Майор, я видела слишком много

— Скажи ей, что я в шоке. Что я почти готова подписать что угодно, лишь бы меня оставили в покое.

— Зачем?

— Затем, что она будет ждать, что я сломаюсь. И в этот момент я выйду из общежития с тетрадью и пойду в прокуратуру сама.

Ольга чуть улыбнулась краем рта.

— Ты стала другой.

— Я всегда была такой. Просто раньше у меня не было причин так себя вести.

Она ушла, и я осталась стоять у стола, глядя на свои тетради. Духи лилии и горечи еще держались в комнате, и я открыла окно, чтобы выгнать их наружу. Холодный воздух с улицы обжег лицо. Где-то внизу, у подъезда, стояла машина, и я знала, что кто-то в ней ждал, когда я выйду.

Нина Ермакова заглянула в комнату, увидела открытое окно и сказала тихо:

— Лидия Сергеевна, там опять стоит черная машина. Уже полчаса.

— Пусть стоит.

— Вызвать Зорина?

— Пока не надо. Я хочу, чтобы они думали, что я одна.

Нина посмотрела на меня внимательно, кивнула и закрыла дверь. Я села за стол, открыла новую тетрадь и написала на чистой странице: «Допрос. 412. Бывший. Ответ заранее». И подчеркнула дважды.

Я обвела строку еще раз, на этот раз красной ручкой. Красный должен был напоминать мне, что это не план работы, а красная черта, которую нельзя переступить.

За окном по-прежнему стояла черная машина, и я знала, что тот, кто в ней сидит, ждет не моего выхода. Он ждет, что я позвоню кому-нибудь и попрошу о помощи. Я не позвоню. Я выйду сама.

Я встала из-за стола, прошла в ванную, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Тридцать три года, темные круги под глазами, волосы собраны в хвост, на виске маленькая царапина от вчерашнего падения сумочки. Ничего героического. Ничего, что делало бы меня жертвой или героиней. Просто женщина, которая считает цифры и не любит, когда ей врут.

Я вернулась к столу и достала из нижнего ящика копию банковской выписки, которую мне привез Тимур Горелов утром под подпись. Сорок две строки. Я разложила их веером и начала сверять с записями в тетради. На двадцать третьей строке стоял тот самый платеж, через счет физлица, с указанием IP кабинета 412. Я обвела его красным и написала сбоку: «Допрос. Бенефициар. Кабинет 412.»

Это было мое главное оружие и моя главная слабость одновременно. Если я скажу на допросе все, как есть, меня спросят, почему я молчала почти сутки. Если я промолчу, меня спросят, что я скрываю. И в обоих случаях первое, что сделает следователь, это посмотрит в сторону моего бывшего мужа.

Я достала из ящика блокнот с адресами. Адвокат Ольга Минц была первой в списке. Я сняла трубку служебного телефона и набрала ее номер. Три гудка, потом щелчок автоответчика. Я положила трубку, не оставляя сообщения. Если Карташова действительно вышла на Ольгу, любой мой звонок будет зафиксирован. Я не хотела давать им лишний повод думать, что мы с адвокатом действуем заодно.

В дверь постучали. Я вздрогнула, потом заставила себя дышать ровно.

— Открыто.

Это была Нина Ермакова. В руках она держала кружку, от которой поднимался пар.

— Лидия Сергеевна, я вам чай принесла. С мятой, как вы любите.

— Спасибо, Нина. Поставьте на стол.

Она поставила кружку и осталась стоять у двери.

— Машина не уехала.

— Знаю.

— Может, все-таки позвонить майору?

— Нет. Пока нет. Пусть думают, что я одна.

Нина посмотрела на меня внимательно, потом кивнула.

— Лидия Сергеевна, я тридцать лет на дежурстве отработала. Я знаю, когда человек боится, а когда готовится. Вы сейчас готовитесь. Я вам мешать не буду. Если что, я в своей комнате.

Она ушла. Я взяла кружку, отпила глоток. Чай был горячий, мятный, немного горький. Я любила такой.

Я открыла новую тетрадь. Не ту, которую Зорин изъял вчера, а совсем другую, купленную сегодня утром в хозяйственном на первом этаже. В ней я начала писать заново. Не схему платежей, а свои вопросы. Простые, короткие, по существу.

«Кто имел доступ к моей ключ-карте в ночь с понедельника на вторник? Кто мог снять копию? Почему охранник опознал меня по синей куртке, если на камере серая?» Последний пункт я подчеркнула дважды. Потом добавила четвертый: «Купить нормальный чай». Если уж спасать собственное дело, то хотя бы не на этой бурде из столовой.

