Исцеляющий миры. На грани разлома. Часть 2

Глава 6. Слепая зона

22 июня...

Ацель дважды за ночь приходил в сознание, но оба раза его тотчас же затягивало обратно в сон. Иногда ему просто казалось, что он просыпается... просыпается ребёнком на космическом корабле капитана Онгэ. Его команда живее всех живых, обсуждает за крепким алкоголем удачное дельце с кражей драгоценных металлов, разгром временного межпланетного посольства внутри галактики Спруд и политическое положение трёх планет-держав, из-за которых, собственно, и началась война — Б’орокка, В’исы и Д’арбеса. А он, мало что понимая, сидит и жуёт жёсткий кусок мяса с кровавой серединой.

Но всё проходит, неизбежно наступает конец. И жизни, короткой, как сон, и снам, длинным, как целая жизнь. Кошмар о смерти Онгэ, преследующий Ацеля, вырвал его в реальность. На секунду он и думать забыл, что проиграл Адаму и его компании людей, предательство Эдварда тоже вылетело у него из головы. Поэтому, обнаружив себя на полу в пустой комнате, он испытал лишь одно желание — размять руки, когда внезапно понял, что не может свободно ими шевелить.

— Какого... — выругался он, осознав, что прикован наручниками к батарее.

Эдвард, который в чём был, в том и задремал, разбуженный громыханием наручников о батарею, вскочил с кровати столь резво, что с минуту перед глазами поплыли тёмные пятна.

За окном ещё толком не рассвело. Ночник всё ещё горел, но в оттенках, окрасивших пространство комнаты, уже проступало блеклое, стылое, но всё же утро воскресенья.

Ацель был заперт в соседней комнате, где Эдвард хранил всякую всячину. Юноша мечтал обустроить там себе что-то вроде домашней музыкальной студии, но его идея давно растворилась в небытии. Помещение оставалось бесхозным, а пыль здесь обволокла каждый сантиметр, что добавляло пыточной эстетики для чистоплюя Ацеля.

— И как это понимать? — набросился пришелец на вошедшего Эдварда с обвинениями. — Освободи меня!

— Прости, но не могу.

Эдвард нашёл большую коробку с журналами о супергероях, которые когда-то коллекционировал, пододвинул её к окну и уселся на неё сверху как на стул.

— Почему я в наручниках?

— Потому что ты преступник, а преступники должны быть в наручниках.

— Где ты их вообще достал?! И почему они… розовые?

Эдвард убрал волосы за ухо, неловко вздыхая:

— Это наручники миссис Уоткинс. Даже знать не хочу, откуда они у неё!

— Я так понимаю, переубеждать тебя в том, что я не злодей, смысла нет?

— Верно. — Эдвард опёр голову на кулак, щурясь, будто его одолевала сильнейшая мигрень. — Ты убил профессора Нортона. И угрожал мисс Феннис.

Ацель отмолчался, что заставило Эдварда выпустить раздосадованный вздох.

— Признаёшь свою вину?

— Это тебя твои новые друзья попросили устроить мне допрос? — язвительно хмыкнул пришелец, безвольно повиснув на наручниках.

— Да, но я сам заинтересован в том, чтобы узнать правду.

— Хм, тогда готовь пыточные инструменты, Эдвард.

— Это ещё зачем?

— Затем, что я скажу тебе правду только под пытками. Что, Эдвард? — криво усмехнулся Ацель. — Первый раз? Ну ничего-ничего, рано или поздно все через это проходят.

— Ну у тебя и шуточки, конечно, — не оценил юмора тот. — Как думаешь, почему ты в моём доме?

— Потому что на тебя свалили всю грязную работу, а ты по доброте душевной не смог сказать «нет»?

Эдвард понимал, что все высказывания Ацеля — замаскированная под сарказм голая ярость. Поэтому на вопрос он ответил серьёзно — специально, чтобы не прогибаться под злословные речи, призванные задеть его за живое:

— А вот и нет. Я сам попросил об этом мистера Дэвисона.

— Мистера Дэвисона? — с омерзением переспросил тот.

— Адам Дэвисон — имя агента «Терра», которому ты проиграл.

