Невеста для проклятого Императора
— Травница, что ли?
— Имени у неё нет, — отозвался седой. — Лесная. Из избушки этой. Сказывали, тут баба живёт, кореньями лечит. А может, и порчу наводит. Кто ж разберёт.
— Порча — от дьявола, — набожно произнёс третий — щуплый, с маленькими, близко посаженными глазками. Он всё время крестился, когда я на него смотрела. — На костёр её. Пока не напустила мор на деревни.
— Император рассудит, — отрезал рыжий. Он сунул книгу за пазуху. — Хотя я бы уже прихлопнул тебя, как муху, если бы не он. Пошли.
Второй раз за эту ночь меня выволокли из избушки. Теперь уже не бегом, не в панике — шагом. Связанную, конвоируемую со всех сторон.
Лес провожал меня шёпотом.
Я слышала его — отчётливо, хотя стражники, кажется, нет. Ветер играл в кронах, и в этом шуме было что-то осмысленное. Стволы скрипели, как старые суставы. Ветки хлестали по лицу, но не больно — будто прощаясь. Или подбадривая.
— Не шурши, — бросил рыжий, обернувшись. — Лес и так не наш.
— Лес ничей, — сказала я.
Я до сих пор не могла понять, откуда во мне эти слова. Почему я чувствую каждое дерево, каждый корень под ногами? Почему знаю, что под третьей сосной слева растёт мухомор, а за валуном — куст черники, хотя никогда не была в этом лесу? Воспоминания Вереи, той, что утонула, прорастали во мне, как трава сквозь асфальт.
Рыжий зыркнул, но ответить не успел. Мы вышли на дорогу, ведущую к замку.
***
Солнце к тому времени поднялось выше. Не знаю, сколько мы шли — час, два, три. В избушке была ночь, а теперь небо серело на востоке, потом порозовело, потом пожелтело. Но солнце не грело.
Оно висело в небе бледным, больным пятном — как глаз, который смотрит, но не видит. Лучи его не могли пробить туман. Он всё ещё стелился над чёрной гладью Лакримы, низкий, липкий, пахнущий торфом и гнилью.
Озеро тянулось справа от дороги на добрых полсотни шагов. Вода его была неподвижной, как застывшая смола. Ни волны, ни ряби. Казалось, озеро смотрит в самоё себя и не видит никого. Даже меня.
— Долго ещё? — спросила я.
Голос сел. Горло саднило после вчерашнего утопления.
— Молчи, — бросил рыжий, не оборачиваясь.
— Я не ведьма, — сказала я, обращаясь к молодому прыщавому. Он шёл справа и то и дело косился на меня — с ужасом и любопытством одновременно. — Я травница. Лечила ваших? Может, вашу мать от лихорадки? Или жену от бесплодия?
— У меня матери нет, — буркнул он и отвернулся.
— А у меня нет колдовства. Только коренья и цветы.
Он не ответил. Только ускорил шаг, и я едва поспевала за ним на своих новых, длинных ногах, путаясь в подоле платья.
***
Дорога свернула, и впереди показалась деревня.
Я увидела её сразу — но не всю, а по частям. Сначала запах: дым, навоз, кислая капуста. Потом звуки: собачий лай, петушиный крик, детский плач. Потом уже — низкие серые дома с соломенными крышами, покосившиеся заборы, колодец с журавлём. И церквушку с облупившимся куполом, на котором сидела ворона.
На крыльце церкви стоял поп в чёрной рясе. Я увидела его издалека, но даже на расстоянии почувствовала его взгляд — тяжёлый, недобрый, изучающий.
Возле колодца толпились мужики — человек пять, с бородами, в замасленных рубахах. Бабы с коромыслами замерли на полпути к воде. Дети, возившиеся в пыли у забора, вдруг притихли и уставились на меня круглыми глазами.
Увидев конвой, они замерли. Увидев меня — попятились.