Я писала минут двадцать, и за это время в комнате стало совсем тихо. Только за стеной Нина переставляла посуду в шкафу, да в коридоре кто-то прошел, шаркая тапочками. Потом шаги замерли у моей двери, и я услышала, как в замок вставили ключ.

Дверь открылась. На пороге стоял Артем Зорин, в расстегнутой куртке, без папки, без удостоверения. Он посмотрел на меня, потом на открытое окно, потом на черную машину внизу.

— Почему не позвонили?

— Потому что хотела посмотреть, что они будут делать.

Он вошел, закрыл за собой дверь и встал у стола, не садясь.

— Они уехали, как только я вошел в подъезд.

— Значит, они ждали именно меня одну.

Мы смотрели друг на друга. Он был бледнее обычного, и я впервые заметила, как у него напряжена челюсть.

— Садитесь. Чай будете?

— Буду.

Он сел напротив, и я налила ему чай в чистую кружку, которую принесла Нина вместе со своей. Он взял кружку, отпил глоток и посмотрел на мою тетрадь через стол.

— Что это?

— Вопросы, которые я буду задавать завтра на допросе.

— Можно посмотреть?

Я подвинула тетрадь к нему по столу. Он читал медленно, водя пальцем по строчкам. На третьем пункте его палец задержался.

— Синяя куртка. Откуда вы знаете, что на камере была серая?

— Потому что в ту ночь я ушла в черном пальто. А серое носила Раиса Карташова.

Он поднял на меня глаза.

— Вы уверены?

— Уверена.

Он допил чай, поставил кружку на стол и сказал тихо:

— Лидия Сергеевна, завтра на допросе я буду сидеть напротив вас. И я буду обязан спросить про вашего бывшего мужа. Я хочу, чтобы вы знали: я спрошу это не потому, что мне приказано. А потому что мне нужно понять, почему эта строка в схеме ведет именно в его кабинет.

— Спрашивайте. Я отвечу. Но сначала я хочу, чтобы вы ответили мне на один вопрос.

— Какой?

— Почему вы пришли без удостоверения?

Он посмотрел на меня долго, потом отвел взгляд.

— Потому что сегодня я пришел не как майор.

Я держала его взгляд и ждала продолжения. Он не торопился. Чай в его кружке остывал, на поверхности собиралась тонкая пленка, и я видела, как он борется с собой — не со мной, с собой.

— Зорин, я задала вопрос. Отвечайте.

Он поставил кружку на стол. Медленно, как будто она была тяжелее, чем выглядела.

— Потому что в этом деле я майор уже третий раз подряд облажался. Сначала забрал ваш блокнот без постановления. Потом держал вас в кабинете дольше, чем имел право. Потом приехал к вам в общежитие без протокола. Каждый раз я говорил себе, что это в интересах следствия. Сегодня я пришел и понял, что это в интересах меня.

Он впервые говорил так — без канцелярита, без оговорок. Я не знала, что с этим делать.

— Артем Андреевич, — сказала я, и он вздрогнул. Я впервые назвала его по имени-отчеству. — Я вам не верю. Я вам пока не верю. Но я согласна, чтобы вы сидели за этим столом.

Он кивнул. Один раз, коротко.

— Спасибо.

— Не за что. Теперь к делу.

Я открыла тетрадь на нужной странице и подвинула к нему.

— Двадцать третья строка. Платеж через счет физического лица. Бенефициар определяется по IP кабинета, в котором зарегистрирован вход. IP ведет в кабинет 412. Я проверила по локальной сети офиса — этот кабинет закреплен за Денисом Паршиным. Это мой бывший муж.

Он смотрел на строчку, не поднимая глаз.

— Вы уверены?

— Уверена. Я не путаю номер своего бывшего кабинета.

Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них было что-то похожее на усталость.

— Это меняет дело.

— Это меняет мою жизнь. У меня была квартира, работа, имя. Теперь у меня есть комната в общежитии, служебный ноутбук и строка в вашей схеме, которая ведет к человеку, с которым я прожила четыре года. Вы хотите сказать мне, что это только меняет дело?

Он не ответил. Я видела, как он сжал челюсть.

— Я не обвиняю вас. Я говорю вам, что вы должны понять. Для меня это не строка в схеме. Для меня это человек, который врал мне три года подряд. И теперь я сижу в чужой комнате и считаю его деньги.

В коридоре послышались шаги. Нина прошла мимо двери, задела тапочек о порог, чертыхнулась. Шаги удалились. Зорин проводил их взглядом и снова посмотрел на меня.