— Но ты ведь в курсе, что это фальшивое имя?

— Уж лучше фальшивое имя, чем фальшивая дружба.

От этой реплики Ацель расхохотался.

— Как трогательно! Какой же я подлец! Не оправдал твоих ожиданий. Даже интересно, какая будет твоя первая пытка для меня?

— Ты сбил меня с мысли. — Эдвард снова тяжело вздохнул.

— О, ну прости!

— Я решился присматривать за тобой как раз потому, что не хочу, чтобы тебе делали больно.

— Как жаль! А я бы подсказал тебе пару-тройку способов разговорить меня. Как насчёт линчевания? Думаю, я расколюсь уже после третьего куска плоти, что ты отсечёшь от меня. Сэкономлю твоё время. Может, передумаешь?

Эдвард провёл ладонью по лицу, стараясь стоически вынести этот поток бреда. Это превращалось в настоящее испытание. От сцен насилия, которые продолжал живописать во всех подробностях Ацель, нервы юноши в конечном счёте сдали.

— Я вижу, ты не настроен на конструктивный диалог! — воскликнул он весь на взводе. — Что ж, предоставлю тебе возможность побыть наедине со своими бредовыми фантазиями и угомониться. У нас ещё есть время до вечера!

— А? И что будет вечером?

— Вечером придёт мистер Дэвисон.

— О-о-о, мой мучитель! Как здорово!

— Никто не будет тебя мучить, Ацель! — вспылил Эдвард, стреляя горящим взглядом на пришельца, чья клоунада уже ни в какие рамки не лезла. — Но твоя судьба напрямую зависит от того, готов ли ты сотрудничать с ним. Поэтому, будь добр, прекрати строить из себя клоуна и посиди, поразмышляй над своим поведением.

Эдвард с достоинством покинул комнату, а дверь запер на ключ. За сегодняшнее утро он вздыхал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Вот и сейчас с его губ сорвалась беззвучная досада.

Измученный и усталый, он спустился на кухню, чтобы заварить кофе. Пил он его очень редко, сугубо в те дни, когда мозги совсем не выдерживали, но их всё равно надо было как-то включать.

Распивая горький напиток (молока, чтобы разбавить горечь, в холодильнике не отыскалось), Эдвард сочинял отговорку для сообщения начальнику. Он обещал подменить коллегу в воскресную смену, но теперь ему придется отказаться от своих слов. Директор магазина хоть и был человеком сердобольным, почитающим добросовестный труд и усердие, в чём юноша его никогда не разочаровывал, но он также был строг, требователен и неимоверно криклив.

Весь этот час, затраченный на рутину, Ацель гремел батареей и причитал о своих страданиях, а когда на те не отвечали — начинал браниться как чёрт. У Эдварда от его проклятий завяли уши.

Он несколько раз заглядывал в комнату, если там хоть ненадолго воцарялась тишина, но каждый раз встречался с одним и тем же: Ацель просил его освободить, а получая отказ — впадал в буйство.

Эдвард даже пытался раздобрить пришельца едой, но тот просто-напросто со всей силы пнул поднос, опрокинув тарелку с супом и учинив бардак по всей комнате. Мясной бульон стекал по обоям жирными каплями, которые вряд ли когда-то ототрутся, а осколки разметало по углам так, что Эдвард потратил уйму времени, собирая их. Делать это под издевательскую ухмылку Ацеля было отвратительно!

Единожды пришелец сам позвал Эдварда в комнату — ему приспичило справить нужду. Но пластмассовое ведёрко его, конечно же, не удовлетворило.

— И как я, по-твоему, буду это делать? — огрызнулся он, униженный такой неприспособленностью со стороны Эдварда.

— Как хочешь! — Эдвард хмыкнул и ушёл, довольный, что хоть чем-то сумел задеть Ацеля.

Так, в криках и громыханиях, прошла половина дня. Эдвард уже жалел, что взял на себя такую ношу. Он хотел, чтобы Ацель сознался во всём по-хорошему, в глубине души надеясь его оправдать, потому что не мог выкинуть из своей жизни дружбу с ним.

