища. Их преследовали как предателей, и ложь о жестокости эльфов разрасталась по всем землям, превращаясь в оружие в руках тех, кому была выгодна новая война.

Глубоко в лесу жил отшельник, известный лишь под именем Тармин. О нём ходили разные слухи: одни утверждали, что он был искусным травником, другие говорили, что он когда-то был воином, участвовавшим в старых битвах, третьи же были уверены, будто он и вовсе беглый преступник. Никто точно не знал, когда он поселился в глуши леса, но местные его опасались и старались не злить. К нему приходили лишь те, у кого не было денег на местного лекаря или, когда тот отказывался лечить, по его мнению, безнадежные болезни. Высокий, с длинными серебристыми волосами и болотно-зелёными глазами, Тармин казался частью самого леса. Его чёрная кошка с глазами, как две звезды, неизменно следовала за ним, словно тень или немой страж.

В тот день ветер, несущий весть о надвигающемся мраке, достиг его дома. Кошка завыла в ночи, предупреждая о беде. Тармин, стоя на пороге, вгляделся в туманную даль, и тени будущего застыли в его глазах.

"Скоро," — тихо прошептал он, и тьма откликнулась ему тяжёлой тишиной.

Над всем миром уже сгущались тучи, и первый удар был лишь вопросом времени. Именно отсюда начнётся история тех, кто решит исход грядущей войны, тех, чьи судьбы ещё только предстоит сплести в клубок предательства, любви и надежды.

Глава 1

Началось всё в сумерках раннего утра. Небо затянули тяжёлые серые тучи после ночного дождя, воздух был влажным, пропитанным запахом мокрой земли. Жители деревни медленно выходили из домов, но все казались безразличными ко всему, что происходило вокруг. Все взгляды вдруг обратились к фигуре, появившейся на горизонте.

Это была девушка, она почти без сил, въехала в небольшую деревню верхом на чёрном коне. Её лицо, испачканное дорожной пылью и потом, было прекрасным и в то же время ужасно печальным. Рыжие волнистые волосы, прилипшие к коже, придавали её облику ещё большую хрупкость. Глаза, большие и наполненные болью, казались двумя светлячками, затерянными в ночи. Она остановила коня на центральной площади и слабым голосом попросила помощи, но жители ответили ей только злобными взглядами и холодным отказом.

Деревня выглядела серой и угрюмой, как и её жители, словно сама природа отвернулась от этого места. Кривые дома с покосившимися крышами и окнами, забитыми грязными тряпками, смотрели на неё пустыми глазницами. Лица людей казались словно вырезанными из камня — ни капли сочувствия, только враждебное любопытство. Ей показалось, что воздух был каким-то тяжёлым, будто насыщенным страхом и горечью.

С последним проблеском надежды девушка направилась к дому местного лекаря. Его маленький дом с обшарпанной дверью и грязными ступенями выходил на площадь и был точным отражением его души, такой же алчной и жестокой. Лекарь выглянул из-за занавески, прищурился и, оценив её состояние, отказался помочь, понимая, что платить она не сможет. Девушка покачнулась и рухнула на грязную землю. Рядом с ней глухо упала вязанка.

Толпа собралась вокруг, но никто не решался помочь. Старая женщина с морщинами, как пересохшие реки, и жёстким взглядом, выступила вперёд:

— Бросьте её, — сухо сказала она. — У нас своих забот хватает.

Люди начали расходиться, но несколько мужчин подошли ближе, они и не думали ей помогать, ими двигала не жалость, а жажда наживы. Один из них наклонился к упавшей вязанке, явно намереваясь забрать её себе.

— Вам не стыдно? — прогремел голос, похожий на далёкий раскат грома. — Убирайтесь!

Никто не заметил, что в тени таверны за происходящим наблюдал другой человек — отшельник и знахарь, по имени Тармин, которого многие побаивались из-за его необычного вида и жизни вдали от деревни. Это был мужчина лет тридцати с длинными серебристыми волосами, высокий, с широкими плечами и болотно-зелёными глазами, в которых горел дикий огонь. Его внешность вызывала восхищение у девушек и страх у мужчин. В нём была какая-то первобытная сила, словно он пришёл из самой природы — непокорённый и свободный.

