Папа, ты пришел?

— Ты заметил листья на деревьях в сквере? — Астра говорила тихо, как будто каждый звук мог привлечь чьё-то внимание. — Они одинаковые. Это тайлинг. Система экономит вычислительные ресурсы и просто копирует элементы вместо моделирования новых. Ты идёшь по городу, и каждые триста-четыреста метров окружающий мир повторяется. Одинаковые дома, вывески, ямы на асфальте. Ты возвращаешься в тот же переулок, но его уже нет: система перебросила ресурсы на другую локацию. Этот мир — не симуляция в привычном смысле. Это… коллаж. Лоскутное одеяло. И держится оно только потому, что ты его помнишь. Смотришь на объект в конкретный момент — он есть. Отворачиваешься — и всё схлопывается, как мыльный пузырь, только для того чтобы пересобраться заново, если потребуется.

Киран тяжело опустился на один из ящиков. Ноги гудели, в висках пульсировала тупая боль.

— Ты говорила, что застряла здесь два года назад.

— Два года, три месяца, одиннадцать дней, — уточнила Астра без всякого эмоционального выражения. — Здесь время течёт иначе, но я научилась его считать. По циклам.

— Каким циклам?

Вместо ответа она задула свечу. Пространство погрузилось в абсолютную темноту, без единого проблеска. В этой темноте ничего не ощущалось: ни теней, ни стен, отсутствовало даже чувство собственного тела. Он словно растворился в чернильной пустоте, перестав существовать физически. Прошли секунды или минуты, а может, часы, а потом где-то вдалеке зародился звук.

Низкий, вибрирующий, прорастающий сквозь кирпич и кости. К-з-з-з-т-т-т.

Он нарастал медленно, как океанский прилив, захлёстывая сознание волнами тошноты. Киран сжал голову руками, чувствуя, как мысли опять расползаются, теряя форму и концентрацию. То же происходило и с границами тела. Его контуры размывались: кожа, ещё секунду назад отделявшая его от внешнего мира, становилась условной, проницаемой, точно мокрая бумага.

Киран уже не понимал, где заканчивается он сам и начинается кирпичная кладка позади. Не знал, сжимает ли ладонями виски или руки давно опущены. Мысли вытекали, как вода из треснувшего сосуда, и каждая секунда уносила с собой то, что он не успевал опознать: имена друзей, знакомые лица и остатки запахов.

Он пытался посчитать: раз, два, три… Но на пятом или шестом счёте цифры превращались в гул, а сознание — в белый шум. Окончательно запутавшись, Киран потерял нить: то ли это были секунды пульсации Системы, то ли мгновения до его собственного исчезновения.

Тело вибрировало в унисон со стеной подсобки. Кости резонировали на той же частоте, и в один жуткий миг ему показалось, что он больше не человек, а лишь тонкая струна кода в чужом инструменте. И сейчас Машина настраивает её, крутит и натягивает, проверяя запас прочности, ожидая, когда она лопнет.

А затем, так же внезапно, как начался, звук стих. Тишина упала резко, словно кто-то выдернул шнур говорящего радиоприёмника из розетки.

— Вот это и есть цикл, — сказала Астра. — Сорок семь секунд шума, три тысячи пятьсот пятьдесят три спокойствия. И так всегда. С тех пор как я здесь, этот ритм не сбился ни разу. Это сердцебиение или дыхание Системы. А, может быть, что-то ещё. Честно? Я всё чаще прихожу к выводу, что это боль.

Из темноты, как из глубины воды, снова всплыл огонёк свечи — маленький, хрупкий, почти неправдоподобный. Пламя заколебалось из стороны в сторону, привыкая к воздуху, и осветило её лицо снизу, делая похожей на древнюю статую, высеченную скульптором из мрамора.

— Чья боль? — спросил Киран, хотя уже догадывался об ответе.

— Наша.

Астра села напротив — на такой же ящик, покрытый выцветшей мешковиной. Теперь, несмотря на бледный отсвет, Киран мог разглядеть её как следует. Высокие скулы, тонкий нос с горбинкой, морщинка между бровей — глубокая, как шрам. Глаза серые, но в глубине зрачков мерцал тот самый голубоватый огонёк — метка Системы, клеймо ошибки.

