Папа, ты пришел?
Киран посмотрел на свои руки. На ладони, пальцы, на шрам от канцелярского ножа. И впервые за всё время в буфере почувствовал ужас не перед фантомами. А страх перед собой. Перед тем, что однажды его руки станут монолитными, кожа навсегда потеряет поры, глаза застынут, как стеклянные бусины, а лицо превратится в бесформенную пластилиновую массу. И он будет сидеть на той самой скамейке, и мимо него будет проходить другой застрявший, и даже не заметит его присутствия. Киран невольно поёжился и опустил взгляд на ящик под собой. Дерево было тёплым.
— Остальные, — продолжила Астра, — живут в Убежище. Это… не место, ну не совсем. Скорее, некая договорённость. Мы нашли способ создавать стабильные зоны — участки пространства, которые система пересобирает значительно реже. Там можно укрыться на длительное время. Но не навсегда. Рано или поздно алгоритмы вычислят координаты. Охота не прекращается ни на минуту.
— Но почему? — спросил Киран. — Почему она не может просто… оставить вас… нас в покое?
— Потому что мы — ошибки, — ответила Астра. — А их нужно исправлять. Это её функция. Пойми, это единственная директива. Она не злая, помнишь? Система просто делает свою работу.
Снаружи, за кирпичными стенами, снова начал нарастать гул. Следующий цикл. Теперь Киран знал точную цифру — сорок семь секунд пытки, почти час передышки. И так до бесконечности.
— Я отведу тебя к нам, в Убежище, — сказала Астра, поднимаясь. — Познакомлю с остальными. Но сначала ты должен увидеть кое-что ещё.
— Что именно?
— Моих фантомов. Тех, что я нашла.
Она произнесла это буднично, почти спокойно. Но в её голосе прорезался едва уловимый, опасный треск — так трещит тонкий лёд под ногами, готовый вот-вот провалиться.
— Ты хочешь, чтобы я…
— Ты должен понять, с чем именно имеешь дело, — перебила она. — Я покажу тебе, как выглядит продвинутая стадия. Что случается с фантомами, когда Система перебирает достаточное количество итераций. Тогда ты поймёшь, зачем мы прячемся и почему нельзя смотреть на них и слушать. Тебе, чтобы выжить, нужно принять и выполнять наш единственный закон — нельзя вступать с ними в контакт.
Киран хотел возразить, не просто сказать, а закричать, что не готов, что ему с лихвой хватило сегодняшнего дня, но слова застряли в горле. Ему всё ещё было трудно оправиться от увиденного, но в глубине души он понимал: готов ты или нет — неважно, это не имеет никакого значения. Мир, в который он попал, не спрашивает разрешения.
— Я не готов, — произнёс он всё-таки. Голос вышел хриплым, чужим. — Мне хватило того, что я увидел.
Астра спокойно, без осуждения смотрела на него.
— Понимаю, — сказала она. — Мне тоже хватило. В первый день. И во второй. И в сотый. Но знаешь, что я поняла за два года?
Киран молча слушал.
— Что готовность — это не состояние. Это решение. Ты никогда не будешь готов. Но решение ты должен принять здесь. Прямо сейчас. Посмотреть и, вероятнее всего, выжить. Или отказаться и ждать, пока они придут за тобой сами. В темноте. Когда ты не ждёшь и даже не представляешь себе, что встретит тебя за следующим поворотом, углом или стеной.
Она замолчала. Пламя свечи качнулось, хотя воздух был по-прежнему неподвижен. Киран смотрел на этот огонёк — маленький, хрупкий, единственный источник света в комнате, которая пахла пылью и воском, — и думал о том, что как ни крути, а Астра права. Готовность — это не чувство, а выбор. И на самом деле он уже сделал его давно, когда подписал контракт.
— Я иду, — сказал он.
Астра кивнула — как человеку, который принял единственно верное решение, — и задула свечу.
— Идём. Держись близко. Не отставай. И что бы ты ни увидел, не пытайся заговорить с ними. Они не люди, даже не имитации. Это — зеркала. Помни, отражениям нельзя задавать вопросы — они возвращают только то, что ты приносишь с собой.
Стена перед ними снова пошла рябью. Кирпичи раздвинулись, как будто их ничего не связывало между собой, обнажая тёмный провал дверного проёма. Оттуда пахнуло не физическим холодом, а чем-то иным, затрагивающим не тело, а разум.