Он уверенно подошёл к ним, и его строгий взгляд заставил мужчин невольно попятиться.

Люди расходились, бормоча что-то невнятное, когда он, подойдя к девушке, присел на корточки и осторожно повернул её на спину. Лицо было исхудавшим и покрытым мелкими царапинами, а на спине виднелись следы побоев и шрамов.

— Кто тебя так? — тихо пробормотал он.

Без лишних слов поднял девушку с земли, её тело было лёгким, как пёрышко, и двинулся в сторону леса, не оборачиваясь. Люди лишь провожали его взглядами, но никто не смел сказать ни слова.

Чёрный конь тихо заржал, словно поддерживая хозяйку, опустил голову и аккуратно подхватил с земли вязанку зубами, будто понимая, что девушка больше не в состоянии позаботиться о себе, и направился следом за ними. Он шёл гордо, его гладкая шерсть блестела под бледным солнцем, а глаза сверкали недобрым светом.

Дом Тармина стоял на опушке густого леса, расположенной глубоко в лесу, вдали от чужих глаз. Это был скромный деревянный дом, окружённый травами и цветами. Его любимица, чёрная и изящная кошка по имени Луна, как сама ночь, встретила их у порога. Её большие глаза внимательно следили за каждым его шагом. Затем с любопытством посмотрела на девушку и в то же время с тревожным выражением, словно всё понимая. Луна была грациозной и довольно загадочной, её янтарные глаза светились в полумраке дома. В роду кошки были шорохи — теневые кошки с королевскими глазами, обитающие в пещерах. Они умели управлять сновидениями и предсказывать беду. Её присутствие всегда вызывало у местных жителей одновременно страх и уважение.

Конь, шедший всю дорогу за Тармином, остановился у крыльца и остался стоять, покачивая головой. Вязанку, что он нёс в зубах всю дорогу, аккуратно уронил на ступени. Пока Тармин заносил его хозяйку в дом, конь спокойно ждал, не сходя с места.

Внутри дома царила магическая атмосфера, которую нельзя было встретить в обычных жилищах деревни. Большой камин с древними узорами, высеченными на камне, занимал центральное место в основной комнате. Его огонь пылал ровным золотистым светом, отбрасывая причудливые тени на стены. Перед камином стояло массивное кресло, обитое потёртыми шкурами, которое казалось троном из другой эпохи.

На одной из стен высился огромный шкаф из тёмного дерева, усыпанный книгами с истёртыми переплётами и затейливыми знаками на обложках. Эти книги, полные древних знаний и магических формул, были свидетельством того, что Тармин знал намного больше, чем хотел показывать. Для местных жителей, едва умевших читать, такое количество книг казалось немыслимым сокровищем.

Кухня представляла собой небольшой уголок, где каждое пространство было занято сушёными травами, связанными в пучки и подвешенными к потолку. Стеклянные склянки с мазями и настойками мерцали в слабом свете, словно охраняли свои тайны. Ароматы чабреца, лаванды и чего-то более загадочного витали в воздухе, создавая успокаивающую, но в то же время настораживающую атмосферу.

Отшельник положил девушку на деревянный стол и осторожно стал осматривать её тело. На спине обнаружилось свежее загноившееся клеймо. Его лицо помрачнело: кто мог так поступить? Это было варварством. Вся её спина была покрыта шрамами от кнута или палки, некоторые шрамы были совсем свежими. Вся её хрупкость и молодость только подчёркивали чудовищность того, что с ней сделали.

Он аккуратно снял грязную одежду и омыл её кожу, и обнаружил странную отметину на руке, почему-то она показалась ему знакомой, затем обработал раны и надел на неё свою льняную рубашку. Ткань была мягкой и тёплой, но даже она не могла скрыть следы боли и страданий. Кошка Луна всё это время сидела у головы девушки, не отводя глаз от её лица. В её взгляде читалась тревога и что-то почти человеческое.

