Невеста для проклятого Императора

Глава 6. Сделка с ледяным сердцем

Совет лордов заседал в малом тронном зале. Я узнала его по высоким окнам, по гербу над камином — волк, дуб, девиз, выбитый на камне: «Крепость. Верность. Молчание». Они молчали. Все до единого.

Длинный стол из тёмного дуба, за ним — двенадцать мужчин. Старые, молодые, с бородами и бритыми подбородками, в мехах и бархате, с перстнями на пальцах. Они смотрели на меня так, будто я была диковинным зверем, которого поймали в лесу и теперь привезли на потеху. Я стояла в центре зала одна. Платье — чужое, тесное, с чужого плеча — висело мешком. Волосы я не заплетала — они падали на лицо чёрными прядями, и я то и дело откидывала их, чтобы видеть глаза своих судей.

Император сидел во главе стола. Чёрный камзол, высокий воротник, лицо — ни кровинки. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на чёрное озеро.

— Эта девушка, — начал старик с седой бородой, глава совета, — явилась из Лакримы. Её сочли ведьмой. Но император просит нас признать её невестой.

— Не просит, — поправил Данияр, не поворачивая головы. — Приказывает.

Совет зашумел.

— Ваше величество, — подал голос другой, с острым носом и бегающими глазками, — восьмая невеста не остыла ещё в могиле. Люди скажут…

— Люди скажут, что я исполнил свой долг. Роду нужен наследник. Эта женщина — травница, она полезна при дворе. Брак формальный. Она будет жить в северном крыле и не покинет замок.

— А если она колдунья? — спросил кто-то из глубины стола.

— Проверили. Тали говорит — нет.

Я молчала. Я смотрела на свои руки — бледные, с тонкими шрамами, с кольцом, которое вцепилось в палец чёрным камнем. Мне хотелось вырвать его, бросить в стену. Но я не шевелилась.

— Ты согласна? — спросил меня глава совета. — Знаешь, что участь прежних невест…

— Знаю, — сказала я. — Они умерли. Я не умру.

— Откуда такая уверенность?

— Просто знаю и все.

Совет замер. Кто-то перекрестился. Кто-то прошептал: «Богохульство».

— Все так говорили, ничего нового…

— Подписывай, — сказал император.

Контракт лежал на столе. Длинный пергамент, сургучная печать, тонкий почерк писца. Я взяла гусиное перо, макнула в чернила. Палец дрогнул.

— Читать не будешь? — спросил острый нос.

— А смысл? — ответила я. — Вы всё равно не отпустите.

Я поставила подпись. Верея. Без фамилии, без титула. Просто имя, которое стало моим.

Лорды поднялись. Кто-то поздравил императора. Он кивнул, но не улыбнулся. Вышел из зала, не попрощавшись. Я осталась стоять у стола, глядя на свою подпись — кривую, нервную, с хвостиком, который уполз вниз.

— Поздравляю, — сказал старик с седой бородой. — Вы — девятая. Да хранит вас лес.

Я не знала, хранит ли. Но я знала, что теперь у меня нет пути назад.

***

Вернулась в свою комнату уже затемно.

Луна снова заглядывала в окно, и снова на подоконнике виднелась свежая царапина: «Любовь убивает. Помни, дура». Я не стала её стирать. Села на кровать, сжала колени, уставилась в огонь.

Камин грел. Я не чувствовала тепла.

— Поздравляю с замужеством, — раздалось из угла.

Я не вздрогнула. Уже привыкла.

Из тени выступила она. Женщина в серебре. Не Лидия, не та, восьмая, — другая. Старше. Древнее. Её платье переливалось, как рыбья чешуя, и падало складками на пол. Волосы — седые, длинные, почти до пояса. Лицо красивое, но мёртвое — как у статуи, которую высекли из мрамора, а потом забыли оживить. Глаза — без зрачков, белые, как у слепой.

— Ты — первая, кто пришёл из другого мира, — сказала она. Голос — как звон тонкого стекла. — Кроме неё. Но та умерла.

— Не хочу знать, — сказала я.

— А ты узнаешь. Лес не терпит неведения.

Она подошла к кровати, села в ногах. Я отодвинулась. Холод пошёл по спине — не тот, от сквозняка, а тот, от которого коченеют позвонки.

— Я — Истра, — сказала она. — Ты читала мою книгу.

Я замерла.

— Не может быть. Истра умерла триста лет назад. Она стала деревом.