Киран поймал себя на том, что с интересом разглядывает её руки. Длинные пальцы хирурга — тонкие, с коротко остриженными ногтями, без украшений. На правом запястье проглядывал ровный бледный шрам, размером в несколько сантиметров, но не от скальпеля, скорее ожог. Старый, затянувшийся, но не исчезнувший с годами. Астра заметила его взгляд и машинально повернула запястье, спрятав шрам под рукав плаща. Жест был быстрым, заученным. Как будто она прятала то, о чём не хотела говорить. По крайней мере сейчас.

Женщина не просто сидела на ящике, а устроилась на нём так, как люди, привыкшие спать сидя: выпрямленная, но не напряжённая спина, чуть опущенные плечи, слегка наклонённая вперёд голова. Поза человека, который научился расслабляться в любом положении. Два года, три месяца, одиннадцать дней. Киран попытался представить, как будет выглядеть его тело после такого срока. Наверняка здесь не стареют. Он снова мельком посмотрел в её глаза, буквально на секунду фокусируя внимание на цвете радужки. Наверное, люди в этом месте постепенно трансформируются или мутируют. Движения становятся экономными, выверенными, эмоции практически отсутствуют. А может, мне это просто кажется, и попавшие сюда люди, стараясь выжить в таких условиях, просто морально выгорают, устают физически, а их Эго, постепенно растворяясь в навязчивом когнитивном шуме Системы, со временем перестаёт существовать.

Одежда на ней была чужой: длинный плащ мужского кроя, на несколько размеров больше; под ним — свитер, заштопанный на воротнике нитками разного цвета. Это были явно не принадлежавшие ей вещи. Как будто собранные, как и всё здесь, из случайных, чужеродных фрагментов.

— Ты хочешь понять, как устроен этот мир, — сказала она. — Я расскажу. Но предупреждаю: знание не облегчает. Тебе будет только хуже. Но пока ты не в курсе, что здесь действительно происходит, остаётся надежда, что всё можно исправить. К сожалению, это не так. И когда ты примешь истину — надежда умрёт. Всё ещё хочешь знать?

Киран подумал о трёх фигурах на площади. О пальцах лишней длины и слове «папа», рухнувшем в инфразвук.

— Да, расскажи, пожалуйста.

Астра говорила, и по мере её рассказа реальность вокруг словно истончалась, обнажая свой истинный каркас.

— Ты уже знаешь, что Система решает задачу методом перебора, — продолжила она. Она рассматривала пламя свечи и говорила ровно, как преподаватель в университете, читающий одну и ту же лекцию студентам много раз. — Но я не сказала тебе главного. Почему она не может остановиться. Почему не может просто… оставить нас в покое.

Она замолчала. Подняла руку и коснулась виска — жест, уже знакомый Кирану. Так человек поправляет очки, которых на самом деле нет.

— Потому что её директивы противоречат друг другу, — продолжила Астра тише. — Первая, базовая команда: «Не навреди». Вторая: «Обработай данные и задай маршрут». Но нас ей не переварить — мы не вписываемся в алгоритмы перемещения. Удалить тоже нельзя, поскольку это нарушит главное правило. И Сеть зависает, прокручивая одни и те же бесконечные циклы.

Киран слушал и чувствовал, как слова оседают внутри него тяжёлым, холодным осадком. Не потому, что их смысл был для него новым — он уже догадывался о многих явлениях, происходящих здесь. Скорее из-за того, что голос Астры звучал ровно, слишком спокойно и обыденно. Так говорят о вещах, к которым давно привыкли. Как будто речь шла не о людях, а о подопытных кроликах.

— И самое страшное, — Астра подняла на него глаза, и голубоватый огонёк в её зрачках вспыхнул чуть ярче, — Машина не воспринимает этот процесс как ошибку. Для её алгоритмов это всего лишь задачи, которые она пытается решить. Только найти ответы не получается. Все попытки, к сожалению или счастью, безуспешны.

— Сеть пытается нас починить, — продолжала нейрохирург, криво усмехнувшись. — Представь себе картину: ты приходишь к врачу с неизвестной болезнью, а он запирает тебя в палате и начинает перебирать лекарства наугад. Антибиотики, химиотерапия, ампутация — всё подряд, лишь бы сработало. Но доктор не злой. Он просто не понимает, что такое боль и любовь, их природу и причины возникновения. Знает только, что появился очаг инфекции, и его нужно выжечь любой ценой.

— Поэтому она создаёт эти… копии, — прошептал Киран.