***

К четырём часам дня прикорнувший в кресле Эдвард, как это ни странно, проснулся из-за тишины, которая проникала во всё окружающее подобно долгожданному штилю после нескончаемого шторма.

Эдвард поднялся проверить — всё ли хорошо с Ацелем, и нашёл того без движения. Однако пришелец не умер и не спал, потому что среагировал на шаги изменённым дыханием.

— Эдвард, — хрипло и тихо произнёс он — непривычно для его обычного тона, — сделай мне одолжение. Пожалуйста.

Если бы не жалостливое «пожалуйста» в конце, Эдвард, может быть, и не воспринял бы его всерьёз.

— Тебе нехорошо? — забеспокоился он.

— Что за вопрос! — апатично воскликнул Ацель. — У меня затекли руки, я в пыльной комнате, униженный и никому не нужный, а через час-другой остатки моего достоинства выбьет из меня мой злейший враг!

Эдвард закатил глаза:

— Ладно, не драматизируй, что тебе нужно?

— В моей поясной сумке лежит раствор для инъекций — жидкость бирюзового цвета. Достань её, пожалуйста, и набери в шприц. Та коробка со шприцами ещё при тебе?

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебе укол?

— Да.

Поскольку голос Ацеля шуток не предполагал, Эдвард тоже отнёсся к заданию ответственно. Он приготовил инъекцию, сам дивясь тому, как легко это стало у него получаться, и с полным бирюзового раствора шприцом возвратился в комнату.

— И куда колоть?

— Неважно.

— Тогда в руку. — Эдвард закатал Ацелю рукав, дезинфицировал спиртом место укола и в последнюю секунду спросил: — Это какое-то лекарство?

— Это яд.

Эдвард отпрянул назад, роняя шприц на пол.

— Ты хотел, чтобы я тебя… убил?! Ты в своём уме? — закричал он, хватая воздух ртом в удушающем ужасе. С трепыхающимся в груди сердцем, немеющими руками, Эдвард закрыл шприц колпачком и отложил его на коробку, чтобы не нарваться на иглу. Слезящимися глазами он смерил безразличного Ацеля:

— Зачем ты так со мной? Мы же были друзьями!

— Друзьями? — Из-за того, что пришелец цедил слова сквозь зубы, казалось, что он не говорит, а рычит. — Я просто использовал тебя, вот и всё! Ты тряпка, Эдвард, и я вытер об тебя ноги!

Эдвард не мог отойти от шока.

— Но как же… Почему ты тогда… заступился за меня в колледже?

— Я купил твоё доверие, чтобы тобой было проще манипулировать. Я думал, ты это уже понял.

Эдвард поднялся и, безмолвствуя, зашатался к выходу, но до двери не дошёл. Отвернувшись, чтобы смахнуть слёзы рукавом, он почему-то издал смешок. Для Ацеля эта реакция была такой неочевидной, что он вскинул на Эдварда взгляд негодования.

— Ты такой же, как все, Ацель, — обвинил тот его, оглянувшись, чтобы всмотреться в бессовестное лицо пришельца. Сквозь свою трагедию Эдвард выглядел по-настоящему разъярённым. Ацель будто лишался последнего светлого, что оставалось в нём. Он и не предполагал, что милостивые и добрые глаза Эдварда могут раскалиться так, чтобы прожечь в его сердце кровавую рану. Ацель слушал правду о себе и не находил слов.

— И как я мог быть таким идиотом? — Эдвард усмехнулся — болезненно и мрачно, а затем голос его треснул от гнева. — С чего вдруг я решил, что ты лучше других? Что ты в самом деле захочешь быть моим другом? Всем всегда от меня что-то надо! Почему в мире живут одни эгоисты, а, Ацель? Почему нельзя быть хотя бы чуточку благодарным за то, что люди делают для тебя? Почему я твою доброту ценю, а ты мою нет? Почему я готов защищать тебя перед законом, зная, что ты виновен по всем пунктам, лишь за то, что ты однажды был — как я верил — добр ко мне? А ты не можешь просто взять и обсудить всё по-человечески, без кривляний и драмы! Ты даже не пытаешься себя оправдать! Да что, чёрт побери, с тобой не так, Ацель? Кто ты такой? Ради чего ты живёшь? Какой смысл в твоей жизни? Быть мудаком ради того, чтобы быть мудаком?