— Лидия Сергеевна, если вы хотите, я подам рапорт об отводе. Дело передадут другому следователю.

— Нет. Не подавайте.

— Почему?

— Потому что вы уже знаете про двадцать третью строку. Другой следователь узнает завтра утром и начнет с чистого листа. А у меня нет чистого листа. У меня есть вы.

Он откинулся на спинку стула. Я впервые видела его таким — без пиджака, без галстука, с расстегнутым воротом, усталым и настоящим.

— Тогда я остаюсь.

— Тогда работаем.

Я достала из ящика банковские выписки, разложила их веером между нами. Он наклонился над столом, и я почувствовала запах — не одеколон, не табак, просто холодный воздух с улицы и бумагу.

— Двенадцатая строка. Смотрите.

— Вижу. Платеж прошел через ту же обналичку.

— Через ту же. Это значит, схема не разовая. У них был канал минимум полгода.

Он поднял на меня глаза. В них впервые за вечер появилось что-то похожее на интерес.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я работаю с цифрами четырнадцать лет. И потому что я ваш свидетель, а не подозреваемая. Начните наконец видеть разницу.

Он опустил глаза. Потом кивнул.

— Я постараюсь.

Я достала из ящика счет за комнату, положила его рядом с тетрадью и достала калькулятор. Цифры не успокаивали, зато не требовали верить. В графе «дополнительные расходы» стояла сумма, которую с меня удержали за буфетную службу, хотя я ни разу не брала ключ от кухни и не пользовалась общей плитой. Я подчеркнула строку и написала заявление на перерасчет.

Зорин сидел напротив, снова в пиджаке, будто наша вечерняя откровенность не имела к утру никакого отношения. Он застегнул папку с копиями выписок и спросил:

— Зачем вам это?

— Потому что меня заставляют платить за право жить в комнате, которую я не выбирала. Я не собираюсь подписывать каждую бумагу, не глядя.

— Это не имеет отношения к делу.

— Имеет. Если из отдела утекает каждое решение, я буду знать, какие бумаги можно оставлять на столе.

Он посмотрел на заявление, потом на меня:

— Вы считаете, что вас обвиняют?

— Нет. Я считаю, что меня проверяют на прочность. Вчера забрали блокнот, сегодня заставили подписать заявление о защите, завтра вы будете объяснять, почему я не могу уйти дальше квартала. Разница небольшая.

Я поднялась и понесла заявление к двери. Ключ от комнаты, который теперь был у меня, ударился о косяк. Зорин не предложил отнести бумаги. Это был его странный способ уважать мою самостоятельность: не помогать там, где я могла справиться сама.

В коридоре пахло сырой штукатуркой и кофе из общей кухни. За стеной кто-то включил воду, затем раздался приглушенный стук посуды. Я прошла к комнате дежурной, но не успела постучать: дверь открылась, и Нина Ермакова выглянула в щелку.

— Опять бумаги?

— На перерасчет.

— А у тебя арифметика правильная?

— Проверьте.

Нина взяла лист, водрузила на нос очки, которых я раньше не видела, и пробежала глазами цифры.

— Тут не только буфетная служба. За охрану отдельной строкой, за пользование служебным ноутбуком, за доступ к информации. Кто составлял?

— Постановление.

— Вот и иди к тому, кто составлял. Я понятая, а не кассир.

Я вернулась в комнату. Зорин ждал у стола.

— Нина отказалась подписывать.

— Она не обязана.

— Я тоже не обязана платить за то, чего мне не объяснили.

Он достал телефон, но я остановила его:

— Не звоните в отдел.

— Почему?

— Потому что там уже знают про двадцать третью строку. Я хочу сначала понять, кто и за что мне выставил счет.

На его лице мелькнуло раздражение, но он убрал телефон.

— Хорошо. Говорите здесь.

Я положила перед ним квитанцию и постановление.

— Вот сумма за комнату. Вот сумма за охрану. А вот мой пропуск. Там указан радиус в один квартал, но в постановлении нет запрета на выход. Значит, мне либо неверно объяснили правила, либо меня ограничивают без достаточного основания.

Зорин взял оба документа. Его взгляд двигался медленно, строка за строкой, и мне вдруг стало неловко оттого, что я так внимательно слежу за его руками. Он был единственным человеком в отделе, кто не смотрел на меня как на источник будущих показаний.

— Здесь действительно нет запрета, — сказал он. — Есть рекомендация.

— Рекомендация не равна ограничению.

— Согласен.

— Тогда я иду в прокуратуру.

