Эпилог

Я молчал, стоя в тени за ослепительным лучом лампы, направленным ему в лицо. Его кожа, похожая на старую потрескавшуюся кожуру, лоснилась пóтом и кровью из рассечённой брови. Но глаза — эти стальные, пронзительные глаза, которыми он когда-то учил меня читать ложь, — сверкали тем же холодным блеском.

— И заложника убил? Дихас что, тоже был подонком? — мой голос прозвучал в полумраке ровно и бесстрастно. Такому тоже учил он: «Эмоции — это дыра в броне».

Сирт усмехнулся, обнажив окровавленные зубы.

— Заложник? Ох, мальчик. Ты всё ещё веришь протоколам. Он был конвертом. Живым, дышащим конвертом с данными, которые «Арасака» так хотела вынуть. Я просто не дал им его вскрыть.

Он дернулся, заставив наручники звякнуть о сталь кресла.

— Они купили пол-администрации, слышишь? Половина людей, которым ты доверяешь, уже смотрят в сторону «Арасаки». Сираи был лишь курьером. Он принёс мне предложение, от которого нельзя было отказаться. Только его условием было ваше молчание. Навсегда.

Я сделал шаг вперёд, край света лампы осветил мои ботинки.

— И ты решил стать судьёй и палачом? Нарушить все клятвы?

— Я сделал то, чему сам тебя учил! — голос его сорвался на хриплый крик. — Очистить систему от заразы! Думаешь, я не знал, что меня возьмут? Что ты будешь сидеть по ту сторону? Это был единственный способ достучаться! Они отключили все каналы, все безопасные линии, кроме одной. Линии провала. Линии предателя.

Он тяжело дышал, выдыхая пар в холодный воздух камеры.

— Данные… они не на ней. Они во мне. Старая школа, помнишь? Нейроимпринт. Узнать можно только после моей смерти. Или если я сам решу их отдать. Сираи пришёл за этим. Он хотел стереть меня тихо. Я стёр его громко. Чтобы все увидели.

Внезапно его взгляд стал острым, почти отеческим, каким я помнил его годы назад.

— А теперь ты здесь. И у тебя выбор, сынок. Поверить протоколу, где я — психопат с заложником. Или поверить мне. Твоему первому наставнику, который научил тебя выживать.

Он откинул голову на стальной подголовник, и свет лампы лег на шрамы на его шее — старые, знакомые мне шрамы, и новые, свежие следы плазменных ожогов.

— Так что? — тихо спросил он. — Будешь допрашивать дальше? Применишь спецсредства? Или слушать начнёшь?

Тишина в камере стала густой, как смоль. А в кармане беззвучно вибрировал мой старый коммуникатор. Поступил новый приоритетный приказ из канцелярии Города. Приказ о немедленной ликвидации задержанного при попытке к сопротивлению.

Сирт, казалось, уловил тень на моём лице. Его усмешка стала горькой и понимающей.

— Вот и первый курьер прилетел, — прошептал он. — Добро пожаловать в настоящую схватку. Ладно, слушай меня…

После всего этого мне резко потребовался отдых. Меня трясло. Я вышел в Город, в дождь, и отправил вызов, на который могли и не ответить.

«Лин, привет, — писал я. — Не могла бы зайти в Катакомбу? Просто так. Посидим, поболтаем».

Лин ожидаемо не ответила, но это ничего не значило. Я очень надеялся, что она всё-таки придёт.

Дождь в Городе обычно возникал по плану, в конкретное время, и очень редко налетал неожиданно. Помню, как в одну из таких ночей, когда контуры размывались, превращая всё в невнятную сумятицу, я последний раз почувствовал себя самим собой.

Я прошёл пару кварталов и заглянул в бар, куда нередко захаживал.

Пластмассовый линолеум в баре «Катакомба» пах настоящей пылью, а виски, хоть и синтетический, всё ещё обжигал горло нужной болью. Я сел за один из столиков, где была моя девушка Лин. Её лицо мерцало отсветами в такт ритму джаза из колонок. Она вдруг засмеялась, и это был настоящий, не оцифрованный и не поддельный смех.

— Паршиво выглядишь. Что, тебе совсем плохо, Крейтон? — спросила она.

— Бывало и лучше.