Эш стоял на пороге и чувствовал, как холод проникает сквозь кожу в то место, где бьётся сердце. Он сделал глубокий вдох.
— Идём, — повторила Астра и шагнула вперёд.
Киран сжал в кармане карандаш и шагнул во тьму.
Глава 4
Глава 4. В Затонувшем квартале
Они шли сквозь созданный Системой Город, который не мог существовать в реальном мире.
Астра двигалась быстро, не оглядываясь, и Киран едва поспевал за ней. Маршрут пролегал не по улицам — по каким-то щелям, проходам, зазорам между зданиями, которые появлялись и исчезали прямо за их спинами. Проходной двор, заросший плющом без запаха. Лестница, ведущая в подвал, но выводящая на крышу многоэтажки. Узкий коридор между двумя бетонными домами был так стеснен, что плечи касались стен, а серая пыль глубокими штрихами оставляла следы на одежде. Этот лаз внезапно расширился, превратившись в заброшенный кинотеатр. Вокруг темнели кресла с бордовой бархатной обивкой, затянутые седой паутиной и покрытые пятнами въевшейся в ткань плесени.
Чем дальше они уходили от центра Города, от знакомых Кирану улиц, его квартиры, сквера с кленовыми листьями-клонами тем сильнее бросалась в глаза искаженная вокруг реальность. Архитектура построек стремительно теряла логику. Здания громоздились друг на друга, срастались стенами, образовывали невозможные конструкции: пожарная лестница, уходящая в небо и обрывающаяся на полпути; балкон, висящий в воздухе без опоры; дверь на пятом этаже многоквартирного дома, открытая в пустоту.
Киран шёл и машинально считал швы, которые он научился различать на безликих фасадах городских построек. Непонятно, по какой причине, но теперь они множились и расползались, как трещины от удара камня по ветровому стеклу автомобиля. Он обратил внимание на то, что в этой части города, в зазорах между зданиями, стыки представляли собой грубые, небрежные соединения, но зато проступали гораздо чётче и легче распознавались. Система не просто копировала — она сшивала осколки воспоминаний лоскутами, и эти обрывки явно принадлежали не только ему, поскольку он не мог припомнить часть встречавшихся на пути локаций и строений. Астра говорила, что этот мир собран из обрывков всех, кто здесь застрял, и Киран видел подтверждение её словам в каждой детали: кирпичная кладка подъезда, который он вроде бы помнил, вдруг переходила в панельную стену чуждой многоэтажки, а та в свою очередь обрывалась, сливаясь с деревянным частоколом ограды деревенского дома. Три фрагмента разных воспоминаний людей, сшитых в единый фасад без единого последовательного перехода. В реальном проекте такое было просто невозможно. Киран мысленно улыбнулся. Получается, что Система никогда не проектировала, а складывала объекты, как ребёнок кубики, не понимая принципов архитектуры.
И всё же в этом нагромождении хаоса Киран улавливал некую закономерность. Швы, тянувшиеся вдоль одних и тех же линий и повторявшиеся с определённым шагом, были не совсем случайными. Если их мысленно соединить, получалось подобие сетки — грубой, неровной, но смахивающей на каркас. Вероятно, Машина строила этот мир не как художник пишет картину, а как инженер монтирует строительные леса: сначала рама, потом обшивка, потом — если хватит ресурсов — декор. Здесь, на периферии Города, он окончательно закончился. Оставалась только рама. Система перестала притворяться, полностью игнорируя правдоподобие.
Киран на минуту задержался у одной из невозможных конструкций — пожарной лестницы, уходящей вертикально вверх и обрывающейся в пустоте. Она висела без видимых креплений и надёжных опор — без малейшего намёка на то, зачем и почему она здесь. Он провёл ладонью по нижнему пролёту. Металл был тёплым. Получается, что Система в принципе не вникала в то, какими на ощупь должны быть железные конструкции, не считая эту мелочь важной. И поэтому, по понятным только ей причинам, она задавала вещам единый тепловой режим, ориентируясь, предположительно, на показатели человеческого тела.
— Она думает, что всё вокруг живое, — сказал он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к Астре.
— Что? — Астра обернулась.