Он поднял голову:

— Куда?

— Писать заявление. Мне нужен защитник, который будет проверять не только действия следствия, но и счета, документы и мою репутацию. Я больше не могу быть одновременно свидетелем, бухгалтером и человеком, который сам себя защищает.

Я набрала Ольгу Минц. Она ответила после второго гудка, голосом сухим и деловым:

— Я слушаю.

— Мне нужен адвокат по этому делу.

— У тебя уже есть Зорин.

— Зорин — следователь. Он не мой адвокат.

В комнате стало тихо. Зорин не шевелился, но я видела, как напряглась его челюсть.

— Тогда пришли постановление, квитанцию и список всех документов, которые у тебя изъяли, — сказала Ольга. — Без оригиналов. И не передавай ничего через отдел.

— Почему?

— Потому что если утечка там, я не хочу, чтобы мое имя появилось в их журнале раньше твоего заявления.

Я записала ее требования в тетрадь. Зорин встал и подошел к окну. За стеклом висел серый питерский день, редкие машины проезжали по мокрой дороге, фары отражались в асфальте.

— Вы ей доверяете? — спросил он.

— Я ей плачу.

— Это не ответ.

— Это ответ. Мне больше не нужны обещания. Нужны люди, которые отвечают за свои действия.

Он повернулся:

— Я отвечаю за свои.

— Тогда верните мне мой блокнот.

— Он в деле.

— По какому основанию?

Он не ответил сразу, и я поняла: блокнот оставался у него не потому, что так требовала буква закона, а потому, что он боялся его отпускать. Боялся, что я снова окажусь одна с платежами, записями и людьми, готовыми стереть меня вместе с уликами.

— Я не могу отдать его сейчас, — наконец сказал он. — Но могу выдать завтра копию каждой страницы под расписку.

— Опять копию.

— Оригинал приобщен к материалам. Я не имею права вернуть его по собственной воле.

— А изымать без постановления вы имели право?

— Нет.

Мы стояли теперь слишком близко к окну, между нами лежала раскрытая тетрадь с двадцать третьей строкой. Я увидела на его рубашке тонкую белую нитку, прилипшую к рукаву. Не знаю, откуда она взялась, но это была его неловкая, человеческая мелочь, и от нее стало только больнее.

— Хорошо. Копии под расписку. Заявление Ольге я отправлю сама.

— В общежитии нельзя пользоваться личной почтой.

— Я не собираюсь пользоваться почтой. Я отнесу документы лично.

— Вам запрещено покидать квартал.

— В постановлении этого нет.

Зорин шагнул ко мне, но остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Не делайте глупостей.

— Я иду к адвокату.

— Я отвезу вас.

— Нет.

— Это не предложение.

— Тогда это приказ?

— Это моя обязанность.

— Ваша обязанность — обеспечить мою безопасность. Не решать, куда мне ехать и с кем встречаться.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было то же, что вчера: он хотел защитить меня от мира, но не понимал, что часть этого мира — его собственные решения. Я взяла сумку, положила внутрь копии, постановление и квитанцию, затем вернулась к столу за тетрадью.

— Я иду одна. Вы можете ехать следом, если это предусмотрено режимом. Но не садитесь ко мне в машину.

Зорин кивнул, хотя лицо его стало жестким.

— В девять утра я буду у прокуратуры.

— В девять я буду у Ольги.

— После этого вы вернетесь?

— Если не найду причину остаться.

Я открыла дверь. Коридор был пуст, но с лестницы доносился знакомый скрип. Нина снова прошла мимо, задела тапочек о порог и сердито пробормотала что-то себе под нос. Я шагнула к выходу, чувствуя, как за спиной Зорин собирает бумаги. Он не окликнул меня. И от этого молчания мне стало ясно: наша новая близость не отменяла его контроль, а моя попытка вырваться не отменяла его тревогу.

У двери я остановилась и обернулась.

— Артем Андреевич.

— Да?

— Если я найду адвоката, это не значит, что я вам не доверяю.

— А что это значит?

— Что я больше не позволю вам быть единственным человеком, который решает, где заканчивается моя работа и начинается моя жизнь.

Он стоял у окна в сером пиджаке, с папкой под мышкой, и выглядел так, будто хотел сказать что-то важное, но снова выбрал формулировку:

— Я передам вам копии до девяти.

— Передадите.

Я вышла в коридор. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком, а в кармане у меня лежал ключ от комнаты, счет за нее и адрес адвоката, которому предстояло защищать не только мои показания, но и мое право не исчезнуть в чужом следствии.