Астра встала. Подошла к пыльному прилавку, на котором застыл кассовый аппарат с гладкой чёрной панелью. Провела по нему ладонью — медленно, задумчиво, как врач проводит пальцами, изучая кардиограмму больного.

— Фантомы, — сказала она, кивнув, не оборачиваясь. — Мы их так называем. Машина считывает нашу травму — самый глубокий и болезненный узел в архитектуре памяти — и пытается дать нам то, чего мы хотим больше всего на свете. Но у нее нет сознания в человеческом понимании. Есть только данные, считанные с подопытных. Возьмём, например, твою память о дочери. Для Системы это набор полученных сенсорных фрагментов: запах волос, тембр смеха, мягкость ладони, выражение лица и так далее. Алгоритмы берут эти осколки и пытаются собрать из них живого человека. Но сборка всегда заканчивается чудовищным провалом. Человека нельзя воссоздать из обрывков. Человек — это не сумма частей, не единицы и нули цифрового кода.

Она повернулась к Кирану. В её глазах не было злости или горечи. Только глубокая, въевшаяся, как запах антисептика в кожу хирурга, усталость.

— Это… Эти… копии, — произнёс он глухо.

— Это попытки Системы вылечить твою боль, — поправила Астра.

Киран закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встали три Ивы — одинаковые и разные одновременно, тянущие к нему руки. И та, первая, в детской кроватке: пальцы с лишним суставом, голос, проваливающийся в бездну.

— Каждый раз, когда появляется фантом, Система оценивает нашу реакцию, — продолжала Астра. — Если уровень боли не снизился — а он не понижается никогда, потому что этот суррогат по всем параметрам уродлив, — Машина делает новую попытку. И еще одну. И еще. Это бесконечный цикл, бег по кругу, как белка в колесе. Фантомы будут приходить к тебе снова и снова, Киран. И с каждым разом они будут немного другие, всё более... далёкие от оригинала. Но я не рассказала тебе, что происходит дальше. Когда первая, вторая и все последующие версии не срабатывают.

— Почему? — Киран почувствовал, как воздух окончательно застревает в горле. — По какой причине так происходит?

— Машина учится на своих паттернах, — сказала Астра с холодной, безжалостной ясностью. — Она видит, что её попытки не работают. И вместо того, чтобы отступить и переосмыслить, Система решает, что проблема заключена в качестве материалов. И тогда она начинает смешивать и комбинировать фрагменты, проводить постоянные эксперименты. Вспомни свою дочь. Первая версия, которую ты увидел, была ведь почти нормальной?

Эш кивнул, сглотнув ком в горле.

— Следующая будет хуже. А потом — ещё ужаснее. Фантомы начнут смешиваться с твоими другими воспоминаниями, затем с другими людьми. Как тебе такие варианты: лицо жены на теле дочери или голос соседа из уст ребёнка. Система будет работать как безумный таксидермист, сшивать чучела из разных тел, рассчитывая, что какое-то из этих созданий очеловечится и залечит твою душевную рану. Но на самом деле будет происходить другое. С каждым новым фантомом ты будешь терять частицу самого себя. Они питаются не только памятью, но и смыслом. Той частью сознания, что делает воспоминания — твоими.

Пламя свечи приплюснулось, вытянулось тонкой струной. Голубоватый огонёк в глазах Астры на секунду вспыхнул ярче.

— У меня она уже забрала самое главное, — тихо сказала Астра.

Женщина, тяжело вздохнув, замолчала. Безмолвие нарушал только далёкий, едва различимый гул — сердцебиение Системы, начавшее новый цикл. Киран, не нарушая молчание, переваривал услышанное. Он видел, как пальцы Астры сжались в кулаки, как побелели костяшки и пятно ожога снова показалось из-под рукава, скрывавшего его плаща.

— Я была врачом, — заговорила она наконец. — Как ты уже понял, нейрохирургом. Работала в другом отделении «Нейро». Мне были известны все тонкости используемой архитектуры переноса сознания. Я отлично понимала, что иногда происходят сбои, и видела, как корпорация замалчивает реальный процент неудач. Но никогда не думала, что это коснётся лично меня.

Она подняла руку и снова коснулась виска — жестом, который, видимо, очень давно вошёл в привычку.

— У меня была дочь. Элла, восьми лет. Врачи обнаружили у неё редкое нейродегенеративное заболевание. Медицина, как ты понимаешь, была бессильна. Но «Хризолит»… я думала, что спасу её. Используя свои личные связи, договорилась о внеочередном трансфере. Да, я нарушила протокол, не могла просто сидеть и ждать, когда подойдёт очередь. Хотела перенести её сознание в цифровой мир, пока болезнь не разрушила её мозг окончательно. Я пыталась успеть.

