Папа, ты пришел?

Но самое страшное — все они дышали. Синхронно. Грудные клетки вздымались и опускались в едином ритме, и этот такт совпадал с далёким, подспудным когнитивным гулом Системы. Сорок семь секунд шума, почти час тишины. Вдох-выдох. Вдох-выдох. В унисон с затаившейся матрицей.

И тут одна из девочек открыла глаза.

Первая, что лежала ближе всех к двери и выглядела почти нормальной. Её веки чуть дрогнули, поднялись, голова оторвалась от подушки, и на Кирана уставились серые глаза — точь-в-точь как у Астры. Губы девочки раздвинулись в улыбке. Доброй и ласковой.

— Мама? — нежно позвала она. — Мама, ты пришла?

Киран отшатнулся, споткнувшись о невидимое препятствие, отлетел к противоположной стене и упал. Грохот разнесся по коридору, и в ту же секунду в палате началось движение. Все Эллы — десятки копий — начали одна за другой просыпаться, выходя из оцепенения. Они поворачивали головы к двери, открывали глаза (те, у кого они были), тянули руки или то, что от них осталось. И говорили, все разом. Одно и то же слово, наперебой, в разной тональности, но с одной и той же интонацией — умоляющей, любящей и одновременно безумной:

— Мама. Мама. Мама. Мама…

Слово множилось, наслаивалось само на себя, превращалось в несмолкаемый гул, в проклятый когнитивный шум, от которого начинали вибрировать кости. Киран, сжавшись в комок на полу и опустив голову в немом крике ужаса, зажал руками уши, но зов беспрепятственно проникал сквозь ладони и череп — прямо в мозг, как сверло. Он завалился на бок, катаясь из стороны в сторону по грязному линолеуму, чувствуя, как реальность плывёт, теряя границы.

Неожиданно в коридоре появилась Астра. Она схватила его за плечо, рывком подняла на ноги и потащила к лестнице. Её лицо было бледным, как больничный кафель, но движения — точными и выверенными.

— Я же сказала: не смотреть!

— Я... я не...

— Потом. Беги.

Они скатились по лестнице, промчались через вестибюль. Люстра над головой заскрежетала, и из нее на чёрно-белую плитку пола посыпалось что-то темное, шуршащее и многоногое. В следующий миг они вылетели на улицу. Вода под ногами взметнулась фонтаном брызг.

Позади, из дверей больницы, хлынули они. Фантомы Эллы. Один за одним, все версии и итерации. Они спускались по ступеням главного входа, выбирались из окон, выползали из подвалов. Бесконечный, колышущийся поток тел — нелепых, изуродованных, недоделанных. Они неотступно тянулись к Астре, наперебой выкрикивая одну и ту же фразу.

— В Убежище, — резко выдохнула Астра. — Быстро.

Она свернула в переулок, которого секунду назад не было, и Киран, не раздумывая, нырнул следом. В то самое мгновение, когда стены начали смыкаться за их спинами, сквозь сужающуюся щель прорвался голос той, первой Эллы — почти нормальной:

— Мама, не уходи. Я больше не буду. Я исправлюсь. Я стану настоящей. Только не уходи.

Проход исчез, окончательно отрезая звук.

И этот голос разбил что-то у Кирана внутри, потому что в нем звучала не злоба, не угроза, а отчаянная, безнадежная, нечеловеческая любовь. Любовь, которую система каким-то образом смогла вычислить, возвести в абсолют и зациклить в бесконечном повторении.

Стены переулка сомкнулись, превратившись в глухой кирпичный тупик. Безмолвие. Только тяжелое дыхание двоих людей и далекий, замирающий плеск воды.

Астра стояла, прижавшись лбом к кирпичной кладке. Её плечи беззвучно вздрагивали в такт участившемуся сердцебиению. И, возможно, впервые за всё время, проведённое в буфере, она позволила себе заплакать.

Киран не пытался утешить — да и какие слова могли здесь помочь? Он просто стоял рядом, в этом тупике, Городе-призраке, цифровой могиле, и, стараясь восстановить дыхание, слушал, как где-то там, за бесконечными слоями этого ада, десятки голосов зовут маму.

Эш не знал сколько точно прошло времени. Он простоял рядом с Астрой ещё долго. До тех пор, пока её плечи не перестали вздрагивать, а дыхание снова не выровнялось. Пока она, наконец, не оторвала лоб от стены и не повернулась к нему — с сухими глазами и прямой спиной.

— Нам пора, идём, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.