— Стала. Но лес не берёт мою душу. Я нужна ему — напоминать. Каждой невесте, каждому императору. Одна и та же песня. Ты не первая, Верея. И не последняя.

— Ты можешь снять проклятие? — спросила я.

— Могу. Но не хочу. Лес — мой дом. Я его часть. Проклятие — тоже.

— Тогда зачем ты пришла?

Она наклонилась ближе. Её лицо оказалось в ладони от моего.

— Предложить сделку.

— Какую?

— Ты отдашь мне свою память о том мире. О Москве. О пицце. О телефоне. О маме. О подруге, которая тонет сейчас в другой чёрной воде. А я дам тебе свободу любить без смерти.

— Ты же сказала — не хочешь снимать проклятие.

— Не снимать. Ослабить. Для тебя. Для него. Для одного поколения. Этого достаточно, чтобы вы родили детей и они не умерли в утробе. Но проклятие вернётся — к их детям. Им придётся искать свой путь.

Я молчала. Она ждала.

— А если не отдам? — спросила я.

— Тогда ты умрёшь, как они. Восемь девушек уже в земле. Ты будешь девятой.

— А он? Император?

— Он будет смотреть, как ты гаснешь. И ничего не сможет сделать.

Она протянула руку. Серебро на пальцах, серебро на запястьях. Я не взяла.

— Не сейчас, — сказала я.

— Когда?

— Не знаю. Мне дорога моя память, сначала я хочу найти Алису. Это все что у меня есть…

Она усмехнулась — губы треснули, потекли.

— Ты ещё придёшь. Когда полюбишь. А полюбишь ты скоро. Я вижу это в твоей тени.

Она встала и пошла к стене. Шаг — и растворилась, оставив на камне серебристый след, как от улитки.

Я осталась одна. Огонь в камине догорал. Я смотрела на него, пока угли не превратились в пепел.

В коридоре зазвучали шаги. Я не вскочила. Я ждала.

Шаги приблизились. Остановились.

Дверь отворилась без стука. На пороге стоял император. Без плаща, без камзола — в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота. Видна была ключица. Я отвела взгляд.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не сплю, — ответила я.

— Я тоже.

Он вошёл, закрыл дверь. Сел на стул у стены. Я сидела на кровати. Между нами был стол с догоревшим камином и разбитый кувшин, который я не убрала.

— Ты боишься? — спросил он.

— Чего?

— Меня.

— Нет. Я боюсь себя.

Он посмотрел на меня. В его глазах — не лед. Что-то другое. Усталость? Боль? Я не умела читать эти знаки.

— Первая жена… — начал он.

— Не надо, — перебила я.

— Почему?

— Потому что если ты расскажешь, я подумаю, что тебе не всё равно. А мне нельзя думать.

Он кивнул. Помолчал.

— Тогда скажи мне одно. Ты веришь, что мы сможем выжить?

Я подняла глаза. Встретила его взгляд.

— Не мы. Я. Я выживу. А ты — ты умрёшь, если полюбишь. Так что не люби.

Он усмехнулся — горько, коротко.

— Легко сказать.

— Легче сделать.

Он встал. Подошёл к окну, упёрся лбом в стекло. Луна подсвечивала его профиль — острый нос, тяжёлая челюсть, шрам на скуле, которого я раньше не замечала.

— Я попробую, — сказал он. — Не любить.

— Я тоже.

Он вышел. Не попрощался.

Я осталась одна. Легла, укрылась одеялом, сжалась в комок. За стеной плакали призраки. Они пели мне колыбельную.

— Девятая, — шептали они. — Девятая. Не спи.

Я уснула под утро. Мне снилась Алиса. Она стояла на берегу чёрного озера, босиком, в белом платье, и махала мне рукой.

— Я здесь, — кричала я.

— Я знаю, — ответила она. — Но ты не найдёшь меня, пока не заплатишь.

Я проснулась с мокрыми щеками.

Солнце только вставало. За окном кричали птицы.

Я села на кровати, обхватила колени.

— Заплачу, — сказала я пустоте. — Но не сегодня.

Глава 7. Северное крыло

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Не открывая глаз, я чувствовала этот взгляд — тяжёлый, липкий, как старая смола. Он лежал на моём лице, на шее, на руках, вытянутых вдоль тела. Волосы на затылке встали дыбом, но я не шевелилась. Сквозь веки пробивался утренний свет — тусклый, серый, похожий на тот, что бывает перед грозой. Комната пахла сыростью, камнем и чем-то приторным — гвоздикой. Я слышала чужое дыхание: ровное, спокойное, без единой паузы. Будто человек, стоявший надо мной, забыл, как дышат живые.