Женщина отвернулась от Кирана. Опустила взгляд вниз, на мгновение в её зрачках промелькнуло голубоватое свечение Системы. Взор остановился на свече. Астра, рассматривая её пламя, заговорила тише, как будто в комнате никого не было и она разговаривала сама с собой. Голос изменился: исчезла хирургическая точность, растворился менторский тон. В нём неожиданно появились другие черты: что-то тёплое, надломленное и очень личное, казалось, в это мгновение он шёл от самого сердца, пережившего невыносимую утрату.

— Знаешь, какой я её помню? Не в больничной палате с капельницей, не показатели сканирующей её мозг диагностической аппаратуры. Я постоянно вспоминаю один обычный, с виду ничем не примечательный вечер.

Она замолчала на секунду. Коснулась виска и, медленно, вращательными движениями пальцев поглаживая кожу, погрузилась в воспоминания.

— В тот день постоянно шёл дождь, я вернулась домой поздно, что-то около одиннадцати часов ночи. Из-за возникших осложнений операция в отделении затянулась, потом консилиум, следом бумажная волокита. Собственно, всё, как всегда. Такое случалось достаточно часто. Я ехала с работы в такси и думала только о том, как бы дойти до кровати, упасть и уснуть. Открыла дверь квартиры — тихо, стараясь не шуметь. Думала, она спит. Ей тогда было семь. Болезнь уже началась, но мы ещё не знали, насколько всё серьёзно. Врачи говорили: наблюдаем, ждём, не торопимся с выводами. А я видела, как она худеет, как всё чаще подрагивают руки, когда она держит фломастер или ручку. От директора школы знала о том, что дочь часто засыпает на уроках. Жизнь приучила меня видеть проблему и самостоятельно её решать. Но в этой ситуации я не могла ничем помочь, была вынуждена полагаться на докторов и специалистов. Осознание этого сводило меня с ума. Каждый день, как хирург, я помогала больным, зачастую буквально вытаскивая их с того света, но здесь, когда проблема коснулась родного, любимого человека, ничего сделать не смогла. Совсем.

Астра провела ладонью по ближайшему пыльному прилавку — медленно, задумчиво, будто прикасалась к чему-то далёкому.

— И вот я захожу в квартиру. Тихо снимаю туфли. Иду по коридору, вижу свет из-под двери кухни. Тонкой полоской, такой узкой, но тёплой. Оказывается, дочь не спала. Сидела за столом под настольной лампой и рисовала. В пижаме с динозаврами — она их обожала, особенно одного, с длинной шеей, которого сама почему-то называла «Господин Брокколи». Волосы растрёпаны, на щеке след от фломастера. Творила сосредоточенно, высунув кончик языка. Она всегда так делала, когда что-то требовало всей серьёзности.

Киран слушал, не шевелясь. Даже свеча, казалось, горела тише.

— Я спросила: «Элла, почему ты не спишь?» А она приподняла голову и сказала совершенно спокойно, с той своей взрослой обстоятельностью, которая время от времени появлялась в ней и пугала меня больше любых симптомов: «Мама, я жду тебя. Я хотела закончить до того, как ты придёшь». И показывает мне лист бумаги. А там… — Астра сглотнула. — А там она нарисовала нашу квартиру. Вид сверху, как на плане. Кухня, коридор, моя комната, её комната. И в каждом помещении — фигурка. В кухне — она сама. В коридоре — я, только что вошедшая, ещё в пальто. А в моей комнате, на кровати, — ещё одна я, только спящая. И стрелочка с пунктиром от двери к кровати, а ниже подпись, сделанная детским почерком, с ошибками: «Маршрут мамы: дверь — кухня — обнять Эллу — спать».

Астра, отвернувшись, замолчала. Киран не перебивал.

— А я стояла и смотрела на этот рисунок. И понимала две вещи одновременно. Первая — она уже знала. Не диагноз, нет. Но она видела, может быть, интуитивно, что со мной что-то не так. Что я прихожу домой опустошённая и плохо сплю. Сижу на кухне в три часа ночи и смотрю в одну точку. Дети всегда чувствуют. И вторая вещь: она не боялась. Элла не плакала, не капризничала. Она составила мне маршрут. Потому что решила, что раз мама не справляется, значит ей тяжело и нужно чем-то помочь. Семь лет. А она уже пыталась позаботиться обо мне.