— Ведьму ведут, — пронеслось шёпотом. Я расслышала этот шелест, хотя стояла далеко. — Свят-свят. Ишь, глазищи-то какие… янтарные. Тише вы. Наведёт порчу.
Я опустила голову. Не от стыда — от усталости. Такая тяжёлая, свинцовая усталость, когда не хочется ни доказывать, ни спорить, ни оправдываться.
Что я им сделала? Ничего. Никого не прокляла, никого не лечила в этом теле — только в прошлой жизни заваривала ромашку клиентам в своей московской «Зелёной аптеке». Но здесь, в этом мире, один взгляд из-под тёмных бровей казался колдовством. Чужое тело. Чужие глаза. Чужая судьба.
— Проходим, не задерживаемся, — скомандовал рыжий.
Мы прошли мимо колодца. Мужик, который только что набирал воду, выронил ведро. Оно с грохотом покатилось по земле, расплескав воду по камням. Никто не бросился его поднимать. Все смотрели на меня.
Я чувствовала их взгляды на своей спине — тяжёлые, липкие, полные первобытного страха. Так смотрят на чуму, на мор, на саму смерть. Они не видели во мне человека. Они видели угрозу.
— Не бойтесь, — сказала я тихо. — Я не сделаю вам ничего дурного.
Баба с младенцем на руках — молодая, бледная, с синими кругами под глазами — перекрестилась размашисто, торопливо и сплюнула через левое плечо. Трижды. Ребёнок, будто почувствовав материнский страх, заплакал — тонко, надрывно, на весь колодец.
— Молчи, — прошипел стражник, идущий справа. — Только хуже делаешь.
Я замолчала.
Мы прошли мимо церкви. Поп на крыльце не двинулся с места — стоял, скрестив руки на груди. Осенил себя широким крестом — так, что кисть мелькнула у самого плеча. Но не сказал ни слова. Только смотрел. Тяжело, с прищуром, как будто видел во мне что-то, чего не видели другие.
Я отвела взгляд.
***
За околицей дорога пошла в гору.
Деревня осталась позади, но её жители не расходились. Я обернулась — они всё стояли на краю, сбившись в кучу, как испуганные овцы. Смотрели вслед. Перешёптывались. Показывали пальцами.
Мне захотелось закричать: «Я такая же, как вы! У меня тоже есть душа, и я просто хочу домой!» Но домой — куда? В Москву, где на столе осталась недоеденная пицца и недопитый чай? Или в эту избушку, где пахло полынью и мятой?
Я ничего не знала.
— Прибавим шагу, — бросил рыжий.
Мы поднимались всё выше. Замок, который раньше, с берега озера, казался игрушечным, теперь нависал надо мной настоящей скалой. Серой, мрачной, с острыми шпилями, которые впивались в брюхо туч. Стены казались гладкими, но я заметила узкие бойницы — окна, из которых лучники могли расстрелять любого, кто подойдёт ближе чем на сотню шагов.
Ворота — дубовые, окованные железом — были приоткрыты. За ними угадывался внутренний двор, полный теней и голосов.
— Стой, — скомандовал рыжий у самых ворот. — Обыщем.
— Зачем? — спросила я. — У меня ничего нет. Книгу вы уже забрали.
— Сказано — обыщем, значит, обыщем.
Он запустил руку в мои волосы. Грубо. Дёрнул, проверяя, нет ли спрятанного кинжала за ухом. Я сжала челюсти, чтобы не вскрикнуть. Потом приказал поднять руки — обшарил бока, плечи, живот. Его пальцы были жёсткими, мозолистыми, и от них пахло потом и ржавчиной.
Я отвернулась, чтобы не видеть его лица. Смотрела на замковую стену, на камни, на чёрные пятна мха между ними.
— Чисто, — сказал он. — Пошли.
***
Мы вошли в ворота.
Внутренний двор оказался огромным — булыжным, вымощенным крупным, неровным камнем. В середине — колодец с каменным кольцом, рядом — коновязь, увешанная сбруей. Сновали слуги в серых плащах, тащили дрова, воду, какие-то тюки. Солдаты в чёрных доспехах стояли у каждой двери.