— Эдвард…

— Заткнись! Умоляю, заткнись! Все твои слова — пустой звук! И знаешь что? — Эдвард едва не сломал дверную ручку, вцепившись в неё всей пятернёй. — Иди ты к чёрту, Ацель!

Он вылетел из комнаты, не утруждая себя тем, чтобы затворить дверь. В любом случае, его руками ключ вряд ли бы вообще вошёл в замочную скважину.

Со шприцом яда Эдвард поплёлся на кухню. Там он оголил себе предплечье, наведя иглу на свою исполосованную шрамами кожу. Он пристроился один раз, второй, будто в поиске лучшей позиции, но в реальности — отталкивая от себя смерть. Поняв, что сделать этого с собой не сможет, обозлённый на весь мир Эдвард закричал, сметая со стола всё, что было.

Ацель сидел в своей комнате, слушая, как с криками разбивается посуда, и не мог полноценно ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Но принявшая на себя удар домашняя утварь не смогла усмирить урагана чувств, и Эдвард потянулся к коробке с лабораторными принадлежностями Ацеля, собираясь выместить злость на том, что пришелец так сильно любил. Он стиснул ножку микроскопа, с жаром замахнулся, но тут же обмяк. Злость сменилась горечью обиды, горем неоправдавшихся надежд, обваливающихся на него, как карточный домик. Спрятав лицо в ладонях, Эдвард беззвучно заплакал на полу.

***

Где-то через полчаса Ацель позвал его, прося принести ему воды. Как бы ни был обижен Эдвард, за водой он сходил.

— Может, поднесёшь поближе? — испуганно улыбнулся Ацель, когда стакан был равнодушно поставлен чуть ли не в метре от него.

Эдвард, не издав ни звука, подобрал стакан и, из мести, опорожнил его пришельцу на голову.

— Достаточно близко?

Ацеля передёрнуло от неожиданно студёного прикосновения кубика льда, кольнувшего его за шиворотом рубашки.

— Что ж, я заслужил, — промолвил он, позволяя холодным каплям течь, куда заблагорассудится. — Постой.

Эдвард, вознамерившийся уйти, резко замер.

— Мне не нужна была вода, — сознался Ацель. — Это был предлог, чтобы ты пришёл. Я хочу поговорить с тобой, Эдвард.

— М, а я не хочу.

Ацеля заставил вздрогнуть дребезжащий звук поворачивающейся дверной ручки.

— Я… я заступился за тебя, потому что… — Он запинался, боясь сказать что-то неправильно, — потому что… ты напомнил мне меня, когда я был моложе. — Отдышавшись, Ацель уставился на Эдварда, ища в его взгляде отклик.

Но Эдвард только пренебрежительно хмыкнул:

— Оставь свои сказки для другого дурака, Ацель.

Дверь скрипнула, и для пришельца это был приговор.

— Сними с меня очки! — воскликнул он. — Я покажу тебе кое-что. Может быть, после этого ты захочешь меня выслушать. — Ацель довершил мысль спокойнее, будто выдохшись, поскольку цель его была достигнута — Эдвард смотрел на него глазами, в которых взыграло острое любопытство.

После коротких раздумий Эдвард уселся подле прикованного к батарее Ацеля, протягивая руку к чёрным стёклам очков, в отражении которых видел себя и свой непреодолимый страх перед тайной. Сердце его подпрыгнуло, когда Ацель отвернул лицо, будто и сам страшился раскрытия.

— Прости, — на всякий случай извинился Эдвард и снял очки с переносицы пришельца, чувствуя сокровенность момента. Увиденное заставило его осесть на пол — глаза Ацеля были мутными, как снег. — Ты… слепой?

— Не… не надевай очки! — предугадал тот желание Эдварда. — Ослепнешь.

Эдвард протяжно выдохнул, будто держал в руках бомбу, которая могла взорваться от резкого движения.

— Эти очки — высокотехнологичная разработка народа Виса, — пояснил Ацель на позитивных тонах.

— Виса?

— Это такая планета. В моей галактике.

