Вот такие загадки жизни

— Приветствую вас, Патриарх Луи. Мне тоже безумно приятно лично с вами познакомиться. Благодарю за тёплые слова.

Мы двинулись дальше по парадному коридору левого крыла. Когда мы наконец дошли до конца галереи, замершие у входа слуги синхронно и плавно распахнули перед нами монументальные двухстворчатые резные двери, и мы величественным шагом вошли внутрь.

Эта средняя обеденная зона нашего замка, официально именовавшаяся «Малиновой залой», представляла собою ошеломляющий, монументальный триумф абсолютной роскоши, вековой имперской власти клана де Руа и сокрушительного, осязаемого богатства, ювелирно выполненный на стыке помпезного французского барокко и утончённого, капризного рококо. Именно под этими вековыми сводами уже несколько столетий подряд вершится кровавая история нашего синдиката и собираются расширенные Конклавы старших Капо.

Само помещение буквально поражало и парализовало воображение своими гигантскими, семиметровыми потолками, увенчанными сложнейшей золочёной лепниной ручной работы и тяжелыми кессонными резными панелями из благородного тёмного дерева. Вдоль всей левой стены величественно выстроилась строгая анфилада монументальных, зеркально отполированных мраморных колонн с пышными коринфскими капителями, которые были густо покрыты сусальным золотом высшей пробы.

С недосягаемой высоты потолка каскадом спускались две колоссальные, многоуровневые люстры из чистейшего горного хрусталя, преломляющие дневной свет на тысячи ослепительных, сияющих искр и радужных бликов. У стен и на широких подоконниках были хирургически точно расставлены антикварные бронзовые канделябры и уличные торшеры, создающие мягкую, завораживающую игру теней на настенных драпировках оливы. С правой же стороны всю залу грандиозно прорезали огромные арочные окна в пол, обрамлённые тяжёлыми многослойными портьерами цвета пыльной розы и литого золота. Через их прозрачные стёкла прямо сейчас открывался величественный, захватывающий дух вид на бескрайние, уходящие в лавандовый горизонт фиолетовые поля Дона Эдуарда, над которыми лениво плыл знойный воздух Прованса.

В самом центре залы, отражаясь в идеальном глянцевом полу из чередующихся плит тёмного и светлого мрамора, вытянулся двенадцатиметровый парадный стол, способный без труда вместить всю элитную родню Лазурного Берега, Монако, Ниццы и Бордо. Стол был накрыт тяжёлой шёлковой скатертью-раннером глубокого бордового оттенка с золотой фамильной вышивкой пикирующего сокола. Вдоль всей столешницы тянулась непрерывная, пышная гирлянда из сочных алых и малиновых роз — вечная, священная дань памяти нашей маме Наталье.

Вся сервировка была выполнена на тончайшем императорском фарфоре с безупречной золотой окантовкой, искусно дополненном фамильными серебряными приборами и высокими хрустальными бокалами под выдержанное коллекционное вино из потайных погребов дяди Анри. Вокруг стола ровными рядами были выстроены резные аристократические стулья с высокими изогнутыми спинками, обитые белоснежным плотным шёлком и покрытые витиеватой золочёной резьбой. В глубине залы, у торцевой стены, под огромными зеркалами в массивных золочёных рамах были расположены белоснежные мраморные консоли и фуршетные столы в помпезном стиле рококо. На их лакированных поверхностях в хрустальных вазах благоухали гигантские флористические композиции из свежих роз, пионов и пряных прованских трав. А в дальнем углу, прямо у панорамных окон, на антикварном круглом столике стоял старинный граммофон, из латунного раструба которого приятным, мягким и слегка потрескивающим звучанием лилась классическая музыка Вивальди, окутывая Малиновую залу атмосферой обманчивого светского покоя.

Когда мы плавно прошли к столу, во главе этого мега-роскошного банкета уже царственно восседала наша величественная бабушка Мари де Руа. Время над этой женщиной было не властно — она оставалась живым эталоном консервативного французского шика и строгого, расстрельного этикета. Бабушка Мари была одета в закрытое, сшитое по индивидуальному заказу в миланском ателье кутюрное платье в пол из тяжёлого, глухого чёрного лионского бархата, который идеально держал её безупречную, лебединую королевскую осанку. Воротник-стойка и длинные узкие рукава платья были ювелирно отделаны старинным, сплетённым вручную чёрным шантильским кружевом, полностью закрывающим шею и тонкие запястья.

