Майор, я видела слишком много

Он поднялся. Брюки в пыли, куртка расстегнута, под мышкой папка, на папке печать отдела. Он подошел, положил блокнот на стол рядом с моими ключами и посмотрел мне в лицо так, как будто сверял фотографию с оригиналом.

— Вас зафиксировала камера у входа в двадцать три сорок, — сказал он. — С этим ключом. Ваша смена закончилась в восемнадцать.

— Я уходила, — сказала я. — Потом вернулась, потому что забыла в ящике блокнот.

— Блокнот лежал здесь, на столе, — он показал пальцем на желтое пятно от моей же кружки. — С ним работали, пока вас не было.

— Значит, с ним работал тот, кто вошел без меня.

Он помолчал, закрыл блокнот и убрал в папку. Я не успела возразить, что эта тетрадь моя личная и не является вещдоком, потому что он уже положил сверху свой лист с номером дела.

— Это изъятие, — сказал он.

— Я не отдавала.

— Волкова, вы сейчас в помещении, где, возможно, уничтожены доказательства. Любой предмет, к которому вы прикасаетесь, будет приобщен к делу.

— Вы описываете мою же тетрадь.

Я сняла с вешалки свою синюю куртку. На плече остался чужой волос, светлый, длинный, явно не мой. Я аккуратно сняла его, положила на стол рядом с ключами и накрыла своим чистым платком.

— Это зафиксировано, — сказала я. — И ваш блокнот, и мои ключи, и этот волос.

Он не стал спорить. Только вынул из кармана куртки телефон и включил запись.

— Лидия Андреевна, — сказал он, и это было первое его обращение ко мне по имени-отчеству, — с этого момента мы оба фиксируем каждый шаг.

У меня заныли лопатки от того, как ровно он это сказал. Он приехал в пять утра, открыл мой шкаф, забрал мой блокнот, повесил мою куртку на стул, чтобы камера сняла меня в чужом пальто, и теперь предлагал мне вместе фиксировать улики. Я стояла посреди своей же серверной, как гостья, которую пустили погреться.

Я посмотрела на красный огонек камеры и сказала:

— Артем Валерьевич, вы забрали мой блокнот из моего ящика дома. Это обыск с изъятием. Вы имели постановление?

Он не ответил сразу, и я поняла, что не имел. Он действовал по своей оперативной привычке, не успев оформить ничего, потому что боялся, что я уйду с этим блокнотом в другую сторону. Это был его первый настоящий промах, и он понял это раньше, чем я успела сформулировать.

— Нет, — сказал он наконец. — Постановления нет.

— Тогда верните.

— Не могу. Блокнот уже в деле.

— Тогда я напишу заявление в прокуратуру о незаконном изъятии, — сказала я. — Прямо сейчас. Здесь. В вашем присутствии.

Я вытащила из сумки чистый лист, достала свою авторучку и начала писать. Он стоял рядом и смотрел, как я вывожу дату, номер статьи и обстоятельства. Когда я дописала до его фамилии, он положил руку мне на локоть.

— Лидия Андреевна, — сказал он тише. — Это не поможет делу.

— Это поможет мне, — ответила я и не убрала руку.

Он убрал свою. Я сложила заявление, подписала, отдала ему копию через стол, а оригинал убрала в сумку. На столе остались лежать мои ключи, чужой волос под платком и его папка с моим блокнотом. Я развернулась, вышла из серверной и пошла к лифту. У двери обернулась.

— Артем Валерьевич, — сказала я. — Ключ от серверной останется у меня. Если вам нужен вход, вы приходите со мной.

Он не стал спорить. Я вышла, и в коридоре пахло остывшим кофе и чужой бумагой. У лифта я посмотрела на часы. Без пяти восемь. Через пять минут у моего кабинета будет стоять человек с удостоверением, и я встречу его там, а не здесь, потому что отныне я открываю свои двери сама.

