Невеста для проклятого Императора

Глава 9. Лекарь

Лекарь жил в северной башне — там, где замок соприкасался со скалой и где даже днём царил полумрак. Я шла по винтовой лестнице, ступени под ногами были стёрты до блеска, будто их поливали железным скребком: тысячи ног, сотни лет, десятки смертей. Воздух здесь пах сыростью, ржавчиной и чем-то приторным, что я уже начинала узнавать — гвоздика. Смерть пахла гвоздикой и старой тряпкой.

Дверь оказалась приоткрытой. Я постучала костяшками, никто не ответил. Толкнула — и вошла.

Комната оказалась не кабинетом — лабораторией. Вдоль стен от пола до потолка стеллажи со склянками, банками, керамическими горшками. На каждой этикетка мелким, аккуратным почерком: «Белена — яд», «Красавка — наружно», «Кора ивы — от жара». Я узнала этот почерк. Истра. Травница, которая прокляла род. Её книга лежала у меня в комнате, и я уже сравнила — тот же росчерк.

Посередине стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, сухими растениями, ступкой и пестиком. Над ним висела масляная лампа с кованым абажуром — свет выхватывал только рабочую зону, углы тонули в сумраке. В одном углу я разглядела кровать с чистым бельём, в другом — распятие. Значит, Эдмон верил во что-то, что не мог объяснить.

— Закрой дверь, — сказал голос из темноты. — Сквозняк губит настойки.

Я закрыла. Щёлкнул засов, и тишина стала плотной, как вода в Лакриме.

Из тени вышел мужчина. Я ожидала старика с дрожащими руками — ошиблась. Эдмону было лет сорок, может, сорок пять. Худое лицо, глубокие морщины вокруг глаз — не от возраста, от того, что он много смотрел на умирающих. Глаза серые, живые, цепкие, без ледяной пустоты императора. В них была усталость и какая-то тёплая, почти отцовская грусть. Волосы тёмные, с густой сединой на висках, зачёсаны назад. Одет в чёрный камзол, поверх — кожаный фартук с карманами, откуда торчали ножницы, пинцет, стеклянные трубочки.

— Верея, — сказал он, и это не было вопросом. — Я ждал тебя. Садись.

Он указал на табурет у стола. Я села. Он — напротив, по другую сторону.

— Ты не похожа на восьмую, — сказал он, разглядывая меня. — Восьмая была рыжей. И плакала.

— Мне некогда плакать.

— Посмотрим.

Он открыл ящик, достал пузырёк с мутной жидкостью, протянул.

— Понюхай.

Я понюхала. Резкий, кислый запах, с горьковатым оттенком — что-то знакомое.

— Боярышник? — спросила я.

Эдмон удивлённо приподнял бровь.

— Ты знаешь этот запах?

— В моём мире его пьют для сердца. — Я осеклась, вспомнив наказ Тали: никто не должен знать. Но Эдмон уже кивнул.

— Значит, Тали не солгала. — Он убрал пузырёк. — Здесь боярышник используют, чтобы отсрочить удар. Восьмой я давал его каждый день. Она прожила дольше всех.

— Но не выжила.

— Ни одна не выжила.

Он помолчал, разглядывая мои руки.

— Разденься.

— Что? — Я не поняла.

— Император приказал проверить, можешь ли ты иметь детей. Брак с тобой нужен для наследника. Если ты бесплодна — контракт будет расторгнут, и тебя вышлют из замка. А это верная смерть. Ты поняла?

Я сжала край платья.

— Он мог бы спросить сам.

— Он не спрашивает. Он приказывает. Я — лекарь. Я исполняю.

Я заставила себя встать. Стянула платье до пояса, оставив только тонкую рубашку. Стыд обжёг щёки, но я смотрела ему в глаза, не отводя взгляда.

Эдмон подошёл ближе. Его пальцы были холодными, профессиональными — он прощупал мой живот, бока, ключицы. Постучал по грудине, послушал дыхание, приложив ухо к спине.

— Дыши.

Я дышала.

— Глубже.

— Что вы ищете?

— Магические изменения. Проклятие иногда оставляет метки на теле. У предыдущих невест были сгустки крови под кожей, странные родимые пятна. У тебя… чисто. — Он отстранился. — Ложись на кушетку.

Кушетка была жёсткой, обитой кожей. Я легла, не глядя на него. Он поднял рубашку до рёбер, нажал на низ живота.

— Больно?

— Нет.

— А здесь? — Он надавил чуть выше.

— Ничего.

Эдмон взял с полки стеклянную трубочку с закруглённым концом, смазал её какой-то жирной мазью.

— Расслабься. Я не причиню вреда.