— Как они… работают?

— Концентрируют свет на линзах и проецируют его на сетчатку глаза. Благодаря им я различаю формы и немного цвета. А ещё вижу одинаково хорошо в темноте и при свете дня! В каком-то смысле эти очки, эм-м, мои «наружные глаза»? Не, паршиво звучит. Забудь.

Наблюдать лицо Ацеля, неприкрытое непроницаемыми стёклами, было странно. Без них он выглядел не столь круто и мрачно, но Эдварду так даже больше нравилось.

— Почему ты мне показываешь… это?

Ацель ответил виноватым смешком:

— Это знак того, что я доверяю тебе, Эдвард.

— С чего это вдруг?

— Не думаю, что я вообще заслуживаю друга, и уж тем более — такого, как ты, но… — Ацель повесил голову, отвлечённый своими сомнениями.

Эдвард подтолкнул его к мысли:

— Но? …

— Но я хочу попытаться.

Глава 7. Чудовище и ведьма

«В каждом творении есть трещина. Именно так внутрь проникает свет».— Леонард Коэн

Эгоизм — это не просто порок, занесённый в список смертных грехов. Это базовая настройка человеческого восприятия, своего рода оптическая иллюзия, встроенная в саму структуру сознания. Поскольку Вселенная не соизволила наделить нас способностью одновременно чувствовать боль всех семи миллиардов её обитателей, мы вынуждены довольствоваться лишь той крошечной её частью, что помещается внутри наших черепных коробок. И именно поэтому любое наше громкое «мы должны спасти мир» на самом деле почти всегда звучит как «мир должен наконец стать удобным для меня».

Люди мастерски умеют драпировать свой эгоизм в самые благородные ткани. Кто-то называет это заботой, кто-то — справедливостью, а кто-то — прагматичным расчётом ради высшего блага. Но если присмотреться, за каждым из этих высоких мотивов скрывается банальное, почти детское желание, чтобы реальность перестала причинять им личную боль. И пока герои этой истории, каждый в меру своего понимания, пытались натянуть на хаос жизни собственные лекала, Вселенная лишь тихо усмехалась, зная, что в её грандиозном сценарии личные обиды занимают не больше места, чем пылинка на объективе телескопа.

С горьким чувством, что мир ей задолжал, Габриэль Феннис смотрела на размытое лицо тёти Мэй на экране ноутбука.

— Сочувствую. Как-никак ты тесно дружила с ним, — говорила та.

Женщина была так взволнована новостями из родного города, что совсем забыла про своё правило номер один — «не хмурить лоб». — Старик стал жертвой очередного политического заговора. Это же надо так промыть людям мозги! Переключили внимание на сказочку про инопланетян, а сами, поди, строят свои козни против народа! Чем-то профессор Нортон им, видать, не угодил, раз они решили его убрать. Наверное, своим длинным любопытным носом сунулся в правительственные дела. И с чего всё началось? С Энтони Хопса и его победы на выборах! Кто бы мог подумать! Какое совпадение! И пусть только после этого скажут, что он ни при чём. Читала я его ксенофобные интервью…

Габриэль, которой не удавалось вставить слово в этот бурный поток возмущений, скривила уголок губ в неуютной улыбке. Как бы она ни была счастлива видеть тётушку живой, иметь с ней знакомство всё же куда приятнее на расстоянии. Тётя Мэй — скептик, каких поискать, для неё есть лишь одно правильное мнение — её собственное. Потому-то Габриэль и помалкивала о ВУС, «Терра» и прочем.

Габриэль плотнее поджала под себя ноги, рассевшись «по-турецки» среди подушек в своей спальне. С самого утра девушка не вылезала ни из кровати, ни из пижамы, а поскольку тётя Мэй была к тому же ещё и эстетом, внешний вид племянницы её смущал, о чём она не преминула заявить:

— Габриэль, скажи-ка мне, который сейчас час?

— М-м, почти три часа дня, а что? — не замечая подоплёки, отозвалась та.