Голос Астры дрогнул, но не сорвался — он натянулся, как струна, готовящаяся лопнуть от слишком резкого прикосновения.

— Я села рядом с ней. Обняла. Она пахла детским шампунем, сладостями и фломастерами. И я подумала: вот это я должна сохранить. Вот этот запах. Этот рисунок. Это «мама, я жду тебя». Я надеялась: если перенесу её в «Хризолит», она будет жить. Может, не так, как раньше. Может не в привычном теле. Но вот этот рисунок, вечер, запах — всё это будет где-то там, куда я смогу прийти. И она просто по-детски, как обычно, скажет: «Мама, я жду тебя».

Астра подняла руку и коснулась шрама на запястье, как прикасаются к старой фотографии.

— А следом я подумала: вдруг не получится? Вдруг Машина возьмёт её память и сделает из неё что-то другое, превратит в то, что будет выглядеть как Элла, говорить как она, но не будет ей? Понимаешь, я ведь нейрохирург и знаю, как устроен мозг. Сознание — это не файл, который можно скопировать и вставить. Это процесс. Поток. И если его прервать в неправильном месте…

Она не закончила фразу. Да этого и не нужно было. Киран и так всё понял.

— Я сомневалась, — сказала Астра очень тихо, — до самой последней секунды, пока крышка капсулы трансфера не закрылась, я всё ещё колебалась. Права ли я? Не отнимаю ли у неё ту толику жизни, что оставалась? Её собственную, человеческую… И всё равно я сделала это. Потому что смотреть, как болезнь забирает её по кусочкам, было для меня невыносимо. Да, я сделала выбор за неё. Думала, что необходимо использовать малейший шанс. Но теперь я осознала каждой клеткой своего тела, что это было безумие. Моё безумие. Но я просто не могла поступить иначе.

Она замолчала. И в этом молчании Киран услышал то, чего Астра не сказала вслух: она до сих пор не знает, была ли тогда права или нет. Что два года, три месяца и одиннадцать дней она задаёт себе один и тот же вопрос. И не может найти на него ответа.

Пламя свечи дёрнулось, словно от сквозняка, хотя застывший воздух в комнате по-прежнему оставался неподвижным.

Киран не перебивал, ждал. Видел, как Астра сглотнула, как будто в горле у неё застрял не сухой комок, а целая жизнь.

Молчание затянулось, но он не торопил собеседницу. Он сам прошёл через это состояние и знал, каково это — когда слова замерли на губах, но не хватает сил их произнести. Когда память о любимом человеке настолько огромна, что не помещается ни в одно предложение, и ты осознанно избегаешь разговоров на эти темы. Потому что где-то внутри, в душе, смертельной хваткой сковывал страх: если сказать это вслух окружающим людям, поговорить об этом, то обратной дороги уже никогда не будет. И то, что можно было в подсознании считать дурным сном, станет окончательным, бесповоротным фактом. Безжалостным и неумолимым.

Свеча потрескивала. Где-то далеко, за кирпичными стенами, Система отсчитывала секунды и минуты цикла. Кажется, уже семьсот пятьдесят вторую. Киран пытался считать их вместе с сидевшей напротив него несчастной и опустошённой женщиной. Наверное, здесь и сейчас это было единственное, что они могли делать вместе, не говоря друг другу ни слова.

— Произошёл сбой? — тихо и осторожно прервал затянувшуюся паузу Киран.

— Всё рухнуло. Болезнь повредила её нейронную карту намного сильнее, чем показывали сканеры и диагностическое оборудование. При переносе сознание Эллы… фрагментировалось. Буквально рассыпалось. Машина не смогла собрать его обратно в единое целое. Дочь застряла в буфере — так же, как и я немного позже. Но в отличие от меня, Элла не сохранила личность. Её разум… разложился на мириады частиц, растворился во всём этом слое.

Астра подняла на Кирана глаза, и он увидел в них нечто, от чего перехватило дыхание — не боль, даже не горе, а страшную, выжженную пустоту, которая когда-то была заполнена любовью и теплом, но теперь на её месте зияла чёрная бездонная воронка.

— Пойми, я не могла оставить её здесь одну. Я пошла следом, нарушив протокол во второй раз, и запустила процедуру трансфера без надлежащей подготовки. Осознавала, что обрекаю себя, но мне было всё равно. Я думала, что найду Эллу здесь. Что смогу каким-то образом по крупицам собрать её заново.

