Эпилог

Предстояло поговорить с каждым, и начать я решил с проститутки Элои. Она жила у вокзала, где время, казалось, застыло в промежутке между ночью и рассветом. Она открыла дверь не сразу, секунд десять смотрела в глазок. Когда щёлкнул замок, я увидел усталое, бледное лицо, с которого ещё не стёрлись следы ночного грима. В глазах — не интерес и не страх, а пустота, словно кто-то выключил свет внутри.

— Заходи, Крейтон, — сказала она глухо, отступая в полумрак номера, пропахший сигаретами, дорогим парфюмом и одиночеством. — С чем пожаловал?

Я вошёл, закрыл дверь. Она машинально поправила яркий халат и села на край кровати, глядя куда-то в сторону зашторенного окна. Её не интересовало, кто я и зачем пришёл. По её опыту, у мужчин в этом городе было всего две причины стучаться в её дверь, и официальные визиты к утру не случались.

— Как обычно. Информация нужна, — сказал я, оставаясь стоять у стены, не желая занимать место на единственном стуле, не заваленном одеждой. — О человеке, который бывал здесь дней тридцать назад. Высокий такой, со шрамом через левую бровь.

Она медленно перевела на меня взгляд. В её пустоте появилась трещина — слабый проблеск мысли, попытка что-то отыскать в архиве памяти, забитой бессмысленными лицами.

— Он что, что-нибудь натворил? — спросила она безразлично.

— Вообще-то не твоё дело.

— Всё, что происходит здесь, становится моим делом. Рано или поздно.

Она потянулась за пачкой сигарет, закурила. Дым струился в неподвижном воздухе комнаты. После небольшой паузы Элоя продолжила:

— Помню такого. Молчаливый. Платил наличными, сверх таксы. Оставлял на тумбочке. Никогда не смотрел в глаза. Как будто покупал не меня, а невидимость.

Именно то, что мне было нужно. Человек, который платит за то, чтобы его не видели, даже глаза проститутки. Это был важный штрих.

— Он что-то рассказывал? Упоминал имена, места?

Она покачала головой, потом вдруг замерла.

— Однажды у него пробудился коммуникатор. Он вышел на лестницу, чтобы поговорить. Но через неплотно закрытую дверь я расслышала обрывок. Какое-то слово. «Вереск». Он произносил его пару раз, причем так, будто это нечто важное.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и чуждое этой обстановке. Вереск. Растение такое. А тут что оно значит? Имя? Кличка? Или, скорее всего, кодовое обозначение.

Я кивнул, достал из внутреннего кармана конверт. Не с деньгами. С фотографией. На ней была она, Элоя, лет на пять моложе, улыбающаяся, с ребёнком на руках на фоне морского побережья.

Она застыла. Сигарета дрогнула в её пальцах. Пустота в глазах сменилась внезапной, животной болью.

— Откуда это у тебя? — шёпот был хриплым, почти нечленораздельным.

— Это твоя плата. Не за информацию. За молчание. За то, что я здесь не был. И за то, что наш разговор умрёт в этих стенах.

Я положил фотографию на тумбочку, рядом с пустой пепельницей.

— Ребёнок жив, — добавил я тихо. — Жив и растёт в безопасности. Это всё, что тебе нужно знать.

Я повернулся к двери. Слышал, как за моей спиной её дыхание перехватило, сдавленный звук, между рыданием и облегчением. Ещё один инструмент отработал своё. Она получила свой «глоток реальности» — болезненный, жестокий, но реальный. А я получил ниточку. «Вереск».

Агентов время от времени приходится списывать. Причем совсем не обязательно в плохом понимании этого слова. Иногда я просто перестаю давать им задания, как например тому бармену. Или сбрасываю контакт и забываю его.

Иногда это происходит тихо, почти органично, как с барменом из «Последнего шанса», который когда-то собирал и фильтровал для меня слухи из городского дна. Я перестал обращаться к нему. Не потому что он проговорился или подвёл. Просто как источник он иссяк. Его сеть контактов рассыпалась, а новые лица приходили с уже отфильтрованными, стерильными историями. Он стал пустой оболочкой и, наверное, даже не заметил этого.