— Что так? Слышала, тебе на месте Скиннера очень понравилось, — бросила она, вертя в пальцах стакан. — Разные новшества ввёл. Лично допросы проводишь.

Я поморщился и отхлебнул виски.

— Даже не вспоминай. Теперь буду отказываться по мере сил. Это не моё дело.

— А что твоё? — она наклонилась ближе, и голос у неё стал серьёзным. — Бегать по подворотням и палить в головорезов из «Бульдога»? Ты лучший детектив в системе, Крейтон. Но система меняется, и сейчас ей не сыщик нужен, а стратег. Пастух.

— Не хочу я пасти стадо. Хочу браконьеров ловить.

— А если всё стадо с обрыва свалится, кого винить будешь? Браконьеров? — её слова повисли в воздухе, горьким пророчеством.

Тогда я лишь отмахнулся. «Не мой цирк, не мои обезьяны». Классическое заблуждение. Я ещё не понимал, что в мире, где каждый чип, каждый кирпич, каждый вздох принадлежит Системе, твой цирк — это вся планета, а ты и есть одна из тех самых обезьян.

Меня уговорили.

Не за один день. Сначала — намёками. Потом — предложениями. Затем — приказом, замаскированным под временное назначение. «Только ты, Алекс. Только ты сможешь навести порядок. Пока, ненадолго, временно», — говорили они. Фраза «навести порядок» всегда пахла кровью и несвободой. А потом это «временно» стало постоянным.

Я переехал в угловой кабинет на двухсотом этаже. Помещение размером с мою старую квартиру. Панорамное окно открывало вид на море огней Домена. Но внутри царил беспорядок иного рода — не хаос перестрелок, а тихая, всепоглощающая путаница данных. Я сидел за идеально чистым столом, в то время как мой нейроинтерфейс разрывался от сигналов. Десяток голографических окон висел в воздухе. Отчёты о лояльности. Прогнозы стабильности. Графики эффективности очистителей воздуха. Запросы на превентивные задержания. Логистика, профсоюзы, утечки… Это не было работой. Это походило на судороги.

Каждое моё решение отзывалось эхом в чужих жизнях. Повысил надёжность водоснабжения на полпроцента — в секторе 4 вспыхнули беспорядки. Отклонил запрос на усиление патруля — контрабанда оружия выросла на тридцать. Я пытался говорить с бывшими коллегами на их языке — языке улиц. Но они смотрели на меня пустыми глазами. Я был уже не Алекс Крейтон, детектив. Я сделался частью истеблишмента Системы.

Лин перестала отвечать на звонки. При последней встрече в её глазах я увидел разочарование. «Я же предупреждала. Ты сделался пастухом». А подчинённые бросали взгляды, полные немого вопроса: «И это наш новый шеф?».

На этой проклятой должности я терял опору. Старую жизнь. Старых друзей. Призраки прошлого стучались, но я был слишком занят, чтобы открыть. Поэтому я перестал ходить в общее кафе и стал заказывать еду прямо в кабинет.

Именно тогда, когда я почти утонул в цифровом потоке, пришло маленькое, ничем не примечательное уведомление: Отчёт о смерти. Одинокий мужчина. Капсула в Секторе Тени. Причина — отказ импланта, регулирующего серотонин. Передоз искусственного счастья. Банально. Таких случаев — сотни.

Но что-то зацепило. Проснулся детективный инстинкт, который я считал задавленным. В логах импланта оказалась крошечная аномалия. Сбой, длившийся ровно треть секунды за час до смерти. Не ошибка. Скорее, чья-то подпись.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на город за стеклом. Долгожданный дождь стучал в бронированное окно. Где-то там кто-то совершил идеальное преступление. И я, начальник отдела безопасности, утопающий в данных, был, возможно, единственным, кто это заметил.

В очередной раз я медленно потянулся к интерфейсу. Все люди оказались очень заняты, а те, что заняты не очень, показались мне недостаточно подготовленными. Пришло время вспомнить, кем я был на самом деле.

Следующим по очереди, но не по важности, значился допрос антиквара Триана Кобса. Ранен он оказался легко, в плечо, и ему уже оказали помощь. Только вот доказательства против него оказались столь убедительны, что я даже не представлял как он будет выкручиваться.

