Осколки пламени: Рождение бури
Когда Тармин вернулся, девушка уже была переодета и стояла у книжного шкафа, рассматривая его содержимое. Её пальцы медленно скользили по корешкам книг, как будто она искала что-то знакомое.
— Ты читаешь? — спросила она.
— Иногда. Это помогает забыться. — Его голос звучал немного печально.
Тармин замолчал на мгновение.
— Я принёс ведро свежей воды из колодца, – сказал он, ставя его рядом. – Ты можешь умыться.
Лариэль молча кивнула, её взгляд задержался на нём на мгновение дольше, чем обычно.
Повисла лёгкая, немного неловкая пауза. Он отвёл взгляд, словно давая ей пространство, и, повернулся к полке с травами и настоями и без колебаний взял нужные.
Пока Лариэль плескала на лицо холодную воду, он ловко заваривал для неё травяной отвар. По комнате медленно пополз аромат полевых цветов, мяты и чего-то солнечного — как будто внутрь просочилось само тёплое лето. Закончив, он поставил на стол глиняную кружку с отваром, затем мягким жестом пригласил её сесть. — Это поможет тебе восстановить силы, — сказал он, не глядя прямо, но с заботой в голосе. — Завтра я приготовлю бульон. Пока не стоит нагружать желудок тяжёлой пищей.
Девушка осторожно присела за стол и медленно поднесла кружку к губам. Горячий отвар приятно согревал изнутри, расслабляя напряжённые мышцы. Тармин наблюдал за ней молча, не вмешиваясь — он чувствовал, что сейчас важнее всего дать ей пространство и не торопить. Пока Лариэль пила, он достал из сундука старое, но мягкое шерстяное одеяло и постелил его на кушетке у камина, разравнивая складки аккуратными, почти заботливыми движениями.
Она краем глаза следила за ним — не из страха, скорее из привычки быть настороже. Доверие не приходило сразу, особенно после всего, что ей пришлось пережить. Но в его молчаливой заботе было что-то тёплое, не требующее ответа. И впервые за долгое время ей стало чуть-чуть легче дышать.
—Я думаю, здесь тебе будет удобнее спать и у камина теплее.
Лариэль на мгновение опустила глаза, словно взвешивая свои силы, затем тихо кивнула, но не спешила подниматься. Вместо этого она медленно допивала тёплый отвар, чувствуя, как его тепло постепенно разливается по телу и медленно унимает накопившееся напряжение. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине, и этот спокойный звук словно помогал ей обрести немного душевного равновесия. Осторожно опустив кружку на стол и, едва подняв взгляд, она встретилась с ним глазами. В её взгляде на миг пробежала слабая искра благодарности — скромная и сдержанная, но искренняя, словно тихий проблеск надежды в душе, которой так долго не было места. — Спасибо, — выдохнула она тихо, голос её дрожал от усталости и неопределённости, как будто эти простые слова стоили больше, чем могла показать внешне.
Затем подошла к кушетке, осторожно опустившись на край, укуталась в одеяло, но лёжа в полутьме, она долго не могла уснуть. Тени от пламени камина плясали по стенам, напоминая обрывки кошмаров, от которых она не могла скрыться ночью. Она настороженно оглядывала комнату, будто ожидая опасности. Тармин сидел в кресле неподалёку, стараясь не создавать лишнего шума, но его молчаливое присутствие только усиливало её внутренний разлад.
Луна мягко, почти бесшумно, запрыгнула на её грудь и устроилась клубком, как будто это было её привычное место. От её тела исходило едва уловимое, но глубокое урчание — ровное, тёплое, убаюкивающее. Эта живая тяжесть, и её тепло, словно размывали границы между тревогой и покоем. Сначала Лариэль напряглась ещё сильнее, но мурлыканье кошки проникало в самую глубину, будто стирало остатки боли. Её веки стали тяжёлыми, дыхание замедлилось. И впервые за долгое время она провалилась в сон, свободный от кошмаров.
Тармин молча наблюдал за тем, как дыхание Лариэль постепенно становилось ровным. Лишь когда убедился, что она спит, он медленно откинулся в кресле и закрыл глаза. Веки налились тяжестью, будто засыпанные пеплом усталости, но разум продолжал блуждать. Всё случившееся за последние дни, казалось, оживляло картины прошлого.