Но с Элоей так не получится. Она заработала свою валюту — фотографию, глоток горькой реальности. Теперь в ней поселилась надежда. А надежда — это самый опасный вирус для такого инструмента, как она. Она начнёт искать сама. Спрашивать. Может, даже попытается выйти на след ребёнка. Она превратилась из слепого орудия в человека с мотивацией. А мотивированных людей нельзя просто забыть в переулке. Их приходится… деактивировать. Аккуратно.

Если я отправлю ей сообщение, что встреча в том же номере и «есть новость о ребёнке». Она придёт. Для неё это будет всем. Для меня — последним заданием.

Я вышел на серую улицу и уже листал в уме досье следующего агента. Мэлз Эркс. У него была феноменальная память, и он панически боялся высоты. Страх — такая же валюта. Он обитал на нижнем уровне под теплоцентралью, где вечный гул механизмов заглушал любые мысли. «Пустой Призрак». Кличка идеально подходила к нему. Мэлз Эркс был призраком цифровой эпохи — некогда гениальный архитектор виртуальных миров, ныне живущий среди ржавых труб и конденсата.

Я нашел его в нише, заваленной старыми серверными стойками, с которых он, словно плющ, свисал проводками и импровизированными интерфейсами. Он сидел в кресле-качалке, прикрученном к полу, и неотрывно смотрел на мерцающий экран древнего терминала. На экране плыли бесконечные, никому не нужные потоки данных — погода на спутниках Юпитера, биржевые котировки двадцатилетней давности, логи уличных камер. Он поглощал их, как воздух, единственное доказательство того, что он еще существует.

— Эркс, — позвал я, но он не отреагировал. Его взгляд был прикован к мерцанию. Я перегородил ему обзор экрана. Медленно, как плохо смазанный механизм, его глаза поднялись на меня. В них не было ни страха, ни удивления — только холодная, алгоритмическая оценка входящего объекта.

— Ты заблокировал 73% полезной площади моего поля зрения, — произнес он хриплым, редко используемым голосом. — Ты — неоптимизированная переменная. Удали себя.

— Вот ещё. Мне нужно кое-что найти в архивах. Кодовое слово «Вереск». Все упоминания, все касательства, все скрытые протоколы в старых сетях «Бэллы».

При слове «Бэлла» в его лице что-то дрогнуло. Какая-то древняя, отлаженная подпрограмма запустилась за стеклянным взглядом.

— Доступ к архивам «Бэллы» требует авторизации. У тебя её нет. Твой запрос отклонен.

Я сделал шаг в сторону, к краю его импровизированной жилой платформы. За простым ограждением из труб зияла черная пустота технического колодца, уходящего вниз на добрых тридцать метров. Гул машин снизу доносился приглушенным, зловещим рокотом.

— Твоя авторизация, Эркс, — это ты сам. А у меня, — я положил руку на холодную трубу ограждения, — есть доступ к твоим физическим параметрам. Твоя система имеет критическую уязвимость. Акрофобия. Страх падения, зашитый в подкорку.

Он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по мне к краю платформы и снова ко мне. В его цифровых глазах впервые появился сбой — чистый, животный ужас. Страх был его паролем, его ахиллесовой пятой, его валютой.

— Это… неэтично. Ввод неавторизованной переменной страха в операционную систему, — пробормотал он, но его руки вцепились в подлокотники кресла.

— Этичность — всего лишь протокол для тех, кто живет наверху. Здесь у нас другие протоколы. «Вереск». Или я начинаю тестировать несущую способность этого ограждения.

Он закрыл глаза. Его пальцы затрепетали, будто печатая на невидимой клавиатуре.

— «Вереск»… — повторил он. — Закрытый проект по созданию автономных нейросетей для долгосрочного мониторинга. Все данные стерты. Но есть лог… один лог. Скрытый в резервном массиве на физическом носителе.

— Где?

— Координаты… — Он судорожно глотнул воздух, его взгляд снова метнулся к пропасти. — Координаты хранятся в памяти моего старого персонального ассистента. Я выбросил его. На свалку на нижнем субуровне. Но чип памяти должен сохраниться. Он защищен.

Я отступил от края. Ужас медленно сошёл с его глаз, сменившись пустотой обидой.