Как только Тармин закончил с девушкой, он вышел на улицу, нужно было заняться её конём. Тот всё так же стоял у крыльца, будто и не двигался с места.

— Ты очень верный парень, — тихо сказал Тармин, подходя ближе.

Конь заржал в ответ, словно соглашаясь, но, когда Тармин взял его за уздцы, тот недовольно переступал с ноги на ногу, выражая протест.

— Тише, тише, дружок… — Тармин встал с ним на одном уровне и начал ласково гладить его по шее. — Я тебя с ней не разлучаю. Ей нужно немного отдохнуть. А ты пока поешь и наберёшься сил, — он говорил спокойным и уверенным голосом, как умеют только те, кто по-настоящему знает животных.

Когда конь постепенно перестал нервничать и топтаться, Тармин взял его крепче под уздцы и повёл к хлеву, что стоял поодаль от дома, за небольшим палисадом. Хотя конь и послушно шёл за ним, он время от времени тревожно поворачивал голову в сторону крыльца и входа в дом, понимая, что где-то там осталась его хозяйка.

Хлев был крепкий, старый, но в то же время ухоженный – деревянный, с крепкой крышей, стены из толстого брёвна и низкий потолок, чтобы зимой сохранялось тепло, а также широкая дверь, в которую спокойно проходила лошадь. Внутри пахло сеном, лошадью, хотя он был пуст и немного прелой землёй – этот запах, знакомый коню с детства, всегда успокаивал. Вдоль одной стены было стойло, застеленное свежей соломой, в углу стояло деревянное корыто с водой, а рядом – ясли, в которые Тармин аккуратно насыпал горсть овса из мешка в углу. Несмотря на скромность, в этом месте чувствовался порядок и забота.

— На вот, дружок. Ты это заслужил, — тихо проговорил он, поглаживая животное по холке.

Конь с благодарным фырканьем потянулся к овсу, и Тармин, пока тот ел, сноровисто снял с него снаряжение: седло, подпругу, уздечку и попону. Всё это он отнёс в угол, аккуратно развесил на гвоздях, чтобы просохло. Затем вернулся, подхватил вилами охапку свежей, сухой соломы и ровным слоем расстелил её на полу стойла. Шорох соломы и тепло внутри сделали место почти уютным.

— Вот тебе постель, отдыхай. Вечером приведу тебе соседа — он сейчас в загоне. Спокойный, не обидит, — проговорил он, почти как человеку, и конь, будто понимая, мягко тронул его плечо носом.

Тармин ещё раз проверил корм, воду, пригладил солому и, убедившись, что всё в порядке, закрыл дверь хлева, оставив маленькое окно открытым для воздуха. Конь начал неспешно жевать овёс, но всё ещё иногда бросал тревожный взгляд в сторону дома.

Ночью лекарь проснулся от дикого крика. Девушка металась на столе, крича, чтобы её не трогали, словно отбиваясь от невидимого врага. Её лицо было искажено болью и отчаянием. На её лбу выступили капли пота, а дыхание было прерывистым. Тармин подошёл, потрогал её лоб и понял, что жар поднялся ещё выше. Инфекция распространялась. Кошка Луна, словно почувствовав надвигающуюся беду, взобралась на стол и улеглась у её головы, следя за каждой её судорогой. Её глаза горели янтарным светом, как у её предков — шорохов. Она словно вытягивала дурные сны из девушки, уводя их в глубины ночи.

— Луна, присмотри за ней, — коротко сказал Тармин и выскочил на улицу в одних штанах, к колодцу, чтобы принести ледяной воды. Воздух ночи был холодным и колючим, звёзды, казалось, наблюдали за его действиями.

Вернувшись с двумя вёдрами, он начал протирать её кожу холодной водой, добавив в неё немного какой-то жидкости из пузырька. Это помогло сбить жар. Она постепенно успокоилась, её кожа, освещённая огнём камина, казалась белой как снег. Её дыхание стало ровным, но лицо оставалось мрачным, словно в её снах продолжали разворачиваться страшные события.