Его привели в обычную допросную, без стального стула, но с камерами и датчиками лжи. Кобс сидел изящно, словно в гостях у не слишком приятных родственников, а не в камере внутренней безопасности. Его тонкие пальцы с безупречно чистыми ногтями лежали на столе, будто готовые поправить невидимую пылинку на рукаве. На нем был дорогой, но слегка помятый шёлковый халат поверх больничной одежды — личное разрешение, выданное за прошлые заслуги.

— Триан Кобс, — начал я, открывая файл на планшете. Голографические проекции вещьдоков зависли в воздухе между нами: схемы тоннелей под архивным комплексом, записи перехватов с зашифрованными фразами о «перемещении груза», финансовые потоки с его личных счетов на счета в офшорах «Арасаки». И главное — фото. На нём он, Кобс, в полуразрушенном тоннеле, держит в руках футляр с печатью нашего домена, артефактом, пропавшим три дня назад.

— Объясните это.

Кобс не спеша вздохнул, его взгляд скользнул по голограммам с видом знатока, оценивающего подлинность картины.

— Всё выглядит очень цельно. Скомпоновано. Как хорошая репродукция, — сказал он тихим, мелодичным голосом. — Но репродукция, каким бы искусным ни было копирование, всегда лишена одного — оригинальности. Грязи веков, если хотите.

— Не травите мне тут антикварную поэзию, — отрезал я. — Вы были пойманы на месте преступления с украденной государственной реликвией. Связь с «Арасакой» установлена.

— О, я и не спорю с фактами, — улыбнулся Кобс, и в его глазах вспыхнул странный огонёк. — Я действительно брал Печать. Я действительно связался с определёнными агентами «Арасаки». И эти тоннели — да, я их изучал много лет. Они отсутствуют на картах. Я наносил их на свою личную карту. По кирпичику.

Он сделал паузу, давая мне впитать это признание.

— Вы знаете, в чём главный принцип реставрации? Не добавлять лишнего. Убрать наслоения, копоть, грубые поздние ретуши — и обнажить первоначальный замысел. Я просто применял свой профессиональный навык к нашей текущей ситуации.

— Вы называете измену «реставрацией»? — в моём голосе прозвучало ледяное неверие.

— Я называю изменой то, что сделали с нашим Городом, — тихо, но чётко произнёс Кобс. — Его историю переписывают. Его артефакты, настоящие артефакты, которые хранят память, подменяют изящными подделками. Кем? Теми, кто сейчас у власти. Теми, кто продал наш суверенитет по частям. Эта Печать — не просто кусок металла. Это ключ. Криптографический ключ к архивам Основателей. К оригиналам договоров. Они хотели, чтобы я её подделал. Создал безупречную копию, которую можно было бы незаметно подменить, а оригинал уничтожить. Чтобы разорвать последнюю юридическую нить, связывающую нас с нашей собственной историей.

«Что за бред он мне тут несёт?» — подумал я, но ничего не сказал.

Он наклонился вперёд, и его шёлковый халат шевельнулся.

— Поэтому я сказал «да». Я вступил в их игру. Я взял Печать. Но не для них. Я взял её, чтобы сохранить. Чтобы вытащить на свет божий самый главный оригинал — оригинал их предательства. Моя связь с «Арасакой» — это канал. По нему течёт не только их золото, но и их секреты. А тоннели… — он кивнул на схемы, — это не путь для кражи. Это путь для эвакуации. Для того, чтобы вывести оригинальные артефакты в безопасное место, прежде чем фальсификаторы сотрут их навсегда.

В комнате повисла тишина. Его история была безумной. Но она сходилась, как сходятся детали сложного механизма после чистки.

— И кто же эти «фальсификаторы»? — спросил я, уже чувствуя тяжесть в желудке.

Кобс откинулся на спинку стула, его лицо вдруг стало усталым и старым.

— Спросите у тех, кто отдал приказ меня задержать с особым рвением. Спросите у тех, кто имеет доступ к Архивам. И спросите себя, капитан… почему все улики против меня были собраны так быстро, аккуратно и представлены вам в виде такой… безупречной, законченной композиции? Как музейная экспозиция. Искусная. И абсолютно мёртвая.

Мой планшет снова завибрировал. Новое сообщение. От нового начальника службы безопасности. Тема: «Срочно. По делу Кобса».

Кобс, казалось, уловил изменение в моей позе. Его тонкие губы тронула грустная, понимающая улыбка.