Запахи ударили в нос — лошадиного навоза, дыма, жареного мяса, сырого камня и чего-то кислого, похожего на прокисшее молоко. Я чуть не закашлялась.
— Куда её? — спросил молодой прыщавый.
— В северное крыло, — ответил рыжий. — К пустующим комнатам.
— Там же призраки…
— А ты боишься призраков? — усмехнулся рыжий. — Девка — нет, и ты не бойся.
Меня повели не в главный вход — с высокими дверями и каменными львами по бокам, а в низкую боковую дверь, обитую железом. Потом по узкой лестнице вверх — ступени были каменные, стёртые до блеска тысячами ног. Потом по коридору, где было темно и сыро, и с потолка капало.
Капало мерно, тоскливо, как счётчик Гейгера в старом фильме. Я сбилась со счёта поворотов — шестой, десятый, пятнадцатый. Стены сужались, потолок опускался. Воздух стал спёртым, пахло плесенью и мышами.
— Далеко ещё? — спросила я.
— Почти, — бросил кто-то.
Мы остановились у низкой двери — дубовой, окованной чёрным железом, с маленьким зарешеченным окошком на уровне глаз. Рыжий отворил её жестяным ключом, висевшим у него на поясе среди других таких же. Ключ заскрипел, замок щёлкнул — сухо, окончательно.
— Заходи.
Я шагнула внутрь.
Комната была маленькой. Шагов пять в длину, три в ширину. Каменные стены, пол из грубых досок. Кровать с соломенным тюфяком, накрытым серым одеялом, пахнущим застоявшимся потом. Стол, табурет, высокое узкое окно с решёткой и слюдяными пластинками вместо стёкол.
Из окна открывался вид на чёрное озеро Лакрима — внизу, у подножия скалы, и на лес, из которого меня привели. Деревня виднелась вдалеке серым пятном, и люди там казались муравьями.
— Здесь будешь жить, пока император не решит твою судьбу, — сказал рыжий. — Еду принесут. Выходить — только по нашему зову. И не вздумай колдовать — если увижу или услышу, лично скручу и брошу в темницу, где не светит солнце.
Он говорил, а я смотрела на решётку на окне. Толстые железные прутья вмурованы в камень — не вырвать, не перекусить.
— А книга? — спросила я. — Книга «Истра»?
— Отдали её, — рыжий кивнул на стражника, который нёс книгу. — Пусть проверят сначала. Не проклята ли.
— Она не проклята. Это просто травник. Записи о кореньях и цветах.
— Поживём — увидим.
Он вышел. Засов задвинулся с глухим, тяжёлым звуком — металл вошёл в металл. Щёлкнул замок.
Я осталась одна.
***
Я села на кровать.
Соломенный тюфяк прогнулся подо мной, заскрипел. Пахло плесенью, старой пылью и чем-то сладковато-приторным — может, мышиным помётом, может, травой, которую сушили здесь когда-то.
Я уставилась в окно.
Внизу, у подножия скалы, лежало озеро Лакрима — чёрное, безмолвное, неподвижное. Я смотрела на него и думала об Алисе.
Где ты? Жива ли? Вынырнула ли, как я, или так и осталась в том зелёном свете, между камней?
В горле встал ком. Я не плакала — слёзы не шли, будто высохли. Только тяжесть в груди, тупая, давящая, как камень.
Я легла на кровать, не раздеваясь. Под платьем всё ещё саднило плечо — там, куда скользнула стрела. Бок болел, но терпимо. Я свернулась калачиком, подтянула колени к груди и закрыла глаза.
И сразу провалилась в сон.
Глава 4. Первый взгляд
Я проснулась от того, что за окном запели птицы.