На её груди, на фоне глубокого бархата, ослепительно сияло массивное платиновое колье с каплевидными, чистейшими бриллиантами, которые при каждом её мимолётном движении преломляли свет люстр на тысячи леденящих брызг. Седые, как чистый прованский снег, волосы Мари были уложены в высокую, сложную и безупречно зафиксированную причёску в стиле старой французской аристократии, скреплённую платиновыми шпильками с жемчугом. В её тонких, сухих пальцах, украшенных фамильным перстнем с фамильным соколом, покоился главный и самый пугающий аксессуар — инкрустированный мелкими бриллиантами лорнет из белого золота.

Бабушка Мари медленно поднесла лорнет к своим проницательным взором.

Увидев нас в дверях Малиновой залы, бабушка Мари де Руа плавно опустила свой инкрустированный лорнет. Она внимательно, с безупречной дотошностью изучила каждого из вошедших, а затем окончательно остановила свой долгий, проницательный взор серо-стальных глаз на мне. Её строгая, холодная маска светской львицы в один миг растаяла, уступив место живым человеческим чувствам. Она мягко, певуче произнесла:

— Ариан, дорогая... Боже, девочка моя, как же ты выросла! Какая же ты стала невероятная красавица, истинная леди.

С этими словами бабушка Мари величественно встала со своего резного стула, расшитого белоснежным шёлком, и неторопливой, царственной походкой подошла ко мне. Она крепко, с удивительной силой обняла меня, прижав к своему строгому бархатному платью. Я отчётливо уловила, как в её глазах, обычно леденящих, проступили искренние, блестящие слёзы долгожданной встречи. Внутри меня всё перевернулось от нахлынувшей нежности, я обняла бабушку в ответ, впитывая её родной, знакомый с детства аромат роз Граса, и тепло произнесла:

— Бабуля... Я так безумно рада тебя видеть! Я так сильно соскучилась по тебе за эти десять лет разлуки в Москве...

Мари де Руа нежно погладила меня по русым кудрям, отстранилась на расстояние вытянутой руки и сдавленно прошептала:

— А уж я-то как по тебе соскучилась, Ари! Но как же я безгранично рада, что ты наконец-то вернулась домой, что с тобою всё хорошо, ты жива и здорова. Да ещё и приехала в Прованс не одна, а со своим официальным женихом.

Потом бабушка Мари плавно перевела свой оценивающий, сканирующий взгляд на замершего рядом Гриши. Она ещё раз внимательно, с ног до головы посмотрела на него через призму своего векового опыта, досконально изучила его мощный разворот плеч, идеальную армейскую выправку и, хитро прищурившись, заговорила с мягкой улыбкой Патриарха:

— Ари, а твой мужчина — просто писаный красавец. Я всегда втайне желала тебе именно такого статного, сильного мужа, и вот он стоит перед нами во всей своей красе. Я полностью одобряю твой выбор, Ариан. Очень завидный, породистый и опасный мужчина.

Гриша ни на секунду не смутился под этим аристократическим прессом, он галантно, с достоинством сделал шаг вперёд, уважительно склонил свою голову перед Патриархом и чётко ответил:

— Очень рад нашему личному знакомству с вами, Донья Мари. Меня зовут Григорий. Для меня огромная честь стоять сегодня перед вами в этом замке.

Бабушка Мари искренне, обворожительно улыбнулась, и её бриллиантовое колье на шее поймало радужные блики хрустальных люстр:

— А как я-то искренне рада знакомству с вами, Григорий! Я с первой секунды отчётливо вижу в вашей осанке и взгляде тот самый железный стержень настоящего, сильного мужчины ФСБ. И я безгранично уважаю ваш мужской, зрелый поступок — официально, по всем строгим канонам Кодекса попросить руки и сердца нашей Ариан у старшего поколения семьи де Руа. Это звучит очень благородно, Григорий. Я, как хранительница традиций, это безумно ценю и уважаю. Вы — настоящий, редкий джентльмен в нашем волчьем мире.