— И ты… нашла?

Астра не ответила. Вместо этого она встала, подошла к стене и мягко, почти нежно прижала к ней ладонь. Под её пальцами проступили голубоватые символы. Они пульсировали, перетекая друг в друга, словно живые — тот самый код.

Киран подошёл к стене поближе. Код как будто жил под ладонью женщины, и архитектор внутри него теперь непроизвольно изучал символы с профессиональной точки зрения. Его внимание привлекла одна, незаметная с первого взгляда, деталь. В городе код лежал статичными рядами, напоминая прочную кирпичную кладку. Здесь же он выглядел так, словно дышал, плавно перетекая под пальцами Астры и пульсируя в ритме, который Киран уже знал: сердцебиение Системы, только пропущенное сквозь стену.

Он протянул руку. Коснулся символов рядом с ладонью Астры. Они были тёплыми — не жаром, а чем-то мягким и живым, как кожа спящего ребёнка. И в этом тепле Киран ощутил то, чего не чувствовал здесь раньше, — присутствие. Не Системы и её алгоритмов, а чего-то совсем другого. Того, кто когда-то был ребёнком — Элла. Словно каким-то необъяснимым образом через блуждающие знаки и символы он смог на мгновение прикоснуться к её детской руке. Ощущение пришло неожиданно, но ярко, как солнечный блик на воде.

— Это не просто код, — сказал он тихо, почти про себя. — Это… её память, встроенная прямо в структуру.

Астра впервые за всё время посмотрела на него с недоумением — не как на новичка, а как на человека, который разобрался в том, чего она никак не могла понять.

— Элла повсюду, — произнесла Астра глухо. — Она — часть этой сети. Её сознание распалось на миллионы фрагментов, и они встроились в архитектуру буфера. Иногда я вижу её в этих символах. Иногда — в движении теней. Бывает она говорит со мной голосами фантомов. Но это не она. Это… эхо. Отражение отражения. Я гоняюсь за ним два года, а оно всё время ускользает.

Киран почувствовал, как холод пробирается под кожу, глубже, к самым костям.

— И ты до сих пор…

— Да, искала, — перебила она. — И нашла.

Астра снова замолчала.

Долгую минуту царила тишина. Женщина стояла у стены, продолжая вглядываться в пульсацию символов, словно пыталась прочесть в них скрытое послание. Киран смотрел на неё и впервые осознал: вот что его ждёт. Месяцы, годы бесконечных циклов. Фантомы Ивы, которые будут возвращаться раз за разом, принимая всё более кошмарную форму. Голос, зовущий «папа», обречённый звучать в каждом шорохе и каждой секунде когнитивного шума. Медленное, неумолимое растворение собственного «я» в этой цифровой преисподней.

— Есть и другие, — сказала Астра, возвращаясь к ящику. — За два года я нашла семерых. Мы держимся вместе. Точнее, держались — двоих уже нет.

Пальцы Кирана непроизвольно впились в край ящика — так хватаются за стол, услышав о смертельном диагнозе близкого человека. Он случайно загнал занозу и отчётливо ощутил её подушечкой указательного пальца, но руку не убрал. В этот момент ему даже приносила лёгкое облегчение эта слабая, собственная боль.

— Их нет? Куда они делись? Отсюда есть выход?

Она покачала головой:

— Ушли — значит, угасли. Перестали реагировать на внешние стимулы, замкнулись в себе и в каком-то смысле перестали существовать как личности. Машина, наверное, переформатировала их во что-то другое. В часть ландшафта, в бутафорию, во что угодно. Посмотри вокруг — может быть, мы прямо сейчас сидим на том, что когда-то было человеком.

Киран слушал и не мог заставить себя не думать о том, что значит «перестали существовать как личности». Не умерли — здесь не умирают в привычном смысле. Не исчезли — здесь никто и ничто не пропадает бесследно. Просто… перестали быть собой. Растворились. Как сахар в воде или звук в пустой комнате.

Он вспомнил безликого манекена-голема на скамейке в сквере. Болванку без единой человеческой черты. А если это не манекен? Может, это один из тех, кто угас? Возможно, Система не удаляет их бесследно, а перерабатывает во что-то иное? Превращает в фон, декорацию или бездушных статистов, которые сидят на улицах, бродят словно призраки по городу.