— Вставай, — сказал голос. Не император, не призрак — живой, но мёртвый внутри. Хриплый, как шорох сухих листьев.

Я открыла глаза.

Над кроватью склонилась Тали. Её чёрные глаза сверлили меня насквозь — такие глубокие, что в них можно было утонуть, если смотреть слишком долго. Перстни на её пальцах тускло блестели в утреннем свете. Один — серебряный с выцветшей бирюзой — был надет на сустав, а не на основание, будто рука когда-то распухла и так и не вернулась в норму.

— Ты спишь слишком крепко для той, кто ночует в северном крыле, — сказала она. — Здесь не спят. Здесь слушают.

Я села. Простыня сползла, открыв чужую рубашку — мешковатую, с чужого плеча, пахнущую лавандой и старым деревом. Я не помнила, кто дал мне её вчера.

— Одевайся. На завтрак опоздаешь — император разозлится.

— Ему всё равно, — сказала я, растирая лицо. Кожа была липкой, соль выступила на лбу, будто я всю ночь бежала от погони.

— Ему не всё равно на порядок. Порядок — его религия. Он простит убийство, но не простит опоздание к столу.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась мягко, без скрипа — будто петли смазывали маслом каждое утро.

Я оделась. То же платье — вчера мокрое, сегодня высохшее и жёсткое, как мешковина. На подоле остались тёмные разводы: то ли грязь, то ли кровь. Я не стала рассматривать. Волосы собрала в узел на затылке, заколола единственной шпилькой — старый металл, погнутый на конце. В зеркало не смотрела. Знала, что увижу: бледное лицо, синие круги под глазами, потрескавшиеся губы.

В коридоре меня встретила тишина. Не та, пустая, что бывает в заброшенных домах, — а та, которая дышит, которая ждёт, которая сжимается вокруг тебя, как удав перед броском. Я пошла по каменным плитам, и каждый шаг отдавался эхом, но эхо было коротким, обрубленным — будто стены не хотели повторять чужие имена.

***

Малая столовая встретила меня запахом воска и холодного жира. Свечи горели ровно, без колебаний — три ряда, по пять в каждом. Император сидел за столом один.

Перед ним стояла тарелка с остывшей кашей — на поверхности застыла молочная плёнка, — чашка с молоком и кусок хлеба. Он не ел. Он смотрел в окно, за которым ничего не было, кроме серого неба и чёрных силуэтов старых лип.

— Садись, — сказал он, не поворачиваясь.

Я села напротив. Стол был длинным, на двенадцать персон, но мы сидели на самом краю, как двое случайных людей, которым некуда больше пойти. Служанка в сером фартуке — я не заметила, как она появилась, — поставила передо мной такую же тарелку. Каша была пресной, с горчинкой. Я не чувствовала голода. Я взяла ложку, чтобы занять руки.

— Ты говорила, что умеешь лечить, — сказал он.

— Умею.

— Лекарь Эдмон проверил твою книгу. Рецепты обычные. Ни колдовства, ни ядов.

— Я и не говорила, что они ядовиты.

— Тогда начнём. Восточное крыло, комната три. Там лежит старый солдат. Его рана не заживает уже три года. Если вылечишь — я прикажу оставить тебя в покое. Если нет — совет потребует казни.

— А вы? — спросила я, поднимая глаза. — Вы будете требовать?

Он посмотрел на меня. В его глазах не было холода. Только усталость — такая глубокая, будто он нёс на плечах весь этот замок, всех мёртвых, все эти тайны.

— Я буду смотреть, — сказал он. — Как всегда.

Он отвернулся к окну. Служанка убрала его тарелку — нетронутую.

***

Восточное крыло пахло смертью. Я узнала бы этот запах где угодно — тонкий, сладковатый, похожий на гвоздику, которой в старину пересыпали саваны. Он преследовал меня с самого утра, а здесь стал густым, почти осязаемым — как туман, который нельзя разорвать руками.

Комната была маленькой, с одним окном, затянутым бычьим пузырём. Свет сквозь него проходил мутный, желтоватый и падал на кровать, где лежал мужчина. Лет сорока, но выглядел на все шестьдесят. Кожа серая, глаза закрыты, губы потрескались и покрылись белым налётом. Он дышал часто, поверхностно, и каждый вздох сопровождался хрипом — будто внутри него кто-то ворочал камни.