— Посмотри на лестницу. Балкон. Дверь. Она делает их тёплыми, как человеческую кожу. По-видимому, в её данных всё, к чему прикасался человек, — тёплое. Машина не различает живое и неживое. Для неё любой объект, которого коснулась чья-то ладонь, становится своего рода продолжением нашего тела.
Астра посмотрела на лестницу, потом на Кирана. Впервые за весь путь в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес.
— Я раньше не думала об этом, — тихо сказала она, — просто бежала мимо.
Киран понимающе кивнул. Когда тебя преследуют фантомы, точно не возникает желания остановиться, чтобы что-то разглядывать и изучать. Но сейчас, рядом с Астрой, в относительно безопасном промежутке между циклами, он мог себе это позволить.
Воздух изменился. Он стал тяжелым, более влажным, не водянистым, а каким-то маслянисто-липким. Сырость оседала на коже тонкой прозрачной пленкой, от которой чесались ладони и першило в горле. Киран попытался вытереть руки о брюки, но ткань оказалась влажной, пропитанной той же непонятной по составу субстанцией. Складывалось впечатление, словно весь этот район медленно погружался в невидимый туман, чем-то отдалённо напоминающий едкий промышленный конденсат.
И в этот момент Киран уловил немного резкий запах, но слегка приторный аромат кофе и духов, которым Система заполняла его квартиру. Здесь пахло чем-то иным. Обоняние не спеша раскладывало по полкам проникающий в нос запах: ржавое железо, гниль и сырая земля, пролежавшая под водой не один год. Киран неожиданно для себя вдохнул глубже и почувствовал, как расширяются ноздри, а его тело, которое не чувствовало запахов с тех пор, как он покинул суррогат своей квартиры, вдруг жадно схватило эту крошечную, уродливую, струйку затхлого воздуха. Он не мог объяснить, почему это произошло именно здесь. Может быть, этот квартал был тем местом, куда Система сбрасывала то, что не могла переработать. И среди этого мусора, в свалке отбракованных фрагментов воспоминаний, затерявшихся здесь ранее людей, случайно затесались и настоящие запахи. Осколки былой реальности, не попавшие в цифровую обработку.
Киран не стал говорить Астре об этом. Просто запомнил, положив ещё одну деталь в копилку.
Астра остановилась у входа в подземный переход. Ступени уходили вниз, в темноту. Оттуда тянуло сквозняком — первым настоящим движением воздуха за всё время, что Киран находился в этой преисподней.
— Мы почти пришли, — сказала она. — Затонувший квартал.
— Почему Затонувший?
— Он тонет. Медленно погружается в подложку. Это район, который Система почти не обслуживает. Здесь кончается Город и начинается... что-то другое. Нижние слои. Археология чужих… наших кошмаров.
Она ступила на уходящую вниз лестницу, и Киран пошёл следом, стараясь не думать о том, что на самом деле означает «нижние слои».
Ступени, покрытые всё той же маслянистой влагой, были скользкими. Перила отсутствовали — только голый бетон, исчерченный глубокими бороздами, словно кто-то провёл по нему гигантскими когтями. Прорезиненные подошвы ботинок скользили, и Кирану приходилось придерживаться за стену, чтобы не упасть. С каждым шагом свет немного тускнел, но не исчезал совсем, а стены, казалось, начали испускать собственное, бледно-зелёное свечение, похожее на фосфоресценцию гниющих пней.
Киран ощущал спуск телом, которое за проведённое в буфере время так и не привыкло до конца к собственной фальшивой материальности. Мышцы ног натужно ныли при каждом шаге вниз, и в этой боли проступало уже забытое чувство подлинной жизни. Это казалось сбоем в алгоритмах Машины, которая пыталась имитировать тактильность, но случайно вернула разуму вкус настоящей реальности. Пальцы Кирана механически скользили по шершавому бетону, то и дело проваливаясь в те самые хаотичные следы когтей.
Он ощутил, как один из острых краёв впился в подушечку большого пальца, и резко отдёрнул руку. На коже осталась тонкая белая полоса. Отметина без крови — крошечное свидетельство настоящего взаимодействия с этим миром, доказательство того, что он не был здесь безмолвной тенью. Он сунул руку в карман пальто и нащупал жёлтый шестигранник с обкусанным ластиком. Киран сжал его в кулаке и пошёл дальше, словно этот карандаш мог заменить перила, которых здесь никогда не было.