— Хорошая работа, — сказал я безразлично. — Ты получил сегодня глоток реальности. Ощутил гравитацию. Основной закон физики. Для таких, как ты, это — роскошь.

Я уже повернулся к уходящей вниз лестнице, когда его голос остановил меня — тихий, но вдруг снова обретший какие-то следы человеческой горечи.

— Они стерли нас, как ненужные файлы. А ты… ты используешь стертые данные, будто инструменты. В чем разница?

— Разница, Эркс, в том, что я хотя бы помню, что ты существуешь, — бросил я через плечо, отправляясь на следующий круг своего личного ада.

Далее в моём списке значился Рей Грей. Молодой курьер-верхолаз, профессиональный стрингер. Ему я хотел предложить сделку, ценой которой стала бы его свобода, а платой — боязнь замкнутых пространств. Клаустрофобия — ещё одна валюта в моём кошельке.

Рей Грей парил над городом, там, где воздух становился ветреным и колючим, а звуки с земли превращались в далекое, неразборчивое жужжание. Я нашел его на крыше небоскреба «Кристалл», где он, пристегнутый страховкой, чистил датчики гигантского ретранслятора. Рей двигался с грациозной, почти небрежной уверенностью того, для кого вертикальный мир — родная стихия. Для него земля была чуждой и тесной.

Я подождал, пока он спустится по узкой сервисной лестнице на небольшую техническую площадку. Увидев меня, он даже не удивился. Люди в его мире делились на две категории: те, кто платит за срочную доставку, и те, кто приносит проблемы. По его оценке, я принадлежал ко вторым.

— Рей, для тебя есть работа, — сказал я. Ветер на такой высоте вырывал слова изо рта и уносил прочь.

— Меня, Крейтон, не нанимают без хороших предоплат и убедительных рекомендаций, — отрезал он, снимая перчатки. Его взгляд был острым и оценивающим. — А ты явно не из службы эксплуатации.

— Это не доставка в привычном смысле. И не чистка железок. Это извлечение. Мне нужен физический объект. Чип памяти. Он находится на незаконной свалке 12-го суб-уровня.

Рей фыркнул, махнул рукой в сторону бездны за перилами.

— Крейтон, ты совсем сдурел? Спустись и возьми сам, если так надо. Я работаю с вершинами, а не с помойками.

— Свалка — не просто помойка. Это лабиринт из спрессованных отходов которые по какой-то причине не попали в утилизатор. Они под двадцатиметровым навесом старой эстакады. Проходы там уже человеческого тела. Иногда — уже плеч. Идет активное обрушение. Нужна скорость, гибкость и полное отсутствие страха перед тем, что тонны металла и пластика сложатся, как карточный домик.

Я сделал паузу, давая ему представить. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как незаметно напряглись мышцы его шеи.

— Мне нужен лучший стрингер в Городе. Тот, кто может проскользнуть куда угодно. Но для этого ему придется залезть в самое нутро этой тесноты. На сотню метров вглубь. Без страховки, которую там не за что зацепить. Только он, давящие стены мусора и мысль, что в любой момент все это может рухнуть и похоронить его заживо.

Я произнес последние слова четко и ясно. «Заживо». «Похоронить». Клаустрофобия — это не просто боязнь лифтов. Это ужас перед неподвижностью массы, перед бессилием, перед могилой из собственного мира.

Рей отвернулся, глядя на линию горизонта, где парили другие курьеры, крошечные, как мошки.

— Что на том чипе? — спросил он, и в его голосе впервые появилась нерешительность.

— Информация, Рей. Просто инфа, которая стоит больше, чем все твой годовой доход. Только вот понять и прочитать её могу только я, поэтому не пытайся меня кинуть. В качестве платы я предложу тебе не деньги.

— А что? — он обернулся, и в его глазах вспыхнул вызов. Вызов и тот самый страх, который я искал.

— Полную свободу. От самого главного. Я знаю, что тебя держит. Знаю условия. Я сделаю так, чтобы этот контракт рассосался. Ты получишь чистый статус. И сможешь летать куда захочешь, а не куда тебя пошлют.

Это был его «глоток реальности». Не иллюзия свободы на высоте, а реальная возможность разорвать цепи, привязывающие его к городу. Цена — спуститься в самое пекло его кошмара.