— Вот то-то и оно. Три часа, а ты ещё в пижаме и, готова поспорить, в зеркало не смотрелась! Ты ищешь работу или решила податься в тунеядство? И не закатывай мне тут глаза! Понимаю, ты в трауре, но теперь, когда профессора Нортона не стало, у кого ты будешь брать «взаймы»? У «инопланетян»? Что-то я сильно сомневаюсь! Если ты потеряешь родительский дом, я не знаю, что с тобой сделаю! Будешь жить на улице! Пускай тебя кормит «Бог бездомных»!

— Я найду работу. Клянусь. Просто мне пока… не до этого, — пыталась отвертеться Габриэль, сама понимая, как банально это звучит. Стоит ли убеждать тётю, что есть вещи поважнее работы. К примеру, спасение Станвелла от неминуемой гибели!

Тётя Мэй издала неодобрительный вздох и взбила себе чёлку, но та непослушно опадала и липла ко лбу из-за жары, посетившей Линдс.

— Что же за важные дела такие?

— Ну…

— Ты умеешь отвечать, не закатывая глаз? Сперва придумай ложь, дорогая, а потом уже её озвучивай!

— Сейчас начнётся! — пробормотала та, оставшись не услышанной.

Когда тётя Мэй заводилась, её не могла заткнуть ни одна существующая в мире сила. Все суждения на таком тоне стабильно сводились ею к теме, которую Габриэль всячески избегала.

— Ты никогда не выйдешь замуж! — раздалось из динамика ноутбука, вынуждая Габриэль прибавить громкость радио, из которого фоном играли захватившие топы всех музыкальных чартов Великобритании всемирно известные «Go-go, Furry!» Мии Донсон.

— Дай бог, чтоб так и было! — съязвила Габриэль, воспользовавшись своеобразной способностью панк-музыки глушить окружающие звуки. Если бы её изречения достигли ушей тётушки — конец света наступил бы уже в следующую секунду, и причиной тому стал бы взрыв возмущения.

— Он тебе звонил? — задала тётя Мэй вопрос, подразумевающий конкретного человека — бывшего жениха Габриэль, помолвка с которым была разорвана из-за Великой Утренней Случайности.

— Кто «он»?

— Как кто? Майкл!

— Какой… а-а… Майкл!..

— Ты забыла о своём женихе?

Габриэль набрала в рот воздуха, чтобы не сказать лишнего, и затем выдохнула его вместе с накопившимся раздражением, доселе более-менее скрываемым от прозорливой тётушки. Она и думать забыла об этом «Майкле»! Его номер телефона был забит в чёрный список сразу после того, как сам «жених» был послан в максимально грубой форме в коротком телефонном разговоре. Но как объяснить это тётушке?

— Вообще-то, мы расстались, — выкрутилась Габриэль.

— Нет, дорогая, так просто связи не обрываются! Всё уже было готово к твоей свадьбе. Ты говорила, что любишь его! Как всё могло так перевернуться за одну ночь?

— Хотелось бы мне знать…

— Вот и мне тоже! Ты сама не знаешь, чего хочешь!

Габриэль не сдержалась и повысила голос:

— Я ничего не хочу! За эту неделю на мою голову столько всего свалилось, что моё единственное желание сейчас — уснуть и проснуться в другом мире, где нет никаких проблем:

— Не бывает жизни без проблем!

— Ну и к чёрту тогда её, эту жизнь! Всё, тётя, пока! Я отключаюсь!

Ноутбук сложился, обрезав полный придыхания ответ тёти Мэй.

Габриэль уткнулась носом в голые колени, в полуха слушая интервью Мии Донсон на радио.

Певица рассказывала о том, что на новый альбом её вдохновил случай с крушением НЛО, и, если пришельцы не захватят мир до начала тура «Фурри пришли с миром!», они непременно посетят Станвелл с концертом.

Мия Донсон, несомненно, переживала пик своей популярности и прекрасно это осознавала. В сингле «Рептилия» она выступила с претензией к государству, чем учинила скандал мирового масштаба. Со дня тринадцатого июня её лицо светилось на первых полосах всех газет, затмив реальные события с НЛО. «Go-go, Furry!» не просто ходили по тонкому льду, они отжигали на нём — по-дикарски. Неудивительно, что эти ребята во главе с бунтаркой-солисткой стали кумирами молодёжи!