Не те, московские, воробьиные, а чужие — низкие, гортанные, будто кто-то плакал в сосновых кронах. Свет пробивался сквозь решётку, ложился на каменный пол желтоватыми полосами. Я лежала на жёстком тюфяке, сжимая в кулаке край одеяла, и не сразу поняла, где я. А когда поняла — села.
Комната. Замок. Тёмное озеро за окном.
Вчерашний день казался сном — избушка, старуха Тали с её чёрными глазами без зрачков, бегство через лес, стрелы, копья, деревня, где люди крестились при виде меня. Но тело помнило: плечо саднило, бок ныл. И платье — чужое, шерстяное, так и не высохшее до конца — неприятно липло к спине.
Я встала. Ноги дрожали. Горло пересохло — вчера мне не дали ни воды, ни хлеба. Только холодная комната и запертая дверь.
Я обернулась на звук шагов.
Тяжёлые, уверенные. Не крадущийся призрак — живой человек. Засов лязгнул, дверь отворилась. На пороге стоял тот самый рыжий стражник с седыми усами, который командовал конвоем.
Он окинул меня взглядом — с головы до ног, как товар на рынке.
— Вставай, ведьма. Император требует тебя.
— У меня есть имя, — сказала я. Голос сел, но я старалась, чтобы он не дрожал. — Меня зовут Верея. И я не ведьма.
— Императору плевать, как тебя зовут. Плевать, ведьма ты или нет. Он хочет на тебя посмотреть — значит, посмотрит. Шевелись.
Он подтолкнул меня в спину. Рука у него была тяжёлая, мозолистая. Я шагнула в коридор.
***
Коридоры замка были лабиринтом.
Я шла, стараясь запомнить повороты, но они множились, путались, уводили в стороны. Сначала узкая лестница вверх — ступени каменные, стёртые до блеска. Потом длинная галерея, где стены были увешаны портретами. Мрачные лица в тяжёлых рамах, мужчины с хищными глазами, женщины в чёрных платьях, с жемчужными ожерельями и пустыми взглядами. Никто из них не улыбался. Род Вэлнесов не знал улыбок.
Один портрет привлёк моё внимание — молодая женщина с рыжими волосами, в зелёном платье. Она смотрела чуть в сторону, и в её глазах застыла такая тоска, что у меня защемило сердце. «Тоже была невестой», — подумала я.
— Не глазей, — рыкнул рыжий.
Я отвернулась.
Потом ещё лестница — широкая, каменная, ступени стёрты ногами сотен людей, живших здесь задолго до меня. Потом коридор с высокими окнами, выходящими на внутренний двор.
— Налево, — скомандовал рыжий.
Мы свернули в малый тронный зал. Я поняла это сразу — по высоким сводам, по гербу над входом (волк и дуб), по двум рядам колонн, уходящих в полумрак. Но трон, массивный, из чёрного дерева с рубинами в подлокотниках, стоял пустым.
— Жди здесь, — сказал стражник и вышел, закрыв за собой дверь.
Стукнул засов. С той стороны. Меня заперли.
Я осталась одна в огромном зале, где гулко стучало моё сердце.
Зал пах воском и древностью. На стенах горели факелы, но света было мало — он тонул в высоких сводах, оставляя только зону вокруг трона и узкую дорожку к нему. Я стояла на этой дорожке, как на прицеле.
Я перебирала в голове всё, что сказала Тали. Проклятие. Невеста. Император, который не смеет любить. Девушка, которая умирает, если полюбит сама. Восемь умерших до меня.
«Не влюбляться, — повторяла я про себя. — Ни в коем случае. Держаться холодно. Не смотреть в глаза. Не отвечать на улыбки. Если он вообще улыбается».
Ждать пришлось долго. Минут десять, а может, все двадцать. Начала разглядывать колонны — на них были вырезаны сцены охоты: всадники с копьями, затравленные олени, собаки, рвущие добычу. Жестокие, красивые, чёрно-белые в свете факелов.
Потом я услышала шаги за дверью.