Он долго молчал. Ветер свистел в антеннах. Недалеко пролетел авто-курьер, мелькнув красным огоньком.

— Точные координаты давай, — наконец хрипло выдавил он. — И полное описание объекта. И… обещай мне одну вещь, Кретон.

— Кукую?

— Если застряну там, если начнется обрушение, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была голая, неприкрытая фобия. — Ты дашь сигнал спасательным и аварийным службам. Неважно, живой я или нет. Не оставляй меня там, в темноте. Не оставляй в этой могиле.

Я кивнул. Это был наш договор. Его валюта — преодоление всепоглощающего страха. Моя — обещание, которое, возможно, я и не смогу сдержать. Надеюсь, Рей ещё поработает на меня. Агентов время от времени приходится списывать. Причем совсем не обязательно в плохом понимании этого слова. Иногда я просто перестаю давать им задания, как например тому бармену. Или стираю контакт и забываю его.

Когда Рей ушел готовить свое снаряжение для спуска, я посмотрел на оставшийся список. Ещё трое. Эми Чон — «Песчаная Фея», Кадий Кирк — «Тупой Скальпель» и Гвен Дизи — «Бабушка Мерч». Но эти уже завтра.

Глава 4. Завтра

Завтра началось с банальности. Меня разбудили.

— Ну? Кого там ещё принесло? — спросил я сонным голосом, и даже не посмотрел на идентификатор абонента.

Голос в коммуникаторе был безжизненным, синтетическим голосом городского оповещения:

— Гражданин, находящийся по адресу 476 улица 34, 2493. Зафиксировано нарушение тишины в ночное время суток. Откройте для проведения замера уровня шума.

Бред. В этом районе тишину не нарушали, её здесь хоронили на третьем суб-уровне. Я потянулся к пистолету под подушкой, все еще не открывая глаз.

— Отвали. Замеры децибел можно провести и так, через дверь, — проворчал я. — Или ты хочешь сказать, что у муниципального дрона вдруг появилась личность?

Повисла пауза, искаженная легким шипением помех. Потом тот же голос, но уже без нарочитой механичности, тихо сказал:

— Эми Чон. Песчаная Фея. Умоляю. Они нашли мой оазис.

Щелчок. Связь прервалась.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Слишком рано. Она сломала протокол. Мы должны были встретиться в её логове в полдень, когда солнце в зените и тени коротки. Её условие. Если она пошла на риск экстренного вызова, значит, её «оазис» — тот самый виртуальный частный сервер, где она прятала и перекраивала чужие цифровые следы, — действительно оказался скомпрометирован. И она, мастер миражей, вдруг ощутила под ногами реальный песок, уходящий из-под ног.

Пришлось идти самому.

Её логово, — студия на последнем этаже старого медиа-центра, с панорамными, давно не мытыми окнами, никогда мне не нравилось. Там не было бытовой техники в привычном понимании. Вместо них — десятки голопроекторов, создававших в воздухе призрачные, наслаивающиеся друг на друга изображения: биржевые сводки, новостные ленты, частные переписки, лица. Воздух дрожал от тихого гула кулеров и мерцал, как марево над раскаленным асфальтом. Эми сидела в центре этого хаоса, на простом деревянном стуле, вся в черном. Худая, с бледным лицом и огромными глазами, которые отражали мелькающие голограммы. Она напоминала паука в центре сотканной из света паутины.

— Они внутри, — сказала она, даже не поздоровавшись. Её пальцы нервно перебирали невидимые клавиши на коленях. — Я чувствую их запросы. Осторожные, почти невесомые. Как пыль. Их много. Они ищут дыры в песке.

— Кто «они»? — спросил я, останавливаясь на пороге, наблюдая, как сквозь меня проплывает голограмма рекламы двадцатилетней давности. — Какие, нахрен, дыры в песке?

— Не знаю. Их следы… они рассыпаются. Как только я пытаюсь их проанализировать. Они используют протоколы, которых… которых не должно существовать. Как будто их отправитель уже мёртв. — Она наконец посмотрела на меня. В её глазах был не страх, а отчаяние алхимика, увидевшего, как его философский камень превращается в свинец. — Они пришли за твоим запросом. За словом «Вереск».

Я почувствовал, как холодная стальная пружина внутри меня натянулась еще туже.