Гриша мягко, сдержанно улыбнулся самым краешком своих острых губ и, неотрывно глядя на меня со всей своей безграничной нежностью, бархатным тоном парировал:

— Ваша внучка Ариан — невероятная, потрясающая и абсолютно уникальная женщина, Донья Мари. Не просить её руки и сердца для меня было просто физически невозможно. Ведь в тот самый судьбоносный день, когда я впервые увидел её в Москве на оперативном задании, она с первой же секунды намертво и навсегда забрала моё сердце себе. У меня не было шансов.

Бабушка Мари заворожённо посмотрела на нас двоих, бережно соединила наши ладони вместе и растроганно резюмировала:

— Вы просто прекрасная, каноническая пара. Григорий, вы великолепно, благородно воспитаны, вы галантны, вежливы и непоколебимы. Настоящая, всепоглощающая любовь в нашей жестокой мафиозной изнанке — это священный дар судьбы. И это прекрасно, когда такое чистое чувство вспыхивает между двумя любящими, преданными сердцами.

Я перевела дыхание, чувствуя, как от Гришиных слов по коже пробежали ощутимые мурашки, и ласково добавила:

— Бабуль, я невероятно рада, что тебе так сильно понравился мой Гриша. И знаешь... я просто бесконечно счастлива от одного осознания того, что я действительно люблю его больше жизни.

Гриша крепче сжал мою ладонь в своей сильной руке, и веско добавил:

— А я искренне счастлив каждую божью секунду и минуту оттого, что судьба подарила мне Ариан, и что все наши бурные чувства взаимны. Ведь за эту женщину, за её безопасность я готов без раздумий бороться до самого победного конца, сметя любого врага на пути. И если потребуется, я положу абсолютно весь этот мир к её ногам ради её такой родной, любимой и самой лучшей улыбки на свете.

Я от таких внезапных, пронзительных и оглушительных Гришиных откровений перед всей Малиновой залой мгновенно, пунцово засмущалась, уводя взгляд в пол из зеркального мрамора, а бабушка Мари заговорщически подмигнула мне:

— Я отчетливо вижу все эти глубокие, сильные чувства настоящей, искренней любви у вас у обоих в глазах, дети мои. Это по-настоящему греет мне душу после стольких лет в картеле. Я так рада за нашу семью ! Но... — Мари де Руа мгновенно вернула своему лицу выражение строгой, собранной хозяйки замка. — Я уже вовсю начала глобально готовиться к нашему великому вечернему приёму. Нам потом, сразу после завершения официального Конклава, нужно будет обязательно сесть с тобою вдвоём, Ариан, и всё до мельчайших деталей обговорить. Ведь, как объявил мой сын Эдуард, это будет не просто светский раут для мафии, но и официальное, торжественное объявление вашей с Григорием помолвки перед всем криминальным миром Европы! Времени у нас в Провансе осталось слишком мало, так что у нас строгие рамки по времени.

Я улыбнулась, крепче сжимая тёплую руку Гриши, и ласково ответила:

— Конечно, бабуль, мы обязательно всё обсудим. Все будет безупречен.

А про себя я в это мгновение с весёлым ужасом подумала: «Да-а-а, зная перфекционизм нашей бабушки, это будет мега-серьёзное планирование — часов шесть подробнейшего обсуждения рассадки и оттенков салфеток, точно не меньше!»

Потом бабушка Мари лукаво, с истинно французским аристократическим прищуром посмотрела на Григория и спросила:

— Григорий, а вы любите танцевать?

Гриша сдержанно улыбнулся, посмотрел на бабушку, а затем перевёл озорной, чертовски уверенный взгляд своих серых глаз на меня и спокойно ответил:

— Разумеется, донья Мари.

Бабушка всплеснула руками от искренней, неподдельной радости и воскликнула:

— Боже, это просто великолепно! А вы, Григорий, случайно танцуете классический вальс?

Гриша, поправляя манжеты своего шоколадного пиджака Tom Ford, ответил с лёгкой ухмылкой:

— Разумеется. И венский вальс, и даже старинный гавот.

Я весело рассмеялась, салютуя бабушке взглядом:

— Бабуль, ты ещё по-настоящему восхитишься вальсом Гриши на рауте. Он на паркете двигается как штурмовой бог.

Бабушка Мари сияла:

— Жду не дождусь приёма, мои дорогие! Но давайте, поскорее присаживайтесь за стол, трапеза остывает.