Луна, спустившись со стола, подошла к Тармину и легонько коснулась его руки своей головой. Её янтарные глаза встретились с его зелёно-болотными, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто кошачья привязанность. Тармин знал: если Луна беспокоится, значит, впереди беда.

— Ты что-то знаешь, да? — спросил он, внимательно всматриваясь в неё.

Луна повернула голову к двери, а затем резко фыркнула, словно что-то увидела в темноте. Её шерсть поднялась вдоль хребта, затем запрыгнув обратно на стол, улеглась у головы девушки и её глаза засветились, как у её предков.

— Понял тебя. — Тармин задумчиво скрестил руки на груди. — Что бы ни произошло, я не позволю этому случиться.

Луна закрыла глаза, но её уши оставались настороженно прижатыми к голове. Тишина комнаты стала ещё напряжённее, словно сама ночь предчувствовала грядущую бурю. Ночь была тихой, лишь потрескивание огня в камине нарушало покой. Тармин взглянул на девушку, лежащую на столе. Её лицо, осунувшееся от пережитых страданий, вдруг дернулось во сне. Она что-то прошептала, но слова были едва различимы. Он наклонился ближе.

— Ты не получишь то, что хочешь...— сдавленный голос вырвался из её губ.

Её лицо превратилось в новую волну боли. В её сне происходило что-то ужасное. Он пытался понять смысл сказанного, но девушка внезапно забылась. Однако эти слова застряли в голове Тармина, напоминая о чем-то тёмном из его собственного прошлого. Он задумчиво смотрел на огонь в камине. Образ девушки пробуждал в нём воспоминания. Он видел огонь, сожжённые дома и плач женщин. Вспоминая то, что оставил за своей спиной. Война. Ещё в юности он вернулся с войны, но его дом сгорел дотла, а от его жены не осталось и следа. Никто не знал, что с ней случилось, сгорела она внутри или же пропала без следа, но он сделал для неё пустую могилу и навсегда покинул те места. Трагедия оставила след на его душе и превратила его волосы в седые, словно пепел тех руин.

Теперь его единственной семьёй были его кошка Луна и лес, который укрывал его от боли прошлого. Но прошлое не уходило. И девушка, лежавшая сейчас в его доме, была ещё одним напоминанием, что беда снова подбирается ближе.

Он снова видел чужую боль и знал, что не сможет отвернуться.

Глава 2

Сумерки окутали деревню плотной пеленой тумана, когда Маришка, дочь старосты, вернулась после нескольких недель отсутствия. Её появление всегда становилось событием, так как каждый стремился увидеть её первым, будто её присутствие возвращало привычный порядок вещей.

Она славилась красотой, и знала это слишком хорошо, и непреклонным характером: высокая, с роскошными черными волосами, заплетёнными в тугую косу, и карими глазами, в которых всегда тлело самодовольное сияние, привлекавшее внимание многих, она двигалась с грацией хозяйки, уверенной в себе на каждом шагу. Но её сердце принадлежало лекарю, который оставался равнодушным к её чувствам. Её платье из ярко-красной ткани подчеркивало тонкую талию и хрупкие плечи, и женщины, стоя в дверных проёмах, невольно поправляли пряди волос, будто хотели хоть чуть-чуть походить на неё. Её уважали. Её слушались. Её принимали такой, какая она есть — избалованной, капризной, но при этом недосягаемой, будто она была местной благородной дамой, а не просто дочерью старосты.

Она умела удерживать внимание, умела улыбаться так, что люди искренне верили в её доброжелательность, хотя за улыбкой скрывались расчёт и холодный блеск.

Староста Мирон, её отец, стоял у крыльца их дома. Высокий, с грубыми чертами лица и взглядом, источающим холодное высокомерие, он обожал свою единственную дочь. Любое её желание для него было законом, и он гордился тем, что деревня видит в Маришке отражение его статуса и власти.

— Дочка, наконец-то! — Мирон широко раскрыл руки, чтобы обнять её.