Не один человек. Много. Глухие удары сапог по камню, шорох одежд, чьё-то приглушённое покашливание.
Дверь отворилась.
Он вошёл первым.
Император Данияр Вэлнес.
Я увидела его сразу — он занимал собой всё пространство, будто зал был построен только для того, чтобы он в нём появлялся. Высокий. Выше меня на голову, выше стражников, которые шли следом. Плечи — широкие, под чёрным плащом с горностаевой опушкой угадывалось сильное, жилистое тело. Волосы — тёмные, почти чёрные, падали на плечи небрежно, но так мог позволить себе только тот, кто не нуждался в зеркалах.
Лицо. Резкое, с высокими скулами, с прямым носом, с губами, которые никогда не улыбались. На подбородке — лёгкая щетина. Глаза — серые, стальные, с тёмной каймой вокруг зрачка. Они смотрели на меня в упор, не мигая. Как у хищника, который не спешит нападать, потому что уверен в добыче.
Я сжала кулаки под платьем, чтобы не дрожать. И выдержала его взгляд. Не отвела глаза. Это было трудно — он давил, как каменная плита.
За его спиной я заметила ещё четверых: двух советников в чёрных мантиях, писаря с пергаментом и того самого рыжего стражника, который привёл меня.
— Твоё имя? — спросил Данияр. Голос низкий, почти грудной, без интонаций.
— Верея. Я — травница. — Я повторила то, что велела Тали.
— Ты из воды вышла. Вся мокрая, в тине. Люди видели.
— Я вошла в озеро в своём мире, а вышла в вашем.
Он приподнял бровь — единственное движение, которое выдало его удивление. Остальное лицо осталось каменным.
— Другой мир? Ты хочешь, чтобы я поверил в сказку?
Я сделала шаг вперёд. Не знаю, зачем. Может, от отчаяния.
— Вы, император, верите в проклятие, которое убивает ваших жён. Это не сказка — вы видите его каждую ночь, когда призраки бродят по коридорам. Так почему не поверить в другой мир?
Тишина. Советники переглянулись. Писарь перестал писать.
Император усмехнулся. Усмешка вышла кривой, недоброй, но в ней мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Дерзкая. — Он прошёлся вдоль дорожки, остановившись в двух шагах от меня. — Совет лордов требует казни. Колдовство, переход сквозь воду, чужие глаза — всё против тебя. Что скажешь в свою защиту?
— Я никого не убивала. Я не колдунья. Я умею лечить травами — это всё. Если вы позволите, я докажу.
— Как?
— Дайте мне больного. И травы. Я вылечу.
Он смотрел на меня долго. Так долго, что я снова почувствовала, как сердце грохочет в груди, как пот выступает на спине. Два шага отделяли меня от императора. Непреодолимых. Он стоял на возвышении, я — внизу, и это расстояние казалось бездной.
— Тали подтвердила, что книга у тебя не проклята, — наконец произнёс Данияр. — Обычный травник. Можешь лечить челядь. Если кто умрёт — пеняй на себя.
— Не умрёт, — ответила я.
Он шагнул вниз. Теперь мы стояли на одном уровне. Я почувствовала его запах — дерево, дым, и что-то острое, металлическое. Может, кровь. Может, оружейное масло.
— Совет лордов считает, что ты — чародейка, наславшая порчу. Чтобы успокоить их, я должен сделать тебя своей женой.
Воздух в зале стал плотным.
— Что? — выдохнула я. Голос вдруг сел окончательно.
— Ты слышала. Восьмая невеста умерла вчера — удушье, кровь горлом. Совет уже ждёт девятую. Если я откажусь — они потребуют казни. Если соглашусь — ты получишь статус и защиту. Взамен ты будешь жить здесь, в замке, и не покидать его без моего разрешения.
— А если я не хочу замуж? — Я смотрела ему в глаза. Свои новые, янтарные, в его стальные.
— А тебя никто не спросит, — повторил он чужие слова Тали. — Таков закон. И моя воля.