— Что-то нашли?

— Пока ничего. Мой оазис — это же не сервер данных. Это процесс. Я постоянно перемещаю данные, прячу их в кэше уличных камер, в неиспользуемых полосах частот старого радио, в логах метеозондов. Данные текут, как песок. Никто не может удержать песок в руках. Но… — она обвела рукой мерцающее пространство комнаты, — но они не пытаются его удержать. Они хотят остановить ветер. Они методично глушат все мои каналы. Один за другим. Скоро песок осядет. И всё будет видно.

Её валюта — вера. Вера в то, что ничто не постоянно, что любую информацию можно растворить, изменить, стереть. Вера в совершенство миражей. И теперь эта вера давала трещину.

— Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что перед тем, как твой оазис превратится в пустыню, — сказал я тихо. — Не защищай эти данные. Пропусти их.

Она вскинула на меня взгляд, полный недоверия.

— Как это? С ума сошел? После этого меня не станет. Моя репутация…

— Твоя репутация — и есть мираж. Предлагаю тебе реальность. Единственную вещь, которой у тебя никогда не было. Постоянство.

Я достал из кармана маленький кристаллический накопитель, тускло поблескивавший в свете голограмм.

— Это неизменяемая ячейка памяти на квантовом замке. Раз записал — стереть нельзя. Только прочитать один раз, после чего она самоуничтожится. Когда они прорвутся, ты отдашь им не всё. Ты отдашь им красивый, яркий мираж. А истинные данные о «Вереске» — самые старые, самые глубокие слои — ты запишешь сюда. И отдашь мне. И они навсегда останутся только здесь. Неизменные. Незыблемые. Как камень в пустыне.

Она смотрела на накопитель, как загипнотизированная. В её мире, построенном на текучести и обмане, эта идея была одновременно кощунственной и божественно притягательной. Оставить след. Настоящий след, который нельзя смыть.

— А что будет со мной? — прошептала она.

— Ничего плохого не будет. Ты станешь легендой. Настоящей Песчаной Феей, которая растворилась в ветре, унеся с собой свой величайший секрет. Или… — я положил накопитель на пол рядом с её стулом, — или ты останешься здесь, и они тебя найдут. И выжмут из тебя всё, до последней пылинки. Твоя вера в мираж против моей веры в реальность. Выбирай.

Никакого от неё толку. Полный облом. Что-то она перебрала или чем-то злоупотребила.

С «Песчаной Феей» всё ясно. Её оазис пал. Инструмент, отправленный на склад. Возможно, я больше никогда не услышу о ней. Возможно, она разобьётся при посадке. Это уже не моя забота. Я передал ей кристалл с данными, а она растворилась, как и обещала. Но в цифровом мире «раствориться» не значит исчезнуть. Её следы ещё тлеют в сетях. Те, кто охотился за «Вереском», будут искать и её. Моя задача — сделать так, чтобы они нашли не её, а красивый, яркий цифровой труп — след, ведущий в тупик на другом конце света. Последняя иллюзия, которую я создам для неё. Последний мираж.

Я повернулся и пошел к выходу, оставляя Эми одну в дрожащем мареве её умирающего мира. Мне не нужно было ждать ответа. Я уже знал его. Алхимик всегда выберет философский камень, даже если это будет его последним превращением.

Следующим в списке был «Тупой Скальпель». Кадий Кирк, хирург, который когда-то виртуозно вскрывал тела, а теперь с тем же холодным мастерством вскрывал чужие тайны. Его валютой была память. И я был готов предложить ему забвение.

Клиника «Новая Реальность» располагалась в престижном секторе, но в её задних кабинетах, куда меня провели без лишних слов, пахло не стерильной чистотой, а пылью, старыми книгами и чем-то сладковато-медицинским — как в прозекторской. Кадий Кирк, «Тупой Скальпель», ждал меня в кабинете, заваленном папками и нейроснимками. Он не был похож на изможденного техно-бродягу или испуганного курьера. Это был мужчина лет пятидесяти, с идеально выбритым лицом, холодными серыми глазами и спокойными, точными движениями. Руки хирурга. Руки, которые когда-то спасали жизни, а теперь занимались обратным.