Мы с Гришей, рука об руку, демонстрируя идеальный мафиозный лоск, плавно прошли к двенадцатиметровому столу из дуба. А бабушка Мари тем временем неторопливой, царственной походкой подошла к Себастьяну, рядом с которым монолитно застыла Крис. Мари ласково посмотрела на внука:

— Себастьян, дорогой мой мальчик, как же я рада тебя видеть! Ты в последнее время так запредельно редко приезжаешь сюда, в наше родовое гнездо. Прекрасно выглядишь, Басти, просто расцвёл. Но... чутьём думаю, что главная тактическая причина твоего цветущего вида прямо сейчас стоит рядом с тобою.

И бабушка Мари перевела свой оценивающий взгляд через бриллиантовый лорнет прямо на Кристину. Крис ни на миллиметр не сдвинулась, сохраняя безупречную выправку штурмана флота, вежливо, аристократично поклонилась Патриарху и ответила на чистом французском:

— Добрый день, донья Мари. Я безумно, искренне рада личному знакомству с вами. Для меня это колоссальная честь. Меня зовут Кристина.

Бабушка в ответ тоже очень мило, обворожительно улыбнулась, и её кружевное платье шантильи мягко зашуршало:

— Кристина... Какое красивое, сильное имя. И у тебя просто прекрасные, манеры, дорогая. Высший класс.

Себастьян, у которого от гордости за свою женщину едва не выросли соколиные крылья, поспешно подхватил:

— Бабуль, я невероятно рад, что вы наконец-то познакомились с моей Кристиной!

Мари хитро прищурилась, переводя взор с внука на Крис:

— Басти... Это действительно то самое, о чём я сейчас умом думаю? Все серьёзно?

Себастьян посерьёзнел, его серо-жёлтые глаза наполнились непоколебимой мужской решимостью, и он твёрдо отчеканил на весь зал:

— Определённо так, бабуль. Я безумно люблю Кристину и намерен в самом скором времени официально на ней жениться.

Бабушка Мари всплеснула руками, и бриллианты на её колье ярко вспыхнули под люстрами:

— Боже, какие чудесные, умопомрачительные новости! Себастьян, ты наконец-то искренне решил остепениться, и это просто прекрасно! И твой личный выбор меня запредельно радует. Кристина — очень хорошая, сильная и породистая девушка. И я искренне думаю, что благодаря её стальному характеру ты наконец-то окончательно возмужаешь, поумеришь гонор и станешь настоящим мужчиной, мудрым Капо и надёжным защитником своей личной семьи. Это прекрасно. Я безумно, до глубины души за вас рада, дети мои. И так, мои хорошие, поскорее присаживайтесь за стол, у нас ещё будет масса времени, чтобы всё детально обсудить и получше познакомиться перед раутом. И... Кристина, добро пожаловать в нашу большую семью де Руа!

Кристина очень мило, открыто улыбнулась, её карие глаза потеплели:

— Благодарю вас от всего сердца, донья Мари.

Басти галантно отодвинул для неё резной стул, покрытый золочёной резьбой, и они оба с достоинством сели за двенадцатиметровый стол.

После того как мы все окончательно расселись по своим местам, слуги бесшумно и хирургически точно подали на стол изысканные аперитивы, а сомелье аккуратно разлил по хрустальным бокалам наше семейное элитное вино Бордо от дяди Анри. Атмосфера в Малиновой зале на секунду замерла в леденящем, парадном покое.

Отец, Дон Эдуард де Руа, величественно поднялся со своего места во главе стола, высоко поднял тяжелый хрустальный бокал, поигрывая янтарными искрами коллекционного вина, и уже собирался на правах Дона произнести первый торжественный семейный тост...

Как вдруг огромные, массивные двухстворчатые резные двери Малиновой залы с глухим стуком резко распахнулись настежь. В обеденную зону плавной, обволакивающей, но пугающе высокомерной походкой вошла наша приехавшая французская родня: родной брат отца — дядя Анри де Руа со своей вечной добродушной улыбкой графа, его холёная супруга в соболях — тётушка Клодин, и их писаный красавец-сын — наш двоюродный брат Люка де Руа с циничной, фальшивой модельной улыбкой. Настоящие хищники Бордо явились на Конклав.

Мы все трое — я, Басти и Даниэль — шпионским образом мгновенно переглянулись друг с другом, и в один миг без слов, одними только сузившимися зрачками чётко сказали друг другу:

«Ну всё, банда... Началось...»