Перед его мысленным взором вспыхнул дом, охваченный огнём. Деревянные балки с глухим треском падали на пол. Ярость пламени пожирала всё, а дым заслонял небо. Тармин был словно парализован — крики его жены эхом разносились в его ушах, пока пламя поглощало их общий мир. Он не мог найти её в хаосе той ночи. Его крики терялись в шуме разрушений.
Глаза Тармина открылись. Он снова оказался у камина, но чувство утраты и вины всё ещё жгло его сердце. Он посмотрел на Луну, свернувшуюся у девушки. Кошка приоткрыла глаза и взглянула на него. Её взгляд был мягким, почти понимающим. Он снова видел свой самый страшный кошмар – пламя пожирало стены его дома, небо было затянуто густым дымом, а крики звучали как нескончаемая симфония боли. Сжимая кулаки до побелевших костяшек, он боролся с нахлынувшим чувством вины.
Каждый треск поленьев в очаге напоминал ему о разрушенных обещаниях и потерянном прошлом. Луна, его верная кошка, тихо подошла и села у его ног. Она словно впитывала его боль своим молчаливым присутствием и читала его мысли, её проницательные глаза блестели в полумраке.
— Всё, что мы можем сделать — это двигаться вперёд, да? — прошептал он, обращаясь больше к себе, чем к кошке.
Но Луна, как всегда, молчала, оставляя его наедине с воспоминаниями. Огонь уже едва тлел, но тепло всё ещё струилось от очага. Он укрыл девушку осторожно, чтобы не потревожить, и на мгновение задержал взгляд на её усталом лице. Девушка выглядела напряжённой, словно готовой вскочить по первому звуку. Тармин не удивился — он видел такие лица на войне. Те, кто пережил слишком многое, редко спят спокойно.
Вдруг Луна напряглась и устремила взгляд на дверь. Её шерсть приподнялась, и раздалось низкое, предупреждающее рычание. Холодный ветер скользнул по комнате, будто невидимое предупреждение.
Тармин ощутил, как ледяной узел тревоги сжал его грудь. Что-то, или кто-то, находился снаружи.
Он осторожно поднялся, стараясь не издавать ни звука, и шагнул к двери. Лес за пределами его дома выглядел зловеще в лунном свете. Ветви деревьев изгибались, словно пытаясь ухватить лунный свет, а порывы ветра качали их, создавая иллюзию движущихся теней. Шелест листьев напоминал шёпот сотен голосов.
Тармин шагнул на крыльцо. Земля была мягкой от недавних дождей, а воздух пах сыростью и хвоей. Где-то вдалеке треснула ветка. Его слух напрягся, улавливая каждое движение. Луна вышла за ним, её шерсть по-прежнему стояла дыбом.
Его взгляд блуждал по кромке леса. Тёмные фигуры деревьев казались гигантами, притаившимися в ожидании. Глаза привыкли к темноте, и он заметил лёгкое мерцание между деревьями. Оно было едва уловимо, словно светлячок, но внутри него росла тревога.
Он прислушался, но кроме ветра ничего не услышал. Однако сердце стучало, словно предупреждало о надвигающейся опасности.
Тармин сделал шаг вперёд, но Луна прижалась к его ногам и замурчала, словно просила не идти дальше. Он остановился, чувствуя, что это может быть не просто ветер.
— Кто бы ты ни был, покажись, — произнёс он, его голос прозвучал твёрдо и уверенно.
Ответа не последовало. Лес оставался безмолвным, но Тармин знал, что за ним наблюдают.
Глава 3
Маришка сидела в своей комнате, освещённой лишь тусклым светом свечи. Мысли о том, что девчонка находится в доме Тармина, не давали ей покоя. Она ходила из угла в угол, сжимая кулаки.
«Почему она там? Почему Тармин, который всегда был таким гордым и отчуждённым, вдруг приютил её? Может быть, она его околдовала? Но даже если это не так... Это я должна быть в центре его внимания, а не эта чужачка!»
Ревность быстро перерастала в ярость. Но Маришка умела направлять эмоции в нужное русло, как всегда, делала, когда что-то угрожало её самолюбию. Она знала, что просто выдворить её из деревни будет недостаточно.