Маришка позволила себя обнять, но мысли её уже были заняты другим. Она уже слышала о загадочной девушке, которую Тармин принёс к себе в дом. И где-то под идеально гладкой поверхностью её уверенности вспыхнула ревность — не сокрытая, не мучительная, а мгновенная и обжигающая, как у того, кто привык владеть всем, что ему нравится.

— Отец, кто эта девушка? — её голос был тихим, но холодным, как сталь, скрытая под шёлком. — Я слышала, что она появилась внезапно, и никто не знает, откуда она. — бросила на заходя в дом.

Мирон нахмурился:

— Никто толком не знает. Говорят, она была странная. Люди уже шепчутся. Может быть, она изгнанница… или что похуже.

Глаза Маришки сузились.

— Этого нельзя оставить так. Она может быть опасной. Дай мне время разобраться.

Мирон гордо кивнул:

— Делай, что нужно, дочка. Мы не позволим чужакам нарушить наш покой.

Солнце медленно поднималось над деревней, когда Маришка, движимая скорее ревностью, чем любопытством, направилась к дому Тармина. Подняв руку, чтобы постучать, Маришка замерла, когда дверь внезапно распахнулась.

На пороге стоял лекарь в кожаных штанах, с обнажённой мускулистой грудью, где серебристые волосы блестели в утреннем свете. Его взгляд был холодным и непроницаемым, словно он уже знал, зачем она пришла.

— Говорят, ты забрал ту девчонку, — с притворной заботой произнесла Маришка, заглядывая ему за плечо. Взгляд её первым делом устремился к его постели, как будто она боялась увидеть там что-то, что разрушило бы последние остатки надежды, но затем она заметила девушку на столе и внутренне почувствовала облегчение, хотя не подала виду.

— Она опасна, Тармин, — голос её стал напряжённым, почти дрожащим. — Ты даже не знаешь, кто она и что за беду тащит за собой! Может, она преступница или проклятая ведьма?

— Она просто человек, нуждавшийся в помощи.

— Ты редко помогаешь кому-либо. — язвительно бросила она. — Почему именно ей?

— Это не твоё дело, — холодно отрезал он. — Возвращайся в деревню.

Маришка поняла, что незнакомка, несмотря на своё состояние, уже стала для неё угрозой. Девушка ещё раз окинула взглядом лежащую незнакомку, злобно фыркнула и ушла.

Ночь в доме Тармина была неспокойной. Тьма за окном казалась густой и плотной, словно чёрный бархат, поглощавший даже свет звёзд. Ветер с воем проникал сквозь щели, бросая тени на стены и заставляя ставни едва заметно дрожать. Где-то вдалеке кричала одинокая сова, её крик эхом отразился в пустоте ночи, подчеркивая угнетающую тишину. Каждый звук, будь то скрип половиц или потрескивание углей в очаге, казался невыносимо громким. Эта ночь будто сама по себе предупреждала о надвигающихся бедах, отзываясь тревогой в душе каждого, кто находился в доме. Третий раз за последние три дня её крики разрывали тишину. Тармин проснулся, тяжело дыша. Луна, его кошка, подбежала к ней и свернувшись клубком рядом с девушкой, беспокойно прикрыла глаза, словно чувствовала её тревожные сны.

Тармин подошёл ко столу и осторожно дотронулся до её плеча, чтобы успокоить. Её глаза внезапно распахнулись, полные страха и ярости.

— Не трогай меня! — прошипела она, отпрыгивая к стене. Её взгляд метался по комнате, пока она судорожно пыталась понять, где находится.

— Успокойся, — Тармин поднял руки, показывая, что не хочет причинять вреда. – Ты в безопасности. Меня зовут Тармин, я лекарь. Ты потеряла сознание на площади, я принёс тебя сюда и обработал твои раны.