— А вот и кураторы нашей экспозиции прислали много новых этикеток, — прошептал он. — Что там написано? «Враг домена»? «Психопат-одиночка»? Или, может, «ликвидировать при попытке к бегству»?

— Хотите разыгрывать сумасшествие? Воля ваша. Только вас расколят у нас, как гнилой орех, — сказал я и вызвал конвойных. — Уведите арестованного. На сегодня допрос окончен.

Я не посмотрел на сообщение. Я смотрел на него. На антиквара, который оказался не вором, а сумасшедшим хранителем. Или претворявшимся таковым гениальным лжецом. В мире, где правду можно было отреставрировать или стереть до основания, я уже не знал, как отличить оригинал от подделки. Но одно было ясно: Кобс только что вскрыл ещё один слой гнили в стенах нашего Города. И запах был невыносимым.

Кажется, на сегодня уже перебор. Хватит. Пора домой. Завтра продолжим. Настало время побеспокоить моих городских агентов.

Глава 3. Агенты

Агенты у меня были весьма разные. Они вообще-то не имели между собой ничего общего, разве что все время от времени работали на меня.

Я вызвал шесть досье и разложил пред собой. С кого бы начать? Шесть непохожих друг на друга мужчин и женщин разного возраста. Жителей Города из различных слоёв общества, по тем или иным причинам ставших моими осведомителями.

Мэлз Эркс — «Пустой Призрак». 72 года. Бывший системный архитектор корпорации «Бэлла», ныне — забытый всеми техно-бродяга, живущий на нижнем уровне Города.

Мэлз тридцать лет строил для «Бэллы» разные здания и сооружения, пока не обнаружил «чёрный ход» — протокол для тотального контроля над всеми проектами. Когда он попытался заявить об этом, его объявили недееспособным, стёрли личность из корпоративных реестров и выбросили на улицу. Его собственный кибернетический имплант был заблокирован, оставив Мэлза в мире полупрозрачных силуэтов и потоков данных.

Мэлз помнил архитектуру корпоративных систем лучше, чем кто-либо. Он мог найти брешь в любой защите, указать на слабое звено в цепи данных или предсказать поведение корпоративного программного обеспечения. Он видел Город не как улицы и здания, а как поток данных, и в этом потоке замечал аномалии.

По чистой случайности я нашёл его в подземелье. Денег не предлагал, предложил «взгляд». Раз в месяц я подключал Мэлза к внешним оптическим датчикам, давая старику на несколько часов возможность увидеть мир без цифровых помех. Облака, дождь, лица людей. Для Мэлза это становилось глотком реальности, ради которой он был готов рыться в цифровом пепле.

Эми Чон — «Песчаная Фея». 24 года. Художница-нейрографик, создающая рекламные симуляции для элитных клубов. По легенде, Песчаная Фея, — это разумное магическое существо, обитающее на пляже или песчанном карьере. Наиболее известна своей способностью исполнять желания любого количества и любого рода; однако желания работают только до конца дня и исчезают со следующим восходом солнца.

Эми была визионером, способной прочувствовать и визуализировать коллективные эмоции толпы. Иногда она злоупотребляла тем, что регулярно принимала. Но это — не моё дело, лишь бы работала. Её талант состоял в том, чтобы улавливать «вибрации» района и превращать их в иммерсивные шоу. Она жила в неоновом квартале, её квартира-студия вечно была завалена проекторами и старыми голографическими эмуляторами.

Однажды её младший брат попал в переделку и стал свидетелем убийства, совершённого киллером из корпорации «Шэнлон». Брата взяли в оборот корпоративные детективы. Я, расследуя смежное дело, нашёл вещественные доказательства, которые могли спасти парня. Но я не отдал их даром. Ценой стал доступ к уникальному таланту Эми. Она ненавидела эту необходимость, но её симуляции для меня были шедеврами манипуляции.

После того, как подсела на вещества, Эми стала барометром городских настроений. Она всегда откуда-то знала, какой район кипит перед бунтом, где наркотик новой партии вызывает не те эмоции, а где в толпе затерялся кибернетический шпион с чужими, фальшивыми реакциями. Она могла создавать диверсии — подменять рекламную симуляцию на улице, вбросив в массы нужный мне образ или панический импульс.