— Здравствуйте, — сказала я. Он не ответил. Только веки дрогнули.

Я села на край кровати, откинула одеяло. Нога — левая, ниже колена — была обмотана грязными бинтами, пропитанными чем-то жёлтым и липким. Я размотала их. Ткань прилипла к ране, и когда я оторвала последний слой, солдат дёрнулся и застонал — глухо, не открывая рта.

Края раны почернели, как обугленная бумага. Из глубины сочился гной — густой, жёлто-зелёный, с хлопьями. Запах гвоздики шёл именно оттуда.

— Чем его лечили? — спросила я у служанки, которая стояла в дверях, вжавшись в косяк.

— Всем, — ответила она, не поднимая глаз. — Травами, молитвами, припарками из лягушек. Ничего не берёт.

— Припарки из лягушек — это чей совет?

— Эдмона. Он говорит, это помогает от гниения.

Я промолчала. В книге Истры не было рецептов с лягушками.

— Оставьте меня, — сказала я.

Служанка вышла. Я осталась одна.

***

Я потрогала лоб солдата — горячий, влажный. Посмотрела на язык — белый, с налётом, похожим на плесень. Понюхала гной — и меня чуть не вывернуло. Не от отвращения. От понимания.

— Тебя прокляли? — спросила я.

Он открыл глаза. Мутные, с жёлтой поволокой, с лопнувшими красными прожилками. Он смотрел на меня, но, кажется, не видел.

— Она сказала… не ходи… в лес… — прошептал он, выталкивая слова из груди с хрипом. — Я пошёл… убил зайца…

— Белого?

Он кивнул, и голова упала на подушку.

Я поняла. Это не рана. Это метка леса. Истра в своей книге писала: «Убьёшь зайца — будешь кашлять кровью столько дней, сколько он прожил». Но этот не кашлял. Он гнил заживо.

Я не знала, как лечить метку. Но я знала, как лечить гной. Простые травы — то, что делали крестьянки в своих домах, когда у мужа гноилась рука после топора. Я вышла в коридор, попросила чистые тряпки, кипяток и принесла свою книгу.

Кора ивы, календула, чеснок. Я промыла рану тёплой водой с отваром коры. Солдат кричал — негромко, хрипло, как подраненный зверь, у которого нет сил даже на боль. Я не останавливалась. Промывала снова и снова, пока вода не стала розовой, потом прозрачной. Потом смешала календулу с мёдом и чесноком, обернула чистой тряпкой, завязала.

Солдат затих. Его дыхание стало глубже, ровнее. Я положила руку на лоб — горячий, но уже не так.

— Я вернусь завтра, — сказала я.

Он не ответил.

***

Через три дня он открыл глаза и попросил есть.

Я сидела у его кровати, перебирая сухие цветы. Жар спал, гной почти не сочился, и запах гвоздики стал слабее — его почти перебивал запах трав. Солдат смотрел на меня долго, будто привыкал к свету.

— Ты — та, кто из воды вышла? — спросил он.

— Я — та, кто тебя лечит, — ответила я.

— Ведьма?

— Травница. Это разные вещи.

Он усмехнулся — впервые за три дня. Усмешка вышла кривой, но живой. На губах выступила кровь.

— Спасибо, — сказал он. — Я уж думал, помирать.

— Не помирай. Лес уже взял своё. Зайца не вернуть.

Он кивнул и закрыл глаза. Я ушла в свою комнату.

***

Ночью северное крыло оживало.

Сначала шаги — лёгкие, почти неслышные, словно кто-то ступал в войлочных тапочках. Они начинали далеко, в конце коридора, приближались, замирали у моей двери, отходили, снова возвращались. Я сжимала край одеяла, дышала через рот, чтобы не выдать себя. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом шорох — как будто тяжёлое платье волочится по камню. И вздохи — тонкие, женские, похожие на стон, на плач, на песню, которую поют на погребении.

Я встала. Ноги не слушались, но я заставила их идти. Подошла к двери, приложила ухо к холодному дереву.

— Ты слышишь нас? — спросил голос. Не Лидии — другой, моложе, почти детский, но с той же пустотой.

— Слышу, — ответила я шёпотом.

— Мы не хотим тебе зла.

— Зачем вы здесь?

— Ждём ту, кто нас отпустит.

— Я не могу вас отпустить.

— Можешь. Лес берёт плату. Ты уже знаешь какую.

Я отступила от двери. Шаги удалились — медленно, нехотя.