В этом полумраке Киран разглядел то, что сначала принял за борозды. Но это были не просто повреждения бетона, а чьи-то отчётливые следы, от ладоней. Десятки, может, сотни отпечатков, вдавленных в бетон с такой силой, что остались углубления. Одни накладывались друг на друга, перекрывались, другие сплетались в сбивчивый узор, уходящий вдоль стены вниз, в темноту. Только теперь он заметил, что все следы очень тускло светились тем же мертвенно-зеленым светом, словно сами были слабыми источниками излучения.
Эш смотрел на эти ладони и не мог заставить себя отвести взгляд. Некоторые из них были маленькими — детскими. Пальцы расставлены широко, как бывает, когда ребёнок впервые прижимает руку к чему-то новому и удивительному. Киран отчётливо вспомнил, как Ива прижала ладонь к стеклу аквариума в зоопарке, разглядывая медузу, и потом, когда наконец-то оторвалась, на стекле остался влажный отпечаток. Вспомнил, как она рисовала ладошками на обоях детской, и Эллиса потом целый час оттирала стену мыльной губкой, ругаясь и посмеиваясь одновременно.
На этих стенах ладони принадлежали другим детям. Тем, кто застрял здесь до Кирана, кто наверняка безвозвратно угас. Он мысленно представил, как их фантомы одиноко бродят по Затонувшему кварталу бесформенными тенями, призраками цифрового кода, созданными Машиной. А эти ладони — их последние попытки прикоснуться к миру, чтобы оставить след, словно сказать: «Я был здесь. Я существовал».
Эш отвёл взгляд. На глаза навернулись слёзы, а в горле стоял ком, который он не мог проглотить. Он осторожно, не торопясь, продолжал спускаться вниз.
— Это другие ошибки? — помолчав минуту, спросил он.
— Нет, — ответила Астра, не оборачиваясь. — Это фантомы. Всех, кто здесь побывал. Они ищут своих близких и родных. Тянутся к ним. Иногда им удаётся найти тех, кого они потеряли.
— И что тогда?
— Тогда мы теряем ещё одного выжившего.
Женщина произнесла это без эмоций, просто констатируя очевидное, и от интонации сказанного стало только ещё страшнее. Киран представил себе эту встречу, и ледяной ужас коснулся его кожи, заставив содрогнуться.
Подземный переход закончился, и перед ними открылся Затонувший квартал.
Это был не район в привычном смысле — скорее, ландшафт. Огромное, уходящее в бесконечность пространство, залитое всё тем же бледно-зеленоватым маревом. Под ногами хлюпала вода. На первый взгляд неподдельная, холодная, с запахом ржавчины и чего-то органического, разлагающегося. Здания тут стояли, погружённые в жидкость по первые этажи, и их окна, выглядывая из-под воды, чем-то неумолимо напоминали глаза утопленников. Улицы превратились в каналы. Фонари — в гниющие стволы, с которых свисали лохмотья, напоминающие то ли истлевшую ткань, то ли остатки отмерших водорослей. В воздухе висел тонкий, едва различимый звон — будто в отдалении били в хрустальный колокол, и звук застыл в вечном резонансе, не долетев до уха.
Эш стоял на краю затопленной улицы и смотрел на этот ландшафт глазами архитектора, пытаясь разглядеть не картинку, а план целиком — то, что скрыто от обывателя. Здания, погружённые в мутную воду, располагались вовсе не хаотично, а образовывали дугу — неполную, местами рваную, но вполне читаемую. Улицы-каналы расходились от центра с соблюдением правил геометрии, словно спицы от центральной оси колеса. Фонари-стволы выстроились вдоль одной линии, повторяя изгиб набережной. Это не был хаос. То, что Эш видел, больше смахивало на проект, который кто-то начал, но по неизвестным причинам не закончил — или завершил, но неправильно, с допущенными ошибками, которые можно было при желании исправить. Мелькнула мысль о том, что Затонувший квартал это не мусорная свалка Системы, а полигон, где она тренировалась копировать, отрабатывала навыки перед тем, как начала строить Город. И все эти отбракованные здания и строения на самом деле не отходы производства, а неудачные наброски. Первые, неуклюжие попытки создать что-то стоящее из обрывков памяти застрявших в буфере людей.
— Астра, — сказал он тихо. — Этот квартал… он не случайный.
— Знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Поэтому мы пришли именно сюда.