Девушка опустила взгляд на свою одежду – на ней была лишь рубаха. Прохладная ткань ласкала уязвимую кожу. Взгляд её замер на отблесках света от потрескивающих углей в очаге, отбрасывающих зловещие тени по комнате. Мысли метались в поисках выхода, недоверие и стыд завладели её разумом, разгораясь с каждой секундой. Гнев молниеносно вспыхнул в её глазах.

— Это ты?! Ты меня переодел?! — голос её сорвался на гневный шёпот.

Тармин кивнул спокойно:

— Твои вещи были мокрыми и грязными. Я сделал это, чтобы тебе было тепло.

Она рванулась вперёд, намереваясь ударить его, но слабость взяла верх. Её ноги подкосились, и она начала падать. Он подхватил её за запястье, удержав и девушка оказалась в его объятиях, её макушка едва касалась его подбородка. Щёки запылали от бессильной ярости.

— Осторожнее, — мягко сказал он, но девушка лишь сжала зубы, злясь на собственную беспомощность и отстраняясь от него.

Луна тихо подошла к ним, её шаги звучали почти неслышно, словно она сама была частью тени. Её глаза ярко засверкали в полумраке, и она прижалась к ногам девушки, издав низкое урчание, которое напоминало далёкий раскат грома. В этот момент девушка почувствовала, как напряжение слегка отступило, словно кошка поглотила часть её тревог и злости. Это простое действие заставило её слегка расслабиться. Напряжение в комнате стало спадать.

— Где я? — наконец спросила она, тяжело дыша.

— В моём доме, — ответил Тармин. – Ты проспала три дня, видимо в раны на твоей спине попала инфекция и тебя лихорадило, я их обработал, но скорее всего ты будешь чувствовать слабость несколько дней.

Она бросила на него долгий взгляд, но его спокойствие и искренность, казалось, начали её успокаивать.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Лариэль заколебалась, и не решилась назвать своё настоящее имя, тихо ответила:

— Айна.

— Хорошо Айна, как ты себя чувствуешь сейчас? — Тармин аккуратно усадил её на кушетку около камина.

— Я очень хочу пить. — Её плечи слегка расслабились.

Тармин протянул ей ковш с водой, и девушка жадно начала пить.

— Старайся больше пить. Я сейчас принесу тебе свежей воды умыться. Первое время, может быть, сильная слабость и рана может пульсировать. Если будет сильно болеть, обязательно мне скажи, — продолжил он, убирая ковш на стол. — Может загноиться.

Лариэль только кивнула.

— Ты видела кошмары, — сказал Тармин. — Тебе что-то угрожает?

Лариэль отвела взгляд. Он видел, что она закрывается, и решил не давить на неё.

— Я постирал твои вещи, но нужно будет тебе купить что-то новое, пока не заживут твои раны. Я оставлю тебя, можешь одеть что-то из этих вещей, — сказал он, показывая на чистую и аккуратно сложенную одежду на столе, и направился к выходу.

Лариэль посмотрела ему вслед. Впервые за долгое время она почувствовала себя хоть немного в безопасности. Она прислушалась к удаляющимся шагам — сначала твёрдые, уверенные, потом всё тише, пока они не растворились за пределами дома. Осторожно взяла лежавшие на столе вещи — старые, но ухоженные женские платья. Долго выбирать не пришлось: скромное серое, с длинными рукавами, казалось самым подходящим. Она сняла потемневшую от пота рубашку, что носила последние дни, и накинула платье через голову. Ткань мягко легла по телу, но, скользнув по спине, задела заживающее клеймо. Лариэль едва не вздрогнула — ожог отозвался ноющей болью, будто напоминая о себе и о тех, кто его оставил. Ощутив слабость, она села обратно на кушетку и её мысли начали блуждать. Она вспомнила, как часто меняла укрытия, избегая незнакомцев и скрываясь в тенях. «Я не должна оставаться здесь слишком долго. Он найдет меня. Только в эльфийских землях я буду в безопасности», — пронеслось в её голове. Это беспокойство сделало её взгляд ещё более настороженным. Луна прыгнула на кушетку и улеглась у неё на коленях. Лариэль провела рукой по её шерсти, что-то тихо прошептав.