Он даже не предложил сесть. Его взгляд скользнул по мне, будто делая предварительный разрез, оценивая толщину кожи, расположение костей и нервных узлов.

— А, Крейтон. Мой координатор сказал, что вы ищите тех, кто предлагает уникальную процедуру, — начал он. Его голос был ровным, безэмоциональным, как голос хирурга, комментирующего ход операции. — Избирательное извлечение отдельных аспектов памяти. Полное и безвозвратное. Я настроен скептически. Фармакологические блокаторы оставляют следы. Нейрохирургическое вмешательство — рубцы. И то, и другое… неэлегантно.

— Я предлагаю не удаление, — сказал я. — Замену. Точную, точечную трансплантацию. Я дам тебе забвение. Но для этого мне нужен твой навык. Твоё умение находить и вскрывать чужую память.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах вспыхнул холодный, профессиональный интерес.

— Конкретику давайте.

— Человек. Бывший оперативник корпоративной безопасности «Бэллы». Он знает всё о проекте «Вереск», но его сознание было как-то переписано. Запечатано серией имплантированных мемо-блоков. Язык кода — это одно. Язык нейронных связей — другое. Мне нужен лучший в городе специалист по нейролингвистической хирургии, чтобы аккуратно вскрыть эти блоки и извлечь исходные данные. Не сломав носитель.

Кирк медленно прошелся к окну, за которым мерцал благополучный город.

— Риска много. Малейшая ошибка — и вы получите либо овощ, либо красивый, но ложный конструкт. А я заработаю несмываемое клеймо мясника. Моя репутация…

— Твоя репутация, — перебил я его, — это память о тебе, которую ты сам же и создал. «Тупой Скальпель». Безжалостный, но точный. Но я-то знаю и другое. Ту память, что ты хочешь вырезать. Десятое апреля. Операционная номер три. Имя пациента — Лианна Шоу.

Он замер. Его спина, до этого идеально прямая, на мгновение ссутулилась, будто под невидимым грузом. Это была его валюта. Не абстрактное желание забыть, а конкретный, отравляющий каждый его день эпизод. Память об ошибке, которая стоила жизни не пациенту, а тому, кого он любил. Память, которую он, мастер манипуляций с чужим разумом, не мог вырезать из собственного.

— Ты… откуда? — его голос потерял бесстрастную ровность, в нём послышался хриплый подтекст.

— Неважно. Важно то, что после выполнения моей задачи, я приведу к тебе специалиста. Лучшего в своем деле. Того, кто исполнит эту процедуру. Он извлечёт из тебя не саму память, а её эмоциональный заряд. Боль, вину, ужас. Останется лишь сухой, клинический отчёт: «В ходе процедуры возникли неучтённые осложнения». Факт без боли. История без наказания. Ты получишь то, о чем твои клиенты только мечтают — чистое, безболезненное прошлое.

Он долго молчал, глядя в окно на свои отражение, наложившееся на городские огни.

— Где находится субъект? — наконец спросил он, поворачиваясь. В его глазах снова был только холодный расчёт. Хирург вернулся к работе.

— В безопасном месте. В состоянии искусственной комы. Ожидает… вскрытия. Ты получишь все его медицинские карты и сканы нейроактивности.

— Мне понадобится его личные данные. Любые голосовые записи. Видео. Всё, что может служить эмоциональным якорем для его подлинной личности. Чтобы отличить настоящие воспоминания от имплантата, мне нужно понять, кем он был. Скальпель бессилен, если не знаешь анатомии.

Я кивнул. Это была его цена — не только забвение, но и профессиональный интерес, вызов. Шанс провести самую сложную операцию в своей жизни.

— Материалы будут доставлены. Через шесть часов. Будь готов.

«Тупой Скальпель» выполнит работу. Извлечет данные из сознания пациента. Теперь будет ждать своей оплаты — процедуры забвения. Но я не могу допустить, чтобы человек с таким знанием и такими навыками, даже лишённый мучительной памяти, просто ушёл. Он знает слишком много. Его депортация должна стать более надёжной. Возможно, тем же путём, что и его пациент — тихий хоспис, новая личность, искусственные воспоминания. Ирония судьбы, которая, я уверен, оценится им на каком-то глубоком, уже не доступном ему уровне.