Доктор Кадий Кирк — «Тупой Скальпель». 48 лет. Врач «неотложной теневой киберпомощи». Подпольный кибер-хирург «риппердок» без лицензии. Когда-то блестящий военный хирург, он был уволен за отказ устанавливать офицерам дефектные чипы лояльности. В результате его клиникой стал фургон, колесящий по задворкам Города. Он чинил тех, кому отказали официальные медики: мелких бандитов, хакеров, нелицензированных проституток, сбежавших бродяг.

Как-то раз дочка Кадия, талантливая девушка-программист, стала жертвой вируса «Сангвиник», блокирующего двигательные функции. Вирус оказался экспериментальным, антивирус — только в исследовательском центре «Омнибрэйн». Я, имевший старые связи и знакомство с одним из специалистов центра, получил антидот. Жизнь дочери была спасена. Теперь долг Кадия — пожизненный, и он платил его безропотно, хоть и ворчал.

Кадий — был лучший диагностом из всех, кого я знал. Он мог по характеру поломки импланта определить, кто и зачем это сделал. Всё равно кто, армейский доктор, подпольный лепила, уличный полицейский. Кадий видел, какие нелегальные чипы поставляются на чёрный рынок, а какие уже вышли из употребления. Он мог незаметно вживить или извлечь микрочип, не оставив следов, или вывести человека из комы, вызванной нейро-атакой.

Рей Грей — «Серый Стрингер». 19 лет. Курьер-верхолаз, профессиональный стрингер. С помощью усиленных мышц спины и рук, магнитов и присосок доставляет грузы по вертикали, перемещаясь по стенам небоскрёбов там, где были запрещены полёты дронов.

Официально Рэй считался журналистом-фрилансером, внештатным репортёром там, где могли заплатить. Он оперативно выезжал в зоны конфликтов, места стихийных бедствий или скандальных общественных мероприятий. Его задача — первым попасть в эпицентр события и сделать яркий и сочный репортаж.

Рэй вырос на нижних уровнях в трущобах. Всю жизнь смотрел вверх, на недоступные вершины башен, где живут «боги». Его навык — результат отчаянного желания забраться выше своей судьбы. Молчалив, циничен, движим адреналином. Рей — это серая тень на стене. Он мог проникнуть куда угодно через вентиляционные шахты, служебные фасады, слепые зоны камер. Он доставлял не только грузы, но и жучки, микрокамеры или небольшие заказы в кабинеты на любом этаже. Он знал Город по вертикальному разрезу — от сточных каналов у основания до садов на крышах.

Как-то раз Рея грубо подставили. В его курьерский пакет подложили запрещённое биологическое оружие. Парня должны были схватить корпоративные рейдеры и сделать «примерным стрингером» с чипом полного контроля. Я перехватил его буквально в минуты перед захватом. Стёр данные о Рее из общей базы данных и предоставил ему новую, чистую личину. Но эта личность существовала только до тех пор, пока я ежемесячно её продлевал. Свобода Рея висела на тех самых присосках, с которыми он штурмовал небоскрёбы. А ещё он панически боялся тесных замкнутых помещений.

Гвен Дизи — «Бабушка Мерч». 71 год. Бывшая сотрудница Городского архива. Ныне — хранительница «Аналоговой сокровищницы», подвала, заваленного физическими носителями: бумажными документами, печатными книгами, микрофильмами и повреждёнными жесткими дисками.

Согласно преданию, Бабушка Мерч — тоже магический персонаж. Пожилая женщина с непростым характером, символ удачи и уюта, добрая хранительница очага и приносящая счастье, если потереть пол у её ног.

Гвен пережила три «Великих Чистки» данных, когда корпорации переписывали историю. Она тайно сохраняла то, что должно было быть уничтожено: чертежи старых районов, договоры до-корпоративной эры, биографии людей, которых стёрли. Она не доверяет нейросетям и облакам. Её девиз: «Бумага помнит всё».

Полезна она была тем, что у неё имелось то, чего не удавалось найти ни в одной базе данных. Оригиналы бумаг. Она могла найти связь между людьми через какой-нибудь старый договор об аренде сорокалетней давности, показать, кто на самом деле владел землёй до постройки корпоративной цитадели, или предоставить копии социальных документов людей, официально уже не существующих. Она — память Города, которую не стереть.