У лифта я перевела дыхание и достала телефон. Связь ловила плохо, экран мигнул два раза, прежде чем высветился номер Нины Ермаковой. Я набрала ее, потому что мне нужен был не совет, а живой человек, который не начнет сразу учить меня жить. Трубку сняли после третьего гудка.

— Нина Сергеевна, — сказала я. — Это Волкова. Меня переводят в общежитие на Лиговском, шестьдесят два. Мне сказали, что вы там на этаже дежурите. Если можно, я заеду к вам до того, как приедет охрана.

— Заезжай, — ответила она коротко. — Третий этаж, комната в конце коридора. Чай у меня есть. У тебя, я знаю, нет.

Я спрятала телефон и пошла к выходу. У проходной охранник посмотрел на мой пропуск так, словно впервые его видел, но приложил к турникету и кивнул. На улице пахло мокрым асфальтом и бензином. Я поймала такси, назвала адрес общежития и попросила ехать через Лесной проспект, потому что оттуда ближе к управлению, где мне должны были выписать постановление о защите свидетеля. Без постановления меня не имели права держать под охраной, а без охраны меня не пустят в мою же квартиру. Это была юридическая ловушка, и я должна была выйти из нее с бумагой в руках, а не с обещанием по телефону.

В такси я раскрыла сумку и пересчитала то, что у меня осталось. Калькулятор, две тетради в клетку, авторучка, зарядка для телефона, чистый бланк заявления, кошелек, ключи. Я положила ключи на колено и посмотрела на бирку с моей фамилией. Ее никто не подделает, потому что почерк мой, и это единственный документ, который у меня сейчас не отберут. Я убрала ключи в карман и стала писать список вопросов на листке, вырванном из тетради. Первый пункт: кто дал копию ключа от серверной. Второй: на каком основании изъяли блокнот без постановления. Третий: кто забрал сервер и когда именно. Четвертый я подчеркнула дважды: потребовать постановление о защите свидетеля в письменной форме с номером и подписью прокурора.

Такси остановилось у серого четырехэтажного дома с облупившейся штукатуркой. У подъезда сидел на табурете Сергей Лыков, дворник-вахтер, и чинил сломанную ручку метлы. Он поднял голову, посмотрел на меня, кивнул и открыл дверь своим ключом, потому что магнитный замок опять заедал.

— Лидия Андреевна, — сказал он негромко. — Вас ждут. Пропуск я оформлю.

— Сергей Иванович, — ответила я. — Пропуск только после постановления. Без бумаги я к вам не поднимаюсь.

Он посмотрел на меня внимательно, отложил ручку и сказал:

— Справедливо. Я подожду.

Я поднялась на третий этаж, нашла комнату Нины Ермаковой и постучала. Она открыла сразу, как будто стояла за дверью. Маленькая, сухая, с коротко стриженными волосами и в очках на шнурке. На кухне у нее уже стоял чайник и две чашки.

— Садись, — сказала она. — Сначала чай, потом разговоры.

— Сначала разговоры, — возразила я и села на край табуретки. — Мне нужно, чтобы вы подтвердили время моего приезда в журнале посещений. Сейчас. До того, как приедет охрана.

Она посмотрела на меня поверх очков, сняла их и сказала:

— У меня журнал внизу, у Сергея Ивановича. Я сейчас спущусь и запишу. Ты посиди.

— Я пойду с вами, — сказала я. — Я не хочу, чтобы между моим приездом и записью в журнале была хоть минута.

Нина Сергеевна усмехнулась, накинула куртку и мы вышли. Внизу Сергей Иванович уже достал толстую тетрадь в клеенчатом переплете и положил на стол. Я продиктовала ему время, дату, свою фамилию. Он записал, показал мне страницу, я проверила и расписалась под записью. Чай подождет, а бумага нет.

Вернувшись к Нине, я наконец села и взяла чашку. Чай был горький, без сахара, пах смородиновым листом. Она села напротив, сложила руки и ждала.

— Мне нужно, — сказала я, — чтобы вы были рядом, когда приедет Зорин с постановлением. Я хочу видеть, как он его вручает мне лично, а не оставляет на вахте.