«Если я просто выставлю её, Тармин может пойти за ней. Нет. Мне нужно сделать так, чтобы она стала угрозой для всех. Тогда никто не осмелится ей помочь. И Тармин должен быть жертвой. Он должен понять, что его доброта к ней была ошибкой.»
Она остановилась, обдумывая каждый шаг.
«Сначала слухи. Седрик будет моими глазами. Он болван, но умеет подглядывать и обожает меня, он всё сделает ради моего внимания, даже самого пустякового. Пусть принесёт мне что-нибудь, что можно использовать против неё. Затем я начну собирать людей, говорить о странностях. Главное — убедить их в опасности. А потом... потом будет совет. Отец поддержит меня. Я выставлю её ведьмой, и всё будет кончено.»
Маришка улыбнулась своему отражению в зеркале. Теперь в её взгляде не было ни следа ярости, только холодное удовлетворение.
Поздним вечером в таверне, где собирались мужчины деревни, Маришка нашла своего первого союзника.
Седрик, местный бездельник и сын скорняка, сидел за столом в углу зала, уплетая еду и запивая её элем. Его грязные волосы слиплись в жирные пряди, спадая на покрытое сальными пятнами лицо. Кожа была тусклой и покрыта следами угрей. Седрик всегда носил старую, пропитанную потом рубаху и имел привычку нервно почесывать подбородок, усугубляя шрамы и ранки.
Его лицо осветилось похотливой улыбкой, когда он увидел Маришку.
Несмотря на свою мерзкую внешность, Седрик был влюблён в Маришку. Он обожал её ещё с детства и всегда стремился угодить, надеясь хотя бы на тень её внимания.
— Маришка, что привело тебя сюда? — спросил он, пытаясь выглядеть важным.
— У меня есть дело, Седрик, — Маришка села напротив него, её взгляд был обольстительным. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня.
Седрик навострил уши:
— Говори.
— Завтра ночью отправишься к дому Тармина. Следи за девчонкой. Узнай, что она делает и говорит. Если заметишь что-то странное, сообщи мне.
Седрик ухмыльнулся:
— А что я получу?
Маришка наклонилась ближе:
— Если всё сделаешь правильно… я подумаю о награде.
Седрик едва не поперхнулся от волнения и почувствовал, как кровь прилила к его щекам. Польщённый, он тут же согласился.
На следующий день Маришка отправилась на рынок и решительно, но аккуратно принялась обсуждать с несколькими женщинами Тармина и его странную гостью.
Она всегда выбирала, с кем, о чём и в каком тоне говорить.
На рынке она говорила негромко, будто бы делилась тревогой, а не слухом.
— Странно всё это… — вздыхала она, перебирая яблоки. — Я вчера видела, как у Ярина корова слегла. С утра не встаёт. А ведь он её только в этом году купил.
— Может, больная? — осторожно отвечали ей.
Маришка лишь качала головой:
— Может быть. Просто… после её появления в деревне всё как-то не так.
У дома Милавы она остановилась ненадолго, будто просто проходя мимо.
— Ты что такая бледная? — спросила она, глядя на женщину внимательно.
— Малой с ночи жаром горит.
— И у тебя? — тихо уточнила Маришка.
Милава резко подняла на неё взгляд.
— А кто ещё заболел?
— Вчера Рана жаловалась, — спокойно ответила Маришка. — У неё оба кашляют. И у Марены девчонка слегла.
Милава поджала губы.
— Раньше такого не было.
— Раньше много чего не было, — сказала Маришка и ушла, не оборачиваясь.
На поле Милава пересказывала разговор мужу уже иначе.
— Говорят, дети начали болеть один за другим.
— Говорят, — проворчал он. — А ещё говорят, что после чужаков всегда так.
Маришка знала, что Ярин работал на земле и доверял только урожаю. Поэтому через день она подошла к нему у амбара.
— Не обижайся за вопрос, — сказала она. — Ты ведь сеял, как обычно?
— Как всегда.
— А всходы редкие. Я мимо шла и заметила.
Ярин нахмурился.
— Земля одна и та же, и зерно с того урожая.