Краем глаза Киран различал немыслимое количество теней, двигающихся повсюду, возникавших и исчезавших, словно призраки, не похожих на людей или животных в привычном смысле. Точнее, это были темные силуэты, скользящие по стенам, по воде, по воздуху, не привязанные ни к чему материальному вокруг. Они текли, переливались, распадались и собирались вновь, и от их движения рождался тихий шелест, похожий на бормотание сотен голосов.
— Что это? — прошептал Киран.
— Фантомы, — Астра обвела рукой пространство. — Вернее, то, что от них осталось. Когда Система создает фантомов и они не выполняют свою задачу — не снижают уровень боли объектов, — она их не удаляет. Сеть просто... забывает о них. Отбраковывает и выкидывает в это место. Здесь они постепенно разлагаются, как всё в этом мире. Теряют форму, смысл существования и превращаются в подобие теней-призраков. Но они помнят, кем были и к кому должны были прийти. И они всё ещё ищут.
— Нас?
— Всё, что похоже на нас. Каждый отпечаток, малейший след, любой всплеск эмоций. Ты сейчас — как факел в темноте. Чувствуешь?
Эш замер, прислушиваясь. Шелест теней действительно изменился. Они заволновались, задвигались быстрее, начали собираться у самой границы периферийного зрения, подбираясь всё ближе.
— Не смотри на них, старайся не обращать внимания, — сказала Астра. — Иди за мной, не останавливайся. Я покажу тебе, ради чего мы сюда пришли.
Она двинулась вброд по затопленной улице. Киран последовал за ней, стараясь не думать о том, что скрывается под мутной, маслянистой водой. Что-то мягкое коснулось его щиколотки, тут же отпрянув во тьму. Он закусил губу, но упрямо шагал вперёд, не останавливаясь.
Они миновали остов старомодного трамвая с давно выбитыми стеклами и проржавевшим поручнем, и вышли к площади. В центре высилось здание, которое резко выбивалось из общего ряда построек. Готические шпили, стрельчатые арки и витражи подсвечивались изнутри болезненно-розовым светом. Строение похожее на старую больницу, построенную в викторианском стиле в девятнадцатом веке, из каких-то инородных, не принадлежащих ему воспоминаний.
— Это моё, — будто прочитав его мысли, сказала Астра. — Моя память. Я работала в подобном месте, пока не перешла в «Нейро». Система вытащила и это, скомбинировав с остальным. Здесь они и живут.
— Кто?
— Мои фантомы.
Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, покрытую изразцами. Та отворилась беззвучно, и изнутри пахнуло холодом операционной. Запах антисептика, эфира и ещё чего-то сладковатого мгновенно ударил в нос, от чего занемели губы.
Вестибюль больницы был огромен и пуст. Под высоким сводчатым потолком висела выключенная хрустальная люстра; вместо ламп в ней копошилось что-то тёмное и шуршащее. На полу темнела плитка, уложенная в чёрно-белую мозаику. Эшу сразу бросилось в глаза: стоило только отвести взгляд от пола, как плитка бесшумно пересобиралась в новый незатейливый узор. Стойка регистратуры пустовала, но на ней лежал раскрытый регистрационный журнал, и его страницы каким-то образом сами собой переворачивались, несмотря на отсутствие сквозняка в помещении.
— Поднимись по лестнице, — сказала Астра. — Второй этаж. Палата двадцать семь. Только... не входи внутрь. Смотри через стекло.
— А ты?
— Я подожду здесь. Я не могу... не могу их видеть.
Впервые за всё время её голос дрогнул, и Киран обратил внимание, что лицо Астры побледнело, приобретая жутковатый облик на фоне тускло-розового освещения. Она молча смотрела в пол. В её глазах застыло отражение чёрно-белой мозаики.
Киран внимательно разглядывал её и видел женщину, которая не может сделать последний шаг. Астра, которая так уверенно и без колебаний вела его через Город, рассказывала историю Эллы без слёз и дрожи, с той зрелой сухостью, присущей повидавшему всё в этой жизни человеку, — что происходило с ней сейчас? Опущенные плечи, отсутствующий взгляд, не способный оторваться от рисунка плитки на полу. Он понимал: ей действительно тяжело. Женщина подошла к своему психологическому барьеру — черте, которую было очень сложно переступить.