Глава 46

Звук распахнувшихся дверей Малиновой залы прозвучал подобно первому выстрелу на дуэли. Классическая мелодия Вивальди, лившаяся из латунного раструба старинного граммофона, в одно мгновение потеряла свой мнимый светский покой, уступая место тяжёлому, наэлектризованному напряжению. Кровь Бордо, изящная и смертоносно холодная, официально переступила порог Малиновой залы.

Первым плавной, респектабельной походкой истинного аристократа шёл дядя Анри. Младшему брату нашего отца было пятьдесят лет, и он выглядел как безупречный французский граф и респектабельный винодел старой закалки, чьи вековые виноградники Бордо приносили колоссальные легальные доходы. В криминальных делах картеля де Руа дядя Анри был завязан невероятно глубоко, изящно и тонко. Перед властями, налоговой контрразведкой и прессой он виртуозно разыгрывал карту абсолютной святости и безупречного бизнеса, но именно через его элитные, легальные международные поставки коллекционных вин по всему миру наш синдиат осуществлял идеальную маскировку и беспрепятственную транспортировку контрабанды. Его колоссальные подземные винные погреба являлись грандиозной, неуязвимой прачечной для отмывания миллионов грязных евро картеля, за что дядя Анри свято получал свой огромный, фиксированный теневой процент.

Одет младший брат отца был с запредельным, благородным шиком потомственного винодела. На нём красовался роскошный, сшитый по индивидуальному заказу в Бордо приталенный костюм-двойка глубокого винного оттенка Burgundy, выполненный из элитной смеси плотного кашемира и натурального шёлка. Под пиджаком безупречно сидел жилет в тон, из кармашка которого спускалась тонкая золотая цепочка старинных карманных часов. Белоснежная сорочка из египетского хлопка была наглухо застёгнута, а воротник украшал шёлковый галстук цвета спелой сливы, зафиксированный платиновой заколкой. Манжеты рубашки скрепляли тяжелые золотые запонки в виде виноградных лоз — символа его легальной империи. Обут дядя Анри был в идеально отполированные до зеркального блеска туфли-оксфорды из мягчайшей телячьей кожи шоколадного цвета. От всей его статной, поджарой фигуры веяло колоссальным богатством, спокойной силой и той самой изысканной мафиозной респектабельностью, перед которой преклонялись Капо.

Дядя Анри шёл со своей неизменной, добродушной и тёплой улыбкой, а вот сразу за его плечом, словно лебедь по водной глади, плыла его супруга — тётушка Клодин. Высокая, холёная француженка с точёной модельной фигурой, она никогда в жизни не упускала возможности выгулять свои умопомрачительные драгоценности и элитные меха. Несмотря на то, что на улице стоял разгар погожего прованского дня, Клодин умудрилась составить свой наряд так, что её меха выглядели помпезно, царственно, но в то же время ни капли не смотрелись нелепо или глупо под южным солнцем.

Тётя Клодин обладала холодным, надменным и запредельно высокомерным характером истинной светской львицы. В легальной жизни она возглавляла крупнейшие благотворительные фонды Франции и устраивала закрытые аукционы для миллионеров, но в изнанке картеля де Руа она выполняла стратегическую, смертоносную роль — Клодин полностью держала под своим жёстким контролем связи с жёнами высокопоставленных чиновников, судей, прокуроров и министров Франции. Через свои элитные, закрытые женские клубы в Париже она аккуратно, ювелирно собирала компромат и занималась мягким, но неотвратимым шантажом нужных людей, железно гарантируя, что полиция и жандармерия никогда в жизни не сунут свой нос в теневые доки Бордо.

Одета Клодин была сногсшибательно. На ней было надето облегающее дизайнерское платье-футляр длины миди из плотного королевского шёлка глубокого изумрудного цвета, идеально подчёркивающее её узкую талию. Главным акцентом её наряда было роскошное, невесомое укороченное палантин-пелерина из редчайшего серебристого соболя, которое небрежно, но эпатажно было накинуто на её острые плечи. В ушах Клодин вспыхивали массивные серьги с гранёными изумрудами в обрамлении россыпи бриллиантов, а на левой руке поверх длинных черных лайковых перчаток красовался колоссальный платиновый перстень с редким зелёным камнем. На ногах у неё были изящные замшевые туфли-лодочки на тонкой шпильке от Christian Louboutin. Она шла как полноправная королева этого мира, буквально плыла по Малиновой зале, а её лицо оставалось маской леденящего высокомерия. Она до безумия обожала своего единственного сына Люка, который шёл по правую руку от неё.