— Вот и странно, — ответила Маришка. — Земля не меняется сама по себе.
Слова были брошены словно невзначай, но попали точно.
Со стариками Маришка была особенно осторожна. Она не упоминала девушку вовсе, а лишь напоминала старые случаи из прошлого. Она спрашивала, правда ли, что беды в деревне всегда начинались после появления чужаков, и внимательно слушала ответы. Старики сами проводили параллели, и Маришке оставалось только кивнуть, словно соглашаясь с их мудростью.
Женщины начали перешёптываться, а тень тревоги легла на их лица.
— Она точно ведьма! — шептали они. — Она приведет беду в нашу деревню! Она околдовала Тармина!
После её ухода жители деревни начали пересуды. В каждом доме обсуждали, что девушка может принести несчастье. Старики вспоминали знамения, а женщины шептались о бедах, которые всегда следовали за чужаками.
Даже мужчины хмурились, слыша новые слухи.
Этого и добивалась Маришка
К вечеру каждый житель уже был насторожен.
С отцом она говорила языком порядка и репутации. Она подчёркивала, что беспокойство в деревне растёт, что люди начинают шептаться, и что промедление может привести к открытому конфликту. Она представляла себя не зачинщицей, а предостерегающей стороной, желающей сохранить спокойствие. Отец видел в её словах только заботу о деревне и людях.
Седрик несколько ночей подряд следил за домом Тармина, но так и не обнаружил ничего необычного. Его терпение подходило к концу. Он уже несколько раз являлся к Маришке с пустыми руками, но её раздражение нарастало — ей были нужны доказательства.
Глава 4
Лариэль впервые за долгое время спала спокойно. Мягкая постель, тепло очага, тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей — всё это казалось ей чужим, незнакомым, но удивительно приятным. Она привыкла засыпать на холодном камне, поджимая ноги, готовая к тому, что в любой момент её разбудят болью или криком. Но здесь было иначе. Здесь впервые за много дней она могла позволить себе расслабиться.
Она очнулась от слабого запаха травяного отвара, который наполнял комнату. В воздухе витал едва уловимый аромат сухих трав, словно тихое призрачное напоминание о заботе, от которой она отвыкла.
В углу комнаты что-то тихо шуршало, это кошка Тармина, ловила ночную моль. Этот звук был удивительно домашним.
Тело ныло, но уже не так сильно, как в первые дни. Она попыталась пошевелиться, и тут дверь отворилась – Тармин вошёл с миской горячего бульона.
— Ты не должна вставать так скоро, — сказал он, ставя миску на стол.
— Я не привыкла просто лежать, — призналась Лариэль.
Он усмехнулся.
— Это я уже понял.
Она смотрела на него, изучая. Высокий, с резкими чертами лица, он казался человеком, познавшим боль. И всё же в его глазах не было жестокости — только усталость и сдержанная сила.
Запах дерева, немного гари от углей в камине, аромат трав…
И вдруг перед глазами встала картина: кузница, залитая золотистым светом заходящего солнца; массивные руки отчима, ловко управляющиеся с молотом; звук раскалённого металла, уступающего под ударом — живой, звонкий, родной.
«Запомни, Лариэль, металл живой. Его нужно чувствовать, уважать, а не просто бить по нему.»
Голос отчима был хрипловатым, но тёплым, надёжным. Она видела его, словно он стоял прямо перед ней. Она смотрела, как он работал, с благоговением и восхищением.
После смерти матери он стал ей единственной опорой. Она вспоминала, как он укрывал её по ночам старым шерстяным одеялом, как неловко гладил по голове, когда ей было страшно. Он не был её отцом, но он был ей ближе, чем кто-либо другой.
Ей было всего тринадцать лет, когда её жизнь разделилась на «до» и «после», когда её мать умерла от орочей чумы и она осталась сиротой. Её мать была красивой и сильной женщиной, но чума никого не щадит. Лариэль помнила, как мама укладывала её спать, едва удерживаясь на ногах от слабости, как гладила её по волосам и рассказывала сказки о звёздах, под которыми они родились. Но болезнь забрала её. Холодным осенним утром мать не проснулась и мир, в котором она жила, вдруг стал серым и чужим.