Она сжимала губы, превратившиеся в тонкую нить. Отвлёкшись от тяжких мыслей, приподняла голову, и Киран обратил внимание на её сухие глаза. Как будто все слёзы, которые должны были пролиться за два года, высохли ещё тогда, в первый день, когда она очнулась в буфере и осознала, что Элла окончательно рассыпалась на миллионы фрагментов.
— Хорошо, — сказал он.
Лестничный пролёт и старые, местами сколотые ступени на второй этаж больницы встретили его скрипом и запахом старых бинтов. На стенах висели медицинские плакаты начала века, изображающие человеческое тело в разрезе. Странно, но анатомия на них не соответствовала действительности: слишком много рёбер, сердце со смещением вправо, а мозг был разделён на доли, которых никогда не существовало в природе. Киран, отметив отклонения от нормы, быстро прошёл мимо, стараясь не вглядываться и не вдаваться в детали увиденного.
Второй этаж. Длинный коридор с облупленной синей краской на стенах, уходящий куда-то в перспективу, не имеющий конца. Деревянные двери, расположенные по обеим сторонам — белые, с матовыми стёклами, за которыми угадывался розоватый свет. Порядковые номера в виде медных табличек, покрытых пятнами окислов: двадцать один, двадцать два, двадцать три... Он медленно шёл по коридору, не приближаясь вплотную к дверям, осторожно заглядывая сквозь мутные стёкла внутрь. Палаты были пусты. Внутри виднелись лишь койки, заправленные по-больничному туго, прикроватные тумбы и стойки капельниц с частично или полностью использованными пакетами медицинских растворов. Диагностическая аппаратура была хаотично расставлена вокруг.
Дверь палаты двадцать семь незаметно отличалась от остальных: она была чуть-чуть приоткрыта.
Киран, стараясь ступать бесшумно, приблизился и заглянул в щель. Увиденное заставило его похолодеть, тело покрылось мурашками, на висках проступили капли пота.
Помещение оказалось значительно больше, чем выглядело снаружи: оно уходило вглубь бесконечной анфиладой комнат, заставленных вдоль стен с обеих сторон больничными койками. И на каждой из них лежало по девочке.
Элла, восемь лет. Светлые волосы, в беспорядке разметавшиеся по подушке. Худенькие руки поверх одеяла. Глаза закрыты. Она спала — или была без сознания, и на её лице читалась безмятежность, почти счастье. Ближайшая из них, на первый взгляд, выглядела совершенно нормальной, и от этого становилось по-настоящему жутко.
Киран стоял у приоткрытой двери, рассматривал эту девочку и сердцем чувствовал, как внутри что-то рвётся. Он сразу вспомнил Иву: её позу, когда она засыпала в машине на скоростном шоссе, прижавшись щекой к подголовнику и по привычке подкладывая ладонь под голову; её манеру сжимать кулачки во сне, будто она всё ещё держала любимую мягкую игрушку — кита.
Киран машинально сунул руку в карман и, нащупав карандаш, сжал его так, что грифель с болью впился в ладонь. Он медленно разжал пальцы, отпустил предмет и заставил себя смотреть дальше.
Дальше по ряду: лицо то же, но руки... они были слишком длинными. Конечности свисали на пол и уходили куда-то под койку, в тень, извиваясь, как отдельные существа. Пальцы! Сколько их? Десять, двенадцать, пятнадцать на каждой кисти — перебирали воздух, словно играли на невидимом пианино.
Следом лежала третья копия. У этой не было лица — только гладкая поверхность, на которой медленно, подобно огромным синякам, проступали отдельные черты: рот, нос, глаза. Они формировались, дрожали, расплывались, принимали форму снова, но уже в другом порядке. Система всё ещё пыталась рассчитать и подогнать нужную конфигурацию.
Четвёртая. Пятая. Шестая. О боже!
Киран, раскрыв рот в беззвучном крике, застыл у приоткрытой двустворчатой двери, ведя взглядом всё дальше вглубь палаты, и видел их всех. Бесконечные ряды экспериментов. Всевозможные итерации и версии. У некоторых не хватало конечностей. У других они были, но пришитые задом наперед — ступни там, где должны быть кисти рук. У одной Эллы изо рта проросла вторая голова, крошечная, с закрытыми глазами и беззвучно шевелящимися губами. У другой — по всему телу открывались и закрывались дополнительные рты, и каждый бормотал что-то своё, сливаясь в многоголосый, рассыпающийся по палате шёпот.