— Будет тебе вручение, — ответила она. — Я свидетель. Он мне тоже не нравится, но работа у него такая, не моя и не твоя.

За окном хлопнула дверь машины. Я посмотрела на часы и допила чай. Зорин пришел вовремя, потому что пунктуальность у него была единственная вежливость, которую он не забывал. Я встала, одернула жакет и вышла в коридор. У двери стоял он, в куртке, с папкой в руке, и за ним Тимур Горелов, стажер, с кожаной сумкой для документов.

— Лидия Андреевна, — сказал Зорин. — Постановление о защите свидетеля. Номер, дата, подпись прокурора. Вам лично.

Я взяла папку, открыла, прочитала каждый пункт, проверила номер, сверила фамилию прокурора с памятью и закрыла. Потом посмотрела на Тимура.

— Протокол вручения, — сказала я. — Два экземпляра, подпись понятых. Понятой — Нина Сергеевна Ермакова.

Тимур посмотрел на Зорина, тот кивнул, и стажер полез в сумку за чистым бланком. Нина Сергеевна уже стояла рядом, в очках, с авторучкой наготове. Я расписалась, поставила время, передала ей второй экземпляр и только тогда сказала:

— Теперь я готова занять комнату.

Комната оказалась меньше, чем я думала. Кровать у стены, тумбочка с треснутым углом, стул, стол, за которым с трудом развернулась бы тетрадь в клетку. На столе уже лежал лист бумаги, отпечатанный на старом принтере: «Жильцам запрещается хранить в комнате легковоспламеняющиеся жидкости и проводить ремонт без согласования с комендантом». Я положила поверх листка свой блокнот, достала калькулятор и села.

— Зорин, — сказала я, не поднимая головы. — У вас есть ключ от этой комнаты?

— Есть, — ответил он тихо. — Дубликат у дежурного.

Я подняла глаза. Он стоял в дверях, не входил. Нина Сергеевна осталась в коридоре, не выглядывала, но я слышала, как она покашливает. У Зорина в руках была только папка с постановлением. Никаких пакетов, ни сумок, ни удостоверения на виду. На поясе, под курткой, висела связка ключей на служебном шнурке, и я узнала среди них узкую пластинку от серверной — ту самую, которую сегодня утром забрала у него сама.

— Вы не отдали ключ дежурному, — сказала я. — Зачем он вам в этой комнате?

— Привычка, — ответил он. — Мне так спокойнее.

— Положите на тумбочку, — сказала я. — Ключ от моей комнаты должен лежать у меня в комнате, а не у вас на поясе. Иначе это не охрана, это контроль.

Он посмотрел на меня, на ключ, на тумбочку. Молча снял связку, вытащил пластинку серверной и положил на тумбочку. Связка остальных ключей вернулась на пояс. Я передвинула тумбочку к себе, прижала коленом, забрала ключ и спрятала во внутренний карман жакета. Он выдохнул, и в этом выдохе мне послышалось что-то вроде «ладно».

— Садитесь, — сказала я. — Раз уж вы здесь.

Стул был один. Он остался стоять. Я сняла жакет, повесила на спинку стула, достала из сумки вторую тетрадь, ручку и положила перед ним на стол лист блокнота. Мне нужно было, чтобы он видел, как я работаю, иначе мы опять начнем с «вы скрыли», «вы обязаны», «вы передали».

— Сядьте на кровать, — сказала я. — Мне так удобнее объяснять.

Он сел на край кровати, не снимая куртки. Между нами было расстояние вытянутой руки. Я чувствовала, как от него пахнет бумагой и мокрой шерстью — он успел пройти через двор под дождем, пока я поднималась по лестнице. Я открыла банковские выписки, которые успела скопировать с рабочего ящика до обыска, и разложила на столе.