Лариэль помнила, как сидела возле её безжизненного тела, не веря, что это правда. Её крохотные руки тряслись, а губы повторяли одно и то же слово:
— Мама…
Но мать не проснулась. Не ответила. Не обняла её.
После этого у неё не осталось никого. Отец пропал на войне, когда королевства людей и эльфов отбивались от орков, и никто не знал, жив он или мёртв. Её мать почти не говорила о нём, она его безумно любила и воспоминания ранили её. Она рассказала лишь, что он был воином, но невероятно заботливым и добрым. Лариэль всегда надеялась, что он когда-нибудь вернётся, но он не вернулся.
Когда маленькая, дрожащая, она осталась одна в переулке, в городе, который не знал жалости. Она помнила холод и голод, и улицы полные чужих взглядов. Помнила, как однажды, из последних сил прижавшись к стене, пыталась укрыться от ледяного ветра, а мимо проходили люди, не замечая её.
Так прошло несколько месяцев, пока её не нашёл Торвальд, местный кузнец. Большой, с тяжёлыми руками, вечно пропахший гарью и металлом. Он нашёл её на улице, едва живую, укутал в свой старый плащ и забрал к себе. Она сначала боялась его — грубый, с хмурым взглядом, он казался ей таким же, как другие. Но он не бил её, не прогонял. Он кормил её, давал тепло очага и крышу над головой. А потом однажды сказал:
— Раз уж судьба свела нас вместе, давай сделаем всё по правилам. Ты будешь моей дочерью. Не заменой, не слугой. Просто дочерью.
Она не верила. Не сразу. Но он сдержал слово.
Он научил её работать. Научил держать молот, различать прочность металла, видеть красоту в железе. Он показал ей, как уважать силу огня и холод стали. Он дал ей дом и смысл жить.
Но у Торвальда был один неожиданный для кузнеца секрет. Несмотря на свою грубую профессию, он любил цветы. Во внутреннем дворе кузницы он выращивал разные полевые цветы, но больше всего любил ромашки и лаванду, и аромат цветов всегда наполнял кузню, смешиваясь с запахом раскалённого металла. Это было странно, но по-своему прекрасно.
А потом всё это у неё отняли.
В груди сжалось, когда воспоминания нахлынули слишком резко. Она отвела взгляд, но Тармин уже заметил перемену в её лице.
— Ты куда-то улетела мыслями, — сказал он тихо.
Лариэль чуть вздрогнула и натянуто улыбнулась.
— Просто устала.
Тармин не стал расспрашивать, но не уходил. Он медленно присел на край стола, скрестив руки на груди.
— Здесь ты в безопасности, — тихо сказал он. — Никто тебя не тронет.
Лариэль подняла на него взгляд. В его словах не было ни капли ложной уверенности или пустых обещаний. Они были твёрды, как железо. Она кивнула, не зная, что ответить.
— Нам нужно выбраться в город, — спустя минуту продолжил Тармин. — Запасы подходят к концу, да и тебе нужна нормальная одежда.
Она слабо усмехнулась.
— Думаешь, меня там примут с распростёртыми объятиями?
— Мне плевать, как они тебя примут, — отрезал Тармин. — Ты со мной, и этого достаточно.
Она опустила глаза. Он говорил так просто, так уверенно… Как давно кто-то за неё так заступался?
— Сядь, поешь. Я приготовил бульон из курицы и травяной отвар, — сказал он спокойно, уже выходя из дома. — Пока ты ешь, я подготовлю лошадей. Пешком до деревни тебе будет тяжело идти.
Она не спорила. Три дня без сознания вымотали тело, и даже если голова ещё плавала в тумане, запах горячего бульона пронзил её, как звон колокольчика в тишине. Первые глотки едва не вызвали слёзы — не от вкуса, а оттого, как сильно её тело жаждало чего-то живого и тёплого. Желудок болезненно сжался, но она заставила себя продолжить, медленно, маленькими глотками. Главное — чтобы бульон не вышел обратно.
Когда он вернулся, она уже поела и даже успела привести себя в порядок — насколько позволяли силы. Волосы были расчесаны, лицо умыто, и в глазах проступал проблеск упрямой решимости.
Он не сказал ни слова, лишь протянул ей свой плащ.