Я легла, закрыла глаза. За стеной кто-то заплакал — сухо, привычно, будто слёзы стали частью распорядка дня.

— Я не могу, — прошептала я в подушку.

Никто не ответил.

***

Утром Тали ждала меня в коридоре.

— Солдат поправляется, — сказала она. — Император доволен.

— Император никогда не доволен, — ответила я.

— Ты права. Но он позволил тебе остаться. Это уже много.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, сухими, как кора. Перстни впились в кожу.

— Слушай, Верея. Северное крыло — место, где заканчиваются живые и начинаются мёртвые. Ты уже слышала их. Ты уже говорила с ними. Это начало.

— Чего?

— Того, что ты станешь либо их голосом, либо их жертвой.

Она ушла. Я осталась одна в коридоре, где даже утром не было солнца.

До полуночи оставалось двенадцать часов.

Глава 8. Ужин с монстром

Подарок принесли на рассвете.

Я ещё не спала — лежала с открытыми глазами, слушала, как за стеной перешёптываются призраки. Сегодня они были тихими, почти ласковыми. Наверное, чуяли, что день будет тяжёлым.

Сначала скрипнула дверь в дальнем конце коридора — та, что вела на хозяйскую половину. Дерево тёрлось о камень, будто кто-то не торопился, хотел, чтобы его услышали. Потом шаги. Тяжёлые, но не грубые. Мужские, но не солдатские. Слишком размеренные для того, кто боится.

В дверь постучали — три раза, коротко, как по военному кодексу.

— Войдите, — сказала я.

На пороге стоял мужчина в чёрном камзоле, с серебряной цепью на шее — знак личного посланника императора. Лицо длинное, бледное, с родинкой под левым глазом. Он не смотрел на меня — в пол, на свои начищенные сапоги. В руках деревянный сундучок, обитый кожей.

— От императора, — сказал он и протянул сундучок.

Я взяла. Лёгкий, почти пустой. На крышке — герб: чёрный ворон на серебряном поле.

— Что это?

— Увидите.

Он поклонился и вышел. Не дожидался ответа, не просил передать благодарность. Шаги затихли так же быстро, как появились.

Я открыла.

Внутри лежало платье. Шёлковое, тёмно-синее, с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань переливалась в утреннем свете, как вода в глубоком озере. Я провела пальцами — скользко, холодно, дорого. Такое стоило больше, чем вся моя жизнь до Лакримы.

Под платьем — записка. Одно слово: «Ужин». Почерк острый, угловатый, без подписи.

Я не успела надеть, когда в комнату втащили первый сундук.

Двое слуг в серых фартуках, с красными от натуги лицами, поставили его у стены и вышли молча. Следом — второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Они громоздились у кровати, как маленькие гробы, пахли деревом, лаком и чем-то сладковатым — лавандой, которую клали между тканями.

Я открыла первый. Бархат. Тёмно-зелёный, тяжёлый, с золотым шитьём. Второй — парча, серебристая, холодная. Третий — кружево, белое, как иней, с длинным шлейфом. Четвёртый — шерсть, тёмно-серая, с меховой оторочкой. Пятый — всё сразу: шёлк, бархат, парча, кружево, переливающиеся в тусклом свете.

Я стояла среди них и не знала, что делать. В моей жизни не было такого количества платьев.

— Невеста императора не может ходить в обносках, — сказал голос за спиной.

Тали. Она вошла тихо, как всегда, сложила руки на животе. Её чёрные глаза скользили по сундукам, но на лице не было ни удивления, ни радости. Только привычная усталость.

— Передай ему спасибо, — сказала я.

— Передай сама. Сегодня за ужином.

Она ушла. Я осталась одна среди шёлка и бархата.

***

К вечеру я выбрала тёмно-синее. То, что пришло первым. Самое простое — без кружев, без меха, без золота. Только серебряная вышивка на вороте, напоминающая звёзды. Оделась сама — крючки сегодня поддались легче. Волосы распустила, не стала собирать в узел.

Я оглядела комнату в поисках зеркала. Его не было. Ни на стене, ни на туалетном столике, ни даже маленького ручного — такого, что служанки носят в карманах. Только пустой гвоздь над умывальником, где недавно висело что-то тяжёлое.

— Почему в моей комнате нет зеркала? Куда оно исчезло? — спросила я у Тали, которая появилась в дверях с полотенцем через руку.

Та помолчала. Её чёрные глаза блеснули, но не зло — скорее, устало.