— Смотрите, — сказала я. — Здесь квартал, который сервер не сохранил. Я помню его по актам сверки и по выпискам, которые видела ночью. Сейчас я восстановлю его по памяти, и мы вместе проверим каждую строку. Если я ошибусь, вы это поймаете. Если я что-то утаю, вы это увидите. Но для этого мне нужно, чтобы вы смотрели мне в руки, а не в мою сумку.

Он кивнул. Я начала писать: даты, номера счетов, контрагенты, суммы. Почерк у меня мелкий, цифры стоят ровными столбцами, и через пятнадцать минут стол стал похож на маленькую шахматную доску. Зорин сидел неподвижно, иногда наклонял голову и повторял вслух номер счета, сверяя его со своим блокнотом. Ни разу не сказал «вы уверены». Это раздражало и одновременно было честнее, чем я ожидала.

На двадцать третьей строке я остановилась и подчеркнула красным.

— Видите? — спросила я.

— Вижу, — ответил он. — Этот перевод уходит на счет, который зарегистрирован на Паршина.

— Нет, — сказала я. — Этот счет зарегистрирован на физическое лицо по договору дарения. Фамилия другая. Но бенефициар по последним четырем операциям — один и тот же IP-адрес кабинета, из которого ушли документы. Я знаю этот кабинет. Я там работала три года назад.

Он промолчал. Я видела, как он сжал пальцы на колене и медленно разжал. Он хотел спросить, кто этот человек, и не спросил, потому что уже знал ответ. Я тоже не стала называть имя вслух. В комнате стало тесно, как бывает тесно в приемной у прокурора, когда обе стороны понимают, что следующая фраза изменит все.

— Я допрошу его официально, — сказал он наконец. — Завтра.

— Нет, — сказала я. — Я сама. После допроса вы получите протокол, я получу повестку, и мы будем играть по правилам. Пока вы не допросили его, я не могу быть уверена, что он не узнает о нашей схеме через вас. Если у вас есть утечка — а она у вас есть, майор, иначе сервер не вывезли бы в ту же ночь, — то мой бывший муж узнает о моем восстановлении первым.

— Это ваш бывший муж, — сказал он осторожно, не отводя глаз.

— Да, — сказала я. — Поэтому я не хочу, чтобы его имя впервые прозвучало в вашем кабинете.

Он откинулся на кровать и закрыл глаза. Это выглядело не как слабость, а как человек, которому впервые за долгое время дали право сидеть и не командовать. Я подвинула лист блокнота, дописала строку и подчеркнула его имя в списке вопросов. Между нами легла тень от тумбочки, узкая и косая. На тумбочке больше не было ключа. Я чувствовала его через карман, маленький и тяжелый, как таблетка, которую нельзя забыть проглотить.

— Чай, — сказала я. — У вас в куртке термос или мне опять придется идти к Нине Сергеевне?

— У меня есть термос, — ответил он не открывая глаз. — В машине. Мне сейчас не до чая.

— Тогда я сварю, — сказала я. — Когда вы перестанете притворяться, что я вам не доверяю. Это может быть не сегодня.

Он открыл глаза и впервые посмотрел на меня так, как будто я имела право решать, когда ему сесть, когда говорить, а когда идти за термосом. Я отвернулась и продолжила писать. Тетрадь пахла бумагой и моими духами, и я поняла, что это первый вечер за две недели, когда я не одна в чужой комнате, и что именно сейчас мне труднее всего.

Рука устала раньше, чем цифры кончились. Я выпрямила пальцы, положила ручку и посмотрела на стол. Четыре листа мелкого почерка, двадцать девять строк, семь подчеркнутых красным. Зорин сидел на краю кровати, не двигаясь, и я впервые подумала, что он действительно меня слушал, а не ждал момента, чтобы перехватить инициативу. Это раздражало сильнее, чем если бы он спорил.

Я встала, прошла к окну и открыла форточку. Двор пах мокрым асфальтом и сигаретным дымом от курилки вахтера. Сергей Лыков стоял у входа, и я помахала ему рукой. Он кивнул и не ответил — для него это было знаком, что в комнате все в порядке.