Он приблизился ещё на полшага. Теперь между нами было меньше локтя. Я чувствовала тепло его тела — странное, живое, противоречащее ледяному взгляду.
— Проклятие не убивает мужей, — сказала я тихо. — Оно убивает тех, кого вы любите. Или тех, кто полюбит вас. А вы меня не полюбите. Так ведь?
Он усмехнулся — на этот раз иначе. Горько. Устало.
— Я никого не люблю, Верея. Восемь раз пытался — и восемь раз хоронил. Девятая не станет исключением.
— Я и не собираюсь быть исключением. Я собираюсь выжить.
Он долго смотрел на меня. Потом протянул руку — и кончиками пальцев коснулся моего подбородка, приподнял моё лицо. Прикосновение было холодным, но не грубым.
— Посмотрим, — сказал он. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда призраки начнут являться по ночам.
Он развернулся и вышел. Плащ взметнулся, задел мою ногу. Советники потянулись следом, пряча глаза. Писарь унёс свой пергамент.
Дверь закрылась.
Я осталась одна в пустом зале под взглядами мрачных портретов.
Мужчины Вэлнесы смотрели на меня с холодным любопытством. Женщины — с немым укором. Та, рыжая, в зелёном платье, будто спрашивала: «Ну что, сестра, и ты сюда?»
Я опустилась на колени прямо на каменный пол. Ноги не держали.
— Я не хотела так, — прошептала я в пустоту.
Никто не ответил.
Только где-то далеко, в глубине коридоров, послышался женский смех — тонкий, как струна, и тут же оборвался.
Призраки.
Девятая невеста императора.
Я закрыла лицо руками. Чужими, красивыми, с идеальным маникюром. И заплакала — в первый раз с тех пор, как вынырнула из чёрного озера.
Глава 5. Призрак за его спиной
Секретарь императора представился Луканом. Имя скользнуло мимо ушей, не зацепившись за память, — слишком много имён в этом замке умирали, не успев родиться.
Он был худ, бледен, с глазами, которые смотрели в пол и боялись поднять взгляд.
Я шла за ним по коридорам, считая шаги, чтобы не сойти с ума от тишины.
Мы остановились у двери. Дуб, бронза, волчья голова на молотке. Он отворил, отступил, будто боялся, что я укушу.
— Ваши покои, — сказал он. — Император распорядился разместить вас в северном крыле. Соседние комнаты… пустуют.
Я не спросила, почему пустуют. Я уже знала.
Он ушёл, и я осталась одна.
Комната встретила меня запахом ладана и сырости. Камин горел, но не грел. Кровать была застелена бархатом, на столе стоял кувшин с водой, в углу — сундук с окованной железом крышкой.
И зеркало. Большое, овальное, повёрнутое к стене.
Я подошла к нему, взялась за раму, развернула.
Чужая смотрела на меня из темноты. Янтарные глаза, бледная кожа, волосы — чёрные, как дно Лакримы. Я коснулась щеки. Она коснулась. Я улыбнулась. Нет, не улыбнулась. Сжала губы.
— Верея, — сказала я вслух.
Имя упало в пустоту и не вернулось эхом.
Я отошла к окну. Луна висела над озером — круглая, жёлтая, похожая на старую монету. Внизу чернела вода, за ней — лес, где в избушке осталась моя книга. Там были рецепты. Заговоры. И та фраза, которую я перечитывала, пока свеча не догорела:
«Лес принимает память вместо жизни».
Я повторяла её, как заклинание:
— Вместо жизни…
— Вместо твоей, — сказал голос за спиной.
Я обернулась.
Она стояла у камина. Полупрозрачная, с тёмными провалами вместо глаз. Белое платье было мокрым, волосы облепили лицо, и под ними угадывались черты — красивые, молодые, мёртвые.
Я не закричала. Не от храбрости — от того, что воздух вокруг неё стал холодным, как на дне колодца, и горло перехватило.