На меня она работала из интереса. А нашел я её, расследуя дело о наследстве, и должен был передать в руки правосудия за незаконное хранение бумажного архива, что строго преследовалось законом. Вместо этого стал её лучшим клиентом. Я платил ей редкими, настоящими документами, новыми экспонатами для её коллекции. Каждое дело, которое я закрывал, порождало очередные «ненужные» бумаги. Вместо того, чтобы уничтожать, я приносил их Гвен, и её глаза загорались. Возник такой симбиоз: я давал прошлое, а она помогала раскрывать настоящее.

Эшли Ерс — «Элоя». 25 лет. Профессиональная лицензированная проститутка, часто сообщавшая бесценную информацию конфиденциального характера. Работать на меня стала после того, как я вытащил её из криокапсулы в подвале клуба «Нектар».

Её история уникальной не была. Один клиент — транснациональный менеджер среднего звена из «Омнибрэйна», склонный к садомазохистским экспериментам, перешёл грань. Но в случае Элои грань стала технологической. Менеджер испытывал на ней прототип импланта, который не просто записывал ощущения, а выкачивал из подсознания клиента подавленные воспоминания и страхи в момент оргазма. Клиент получал острые ощущения, а его корпорация — черный материал на конкурентов или компромат на коллег. Однако система дала сбой во время сеанса, вызвав у Элои нейрологический шок, а затем и кому. Её, как бракованный расходный материал, поместили в криокапсулу для «утилизации в рабочее время».

Я искал этого менеджера совсем по другому поводу. По делу о промышленном шпионаже. Наткнулся на капсулу с полуживой девушкой, но не стал её освобождать — это привлекло бы излишнее внимание. Я её выкупил. Не за деньги, а за небольшой долг, который был у меня на владельца клуба. Забрал тело и отвез к «Скальпелю». Кадий с трудом, но вернул Элою к жизни. Сам имплант, однако, вытащить не удалось — он сросся с лимбической системой.

Как официальная работница сферы секс-услуг, Элоя стала живым детектором лжи и считывателем тайн. После пробуждения, её талант заработал в пассивном режиме. При близком физическом контакте её имплант начинал вибрировать, улавливая сильнейшую, самую грязную тайну человека в данный момент. Это не стало чтением мыслей — это был доступ к тому, что клиент отчаянно пытался скрыть даже от самого себя. Предательство, давнее убийство, постыдный страх, позорное увлечение. Она слышала это как навязчивый, искаженный шепот в собственной голове. Для Крейтона она стала совершенным инструментом верификации. Он мог подвести к ней подозреваемого под видом клиента или случайной встречной в баре, а через несколько минут получить короткое сообщение: «Боится, что найдут тело в синтетической плантации на 12-м секторе» или «Украл ключ от центрального сервера, спрятан в полом протезе левой ноги».

Я спас ей жизнь, но свободы не дал. Имплант в её голове требовал дорогих нейролептиков, чтобы шепот тайн не сводил её с ума. Эти препараты производила лишь одна компания, а доступ туда я отслеживал через цепочку взяток. Без лекарств её ждала психотическая яма. Но была и другая причина, более личная. Я, в отличие от её клиентов, никогда не пытался прикоснуться к ней, чтобы на себе испытать её дар. Использовал как агента. Холодно и расчетливо, но при этом сохранял определённое уважение. Я дал ей кличку «Элоя» — в честь персонажа какой-то сказки и пообещал, что однажды найду способ вытащить из её головы тот имплант или, хотя бы, отыщу типа, который эту штуку туда поместил. Элоя работала на меня не только за таблетки, но и за этот призрачный шанс на тишину в собственной голове и, возможно, на месть.

Таким образом, сеть её контактов среди сильных мира сего и уникальный имплант сделали Элою самым ценным, но и уязвимым моим агентом. Живым ключом к наиболее тщательно охраняемым секретам Города.

Для меня все эти люди не значили ровным счётом ничего. Каждый из них был всего лишь инструментом в моём детективном арсенале, приобретённым не за деньги, а за куда более ценную валюту: за глоток реальности, за долю жизни, за призрак свободы, за память и право на существование. Они не были командой и даже не знали о существовании друг друга. Просто мои агенты. И всё же эти шестеро образовывали систему, которой я время от времени пользовался.