— Утро прохладное. Не хватало, чтобы ты ещё и простудилась.
У крыльца ждали лошади. Её конь, завидев хозяйку, резко фыркнул, вытянул шею и боднул мордой её плечо — осторожно, как бы напоминая о себе. Она погладила его по шее, что-то ласково прошептала и, собравшись с силами, попыталась взобраться в седло.
Но Тармин оказался рядом в тот же миг. Он подхватил её легонько за талию, будто перышко, и усадил в седло, не давая возразить.
— Я и сама могу, — буркнула она, недовольно.
Он только дернул плечом и пошёл к своей лошади.
Город встретил их холодом не только в воздухе, но и во взглядах. Люди отворачивались, кто-то шептался за спинами, а уличные торговцы смотрели с подозрением. Лариэль чувствовала, как взгляды сверлят её, прожигают. Её нутро подсказывало, что всё это не к добру.
Когда они подошли к рынку, напряжение стало почти осязаемым. Привязав лошадей, они купили немного хлеба и круп, а также сушёного мяса, но, когда они выбрали новую одежду для девушки и Тармин достал деньги, продавец сузил глаза и отстранился.
— Я не обслуживаю ведьм.
Тишина на мгновение повисла в воздухе. Лариэль похолодела, но прежде, чем она успела что-то сказать, Тармин шагнул вперёд.
— Повтори, что ты сказал? — его голос был спокоен, но холоден, как лезвие ножа.
Продавец, несмотря на свою смелость, отвёл взгляд. Но, прежде чем ситуация накалилась, вмешалась Маришка, играя роль заботливой спасительницы. Её голос был сладок, словно мёд, но в нём чувствовалась ложь.
— Тармин, оставь, — мягко сказала она, положив руку ему на плечо. — Люди просто боятся…, и ты знаешь почему.
Тармин отступил резко назад, словно не хотел мараться её прикосновением. Маришка не подала виду, но её глаза вспыхнули яростью.
— Мы уходим, —Тармин, взяв вещи для девушки, бросил деньги продавцу на прилавок, схватил Лариэль за руку, и они ушли, забрав лошадей.
На обратном пути, в лесу, между ними возник разговор. Лариэль не ожидала, что он так рьяно будет её защищать, хотя знал её всего несколько дней.
— Ты ведь не обязан был за меня заступаться, — тихо произнесла она.
— Не обязан, но я так решил, — просто ответил Тармин.
Она посмотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этими словами. Но в них не было скрытого смысла. Он просто сказал то, что думал. И в этот момент между ними что-то изменилось.
Когда они вернулись домой, их встретила Луна, она подбежала к девушке и начала тереться о её ноги мурча.
— Кажется, она тебя одобрила, — с усмешкой заметил Тармин.
Лариэль нежно провела рукой по мягкой шерсти, и впервые за долгое время на её губах появилась искренняя улыбка.
Затем её взгляд зацепился на неизвестных символы на крыльце, вырезанных в древесине.
— Это что? — спросила она, указывая на странные символы.
Тармин взглянул на них и пожал плечами:
— Однажды мне попался проезжий торговец. Он продавал старые книги и уверял, что одна из них — наследие древних друидов. Скорее всего, он просто хотел больше денег, но книга действительно была интересной. Она написана на старогринтарском языке, и я разобрал лишь часть. Этот знак… он напоминает что-то вроде оберега. Мне понравился узор, и я вырезал его здесь. Никогда не знаешь, что может сработать.
Лариэль провела пальцами по резьбе. Работа была выполнена искусно, с вниманием к деталям. Она посмотрела на Тармина с новым интересом, но ничего не сказала. В этом человеке было больше, чем казалось на первый взгляд.
Глава 5
Новое утро встретило их хмурым небом и тяжёлым воздухом, словно природа сама предупреждала о грядущих переменах. Лариэль стояла у окна, наблюдая, как густой туман стелился над землёй, цепляясь за деревья, словно пытался удержать их в своих призрачных объятиях. Она не любила туман. Он всегда казался ей чем-то зловещим, скрывающим тайны, которые лучше бы оставались неразгаданными. Туман напоминал ей прошлое, такое же вязкое, затягивающее, из которого невозможно вырваться без боя.