— Ты — восьмая, — сказала я. — Та, чьё тело унесли вчера.
— Меня звали Лидия. — Голос шёл не изо рта — он сочился из стен, из огня, из трещин в каменном полу. — Но здесь меня никто не называл по имени. Император ни разу не произнёс его.
Она сделала шаг. Её ноги не касались пола. Они висели в ладони от каменных плит, и под ними не было тени.
— Зачем ты пришла? — спросила я. Голос наконец прорвался — хриплый, но целый.
— Предупредить. Ты — девятая. Я была восьмой. До меня — ещё семь. И все мы умерли одинаково.
— Влюбились.
— Нет. — Она качнула головой, и в этом движении было что-то нечеловеческое, будто её шея состояла из дыма. — Мы подходили слишком близко. Смотрели слишком долго. Думали, что если не произнесём слово «люблю», то проклятие нас не заметит. А оно заметило. Ему не нужны слова. Ему нужна мысль. Один лишний удар сердца. Одна ночь, когда ты не можешь уснуть, потому что вспоминаешь, как он повернул голову, как скользнул по тебе взглядом. И всё.
Она подошла почти вплотную. Я почувствовала, как ресницы покрываются инеем.
— Что в нём такого? — спросила я. — Почему вы не могли отвести взгляд?
— Император? Он красивый. Это и есть его оружие. Если бы он был уродлив, мы бы держались на расстоянии. Но он красив — ледяной, недоступный, и каждая думает: а вдруг я смогу его растопить? А вдруг я та, единственная?
— Я не думаю, что смогу.
— Пока нет. Но ты будешь с ним ужинать. Сидеть напротив, видеть, как его пальцы сжимают вилку, как он пьёт вино, как молчит. В его молчании есть что-то такое… оно требует ответа. Ты начинаешь говорить, чтобы заполнить пустоту. А потом ловишь себя на том, что ждёшь его шагов за дверью.
— Ты говоришь так, будто всё ещё любишь его, — сказала я.
Она замолчала. Свечи мигнули разом — все до единой. Камин всхлипнул, выбросил сноп искр, погас.
— Да, — сказала она наконец. — Люблю. Я умерла три дня назад, и до сих пор, когда он проходит мимо того места, где меня убили, моё сердце — которого уже нет — начинает биться. Это проклятие, Верея. Проклятие не в том, что мы умираем. Проклятие в том, что мы не можем перестать.
Она шагнула назад, и в этом движении было что-то странное — будто она плыла, а не шла.
— Как его снять? — спросила я. — Ты должна знать. Ты призрак.
Она усмехнулась. На её лице это выглядело как трещина на старом стекле.
— Снять? Никак. Можно только обмануть. Лес берёт плату — самую дорогую, что у тебя есть. Твою память о доме. О том мире, где ты родилась. Если отдашь — он не тронет тебя. Ты сможешь любить без смерти.
— А если не отдам?
— Тогда однажды, когда ты будешь лежать в этой постели, твои лёгкие наполнятся водой, и ты утонешь. И присоединишься к нам.
Она повела рукой — туда, за стену. Там, в соседних комнатах, кто-то плакал. Не один голос — несколько. Женские. Скупые, давящиеся, с подвываниями.
— Слышишь? Это те, кто тоже думал, что они особенные. Они здесь уже десять лет, двадцать, сто. Плачут каждую ночь.
— Почему они плачут?
— Потому что помнят, как пахнет его кожа. Как он говорит «спокойной ночи». Как однажды, за ужином, он уронил нож, и она, самая первая, наклонилась подать — и их пальцы встретились под столом. Она так и умерла с этим воспоминанием.
Я отошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. Луна застыла в зените, и от неё до самого озера тянулась серебряная дорожка — лунная, мёртвая. Я смотрела на неё и думала о том, что в этом мире всё ведёт к воде. К чёрной, неподвижной, которая ждёт.
— Император знает? — спросила я. — Знает, что вы здесь? Что вы плачете?