Нашему двоюродному брату Люка де Руа было двадцать пять лет. Это был писаный красавец с безупречной внешностью профессиональной модели, золотистыми, аккуратно уложенными волосами и атлетическим, спортивным телосложением. В высшей аристократии Европы Люка был широко известен как первоклассный игрок в поло и завсегдатай закрытых яхт-клубов Монако. Характер у кузена был, мягко сказать, далеко не сахар — это был хитрый, циничный, изворотливый интеллектуал с дежурной, фальшивой и скользкой улыбкой на губах. В картеле де Руа Люка занимал стратегический и жесткий пост начальника службы безопасности всех финансовых потоков. Он лично тотально контролировал легальные казино синдиката на Лазурном Берегу и всю сеть подпольных букмекерских контор, беспощадно карая должников и координируя масштабные хакерские атаки на счета конкурентов.

Люка шёл с расслабленной грацией хищника, и его проницательный, оценивающий взгляд цинично сканировал каждого присутствующего за столом, мгновенно зафиксировавшись на Грише и Кристине. Одет кузен был по последнему слову миланского люкса: на нём сидел приталенный графитовый пиджак от Brioni, белоснежная шёлковая сорочка с расстёгнутыми верхними пуговицами и узкие чёрные брюки, идеально подчёркивающие его высокий рост. На ногах красовались замшевые лоферы от Gucci. На левом запястье Люка монолитно поблёскивали золотые часы Audemars Piguet. Его фальшивая улыбка стала шире, когда они втроём приблизились к нашему двенадцатиметровому столу.

Отец, Дон Эдуард, плавно опустил свой бокал, на его породистом лице расплылась его фирменная, властная улыбка Дона, и он гостеприимно произнёс на безупречном французском:

— А вот и первые наши долгожданные гости. Здравствуй, брат! Клодин, приветствую, прекрасно выглядишь. Люка, рад видеть.

Дядя Анри открыто, добродушно улыбнулся, и его винный пиджак поймал блики хрустальных люстр:

— О, Эдуард, я тоже безумно рад тебя видеть! Давненько мы с тобой не встречались лицом к лицу, приветствую.

Затем дядя Анри плавно перевёл свой уважительный взгляд на главу нашего стола — на дедушку Луи и бабушку Мари — и с глубоким почтением произнёс:

— Отец, здравствуй. Мама, я невероятно рад нашей сегодняшней встрече.

Дядя Анри неторопливым, мягким шагом подошёл к бабушке Мари. Мари де Руа царственно приподнялась со своего шёлкового стула, и они, согласно нашей прочной семейной традиции, трижды нежно поцеловались в щёки в знак вечного единства соколиного рода. Бабушка Мари ласково погладила его по плечу и певуче произнесла:

— Мой дорогой мальчик Анри, здравствуй. Я так счастлива, что ты приехал.

Дедушка Луи, вальяжно опираясь руками на свою серебряную трость-сокола, сдержанно, но искренне улыбнулся самым краешком губ и прохрипел:

— Здравствуй, сын. С благополучным приездом тебя в наше родовое гнездо.

Затем Дедушка Луи перевёл свой строгий, сканирующий серо-стальной взгляд на застывшую тётушку Клодин и Люка, сделал приглашающий жест ладонью и добавил с теплотой Патриарха:

— Клодин, Люка, очень, очень рад вашему приезду. Пожалуйста, присаживайтесь за наш стол.

Тётя Клодин сделала плавный шаг вперёд, шурша своим плащом и соболиным мехом, аккуратно сложила ладони перед собой и уважительно, подчинено склонила свою голову перед основателями империи:

— Патриарх Луи, Донья Мари, приветствую вас. Для меня огромная честь снова находиться в этих стенах.

Вслед за этим Клодин со всей своей аристократичной грацией повернулась, вежливо поприветствовала моего отца, Дона Эдуарда, и плавно кивнула нам всем троим — мне, Дей и Басти. Закончив с этикетом высшего света, она со стальной величественностью опустилась на предложенный слугами резной стул.