— Зорин, — сказала я, не оборачиваясь. — У вас есть копия выписки по счету Хвостова?

— Есть. В деле. Принести завтра.

— Принесите сейчас. В машине.

— В машине, — повторил он, и я услышала, как он встает.

Шаги в коридоре были тяжелыми, но не злыми. Нина Сергеевна выглянула из своей двери, посмотрела ему вслед и закрыла дверь плотнее. Я подошла к столу, собрала листы, перевернула их обратной стороной и положила сверху блокнот. На тумбочке ничего не было. Ключ лежал у меня во внутреннем кармане жакета, и я чувствовала его ребром каждый раз, когда поворачивалась.

Он вернулся через восемь минут. В руках у него была тонкая папка и пластиковый стаканчик с горячим чаем, который явно шел не от термоса. Он поставил стаканчик на стол рядом с моими листами и сел обратно на кровать, на то же место.

— Где вы его взяли? — спросила я.

— У Нины Сергеевны.

— У нее нет чая в это время.

— Теперь есть.

Я посмотрела на стаканчик. Бумажный, с логотипом столовой через дорогу. Не из автомата. Значит, он вышел на улицу, прошел через двор, дошел до перехода и вернулся. Я подняла стаканчик и сделала один глоток. Чай был слишком крепкий и сладкий, и я поняла, что он запомнил, как я пью. Это было хуже, чем если бы он не запомнил.

— Дальше, — сказала я. — Смотрите тридцатую строку. Это платеж, который ушел через счет, зарегистрированный на физическое лицо. Бенефициар по IP — кабинет 412 в здании холдинга. В этом кабинете сидит мой бывший муж. Он там уже три года.

Зорин молчал. Я видела, как он вынул из папки выписку и положил рядом с моим листом. Цифры совпали до копейки. Я кивнула.

— Значит, — сказал он, — мы имеем его IP и его кабинет. Этого мало для допроса, но достаточно для запроса в банк.

— Запрос подавайте через прокурора, — сказала я. — Не через отдел. Я вам это говорю один раз. Если в отделе есть человек, который слышит ваши шаги раньше, чем вы успеваете их сделать, то запрос через отдел уйдет моему мужу в течение часа.

— Вы понимаете, что это обвинение в адрес моих людей.

— Я понимаю, что это констатация факта. Сервер вывезли в ту же ночь, когда я его нашла. Охрана утверждает, что видела меня. Ключ-карта зарегистрирована на мою смену. В отделе об этом знали до того, как вы пришли ко мне в кабинет. Это не случайность, майор. Это маршрут.

Он встал, прошел к двери и закрыл ее. Я услышала, как он провернул замок. Потом вернулся к кровати и сел не на край, а ближе к середине. Между нами стало меньше расстояния.

— Лидия Андреевна, — сказал он впервые за вечер по имени-отчеству. — Я завтра вызываю вашего мужа на допрос. Я подаю запрос через прокурора. Я не передаю это никому из отдела до утра. Если вы правы, мы получим подтверждение через банк. Если вы ошибаетесь, вы извинитесь перед Тимуром лично.

— Хорошо, — сказала я.

— Что «хорошо»?

— Я извинюсь. Если ошибусь.

Он кивнул. Я дописала в тетради последнюю строку, поставила точку и закрыла блокнот. За окном перестал идти дождь, и двор стал блестеть под фонарем. Сергей Лыков закрыл курилку и ушел к себе в бытовку. Нина Сергеевна погасила свет в своей комнате.

— Идите, — сказала я. — Утром увидимся.

Он встал, взял папку, посмотрел на стаканчик и не взял его. У двери обернулся.

— Чай, — сказал он, — был не для меня.

Я не ответила. Он вышел. Я заперла замок, сняла жакет и повесила его на стул. Ключ переложила из кармана в ладонь и долго держала, пока он не нагрелся. Потом положила его под подушку и легла, не снимая туфель. Через стену было слышно, как Зорин спускается по лестнице. Каждая ступенька звучала отдельно, и я считала их до первой двери.