Я зажмурилась. Ощущение было неприятным, но не болезненным. Он бормотал что-то себе под нос, потом вынул инструмент.

— Всё в порядке. — Он вытер руки тряпкой. — Ты здорова. Матка в норме, нет закупорок, нет старых кровотечений. Детей родить сможешь.

— Император обрадуется, — сказала я с горечью.

— Император обрадуется, — повторил он без тени иронии. — Ты — его последняя надежда.

Я села, натянула платье, застегнула крючки.

— Теперь расскажи мне о восьми. — Я хотела сменить тему.

Эдмон сел напротив, сложил руки на столе.

— Первая не боялась. Думала, любовь побеждает проклятие. Прожила двенадцать дней. Вторая плакала постоянно. Третья злилась — кричала, разбила окно. Четвёртая пыталась отравить императора, но выпила яд сама. Пятая молилась. Шестая читала стихи. Седьмая молчала восемь дней, потом заговорила и умерла через месяц. Восьмая, Лидия, вела дневник. Писала: «Кажется, проклятию достаточно надежды». Через два дня её не стало.

— И все они влюблялись?

— Все. Или почти все. Лидия сопротивлялась дольше, но сердце не обманешь.

— А если я не влюблюсь?

— Тогда, возможно, ты первая, кто не умрёт.

— А что насчёт детей? — спросила я. — Даже если я выживу, ребёнок… он будет проклят?

Эдмон помрачнел.

— Лес берёт плату не только с любящих. Дети, рождённые от проклятого императора, носят метку с рождения. Они не смогут любить, пока кто-то из них не принесёт жертву. Так говорит Истра.

— Жертву — память?

— Да. Но никто из них ещё не выжил, чтобы проверить.

Я замолчала. Он достал из ящика кожаный мешочек на шнурке и положил передо мной.

— Амулет. Для каждой невесты делал. Корень папоротника, сухая кровь, серебряная пыль. Не спасёт, но отсрочит боль, когда придёт время.

— Когда придёт время?

— У тебя пойдёт кровь из носа. Это первый признак. Потом кашель, потом — кровь горлом. Я не смогу помочь.

Я взяла амулет. Тёплый, будто живой. Надела на шею, спрятала под платье.

— Вы давали его всем?

— Всем. Ни одна не отказалась.

— И ни одна не выжила?

Он не ответил — только покачал головой.

— Ступай, Верея. Император ждёт тебя к обеду.

— Почему вы мне всё это рассказываете? — спросила я. — Почему не оставите в неведении?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Потому что я держал за руку восьмерых и видел, как они гаснут. Я не хочу держать девятую.

— Вы не будете.

— Посмотрим.

Я вышла в коридор. Северное крыло молчало — но не той пустотой, которая бывает в заброшенных домах, а той, которая дышит, которая ждёт.

Я нащупала под платьем амулет. Он всё ещё был тёплым.

— Спасибо, — прошептала я.

Никто не ответил.

Только где-то за стеной, в башне, звякнули склянки. Эдмон начал новый день.

А я пошла в свою комнату — тридцать два шага до лестницы, сорок до поворота, двадцать до двери.

Я знала, что скоро начнётся самое страшное.

Но почему-то мне уже не было так страшно.

Глава 10. Гадалка Тали

Она жила в подвале — вырубленном прямо в скале, с низким сводчатым потолком, который давил на плечи, и стенами, дышавшими теплом, будто за ними работала огромная печь. Я спускалась по винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался глухим эхом, расползавшимся по каменным кольцам, как круги на воде. Ступени были гладкими, отполированными сотнями ног, стёршими за триста лет даже узоры. На ощупь они казались тёплыми — почти живыми, словно скала сама грела их снизу.

Я считала шаги, чтобы не потеряться в давящей тишине. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Пахло полынью, воском и чем-то сладковато-горьким, от чего щипало ноздри. Где-то внизу мерно капала вода — кап, кап, кап — гипнотический звук, заставлявший забывать, зачем я сюда пришла.

На последней ступеньке я остановилась.

Внизу было темно, но не вязко, как в коридоре северного крыла, — иначе. Тьма здесь казалась живой, подвижной, она дышала в такт каплям и перетекала из угла в угол. Единственная свеча горела на столе, её пламя не колебалось, хотя сквозняк тянул из чёрного провала в стене — слишком правильной формы, чтобы быть простой трещиной. Вероятно, вход в другую комнату, но мне туда пока не нужно.

— Заходи, Верея, — голос Тали прозвучал так близко, будто она стояла рядом, хотя сидела в дальнем углу. — Я ждала тебя раньше.

Она сидела в низком кресле с высокой резной спинкой. Тёмная шаль с длинной бахромой почти касалась каменного пола и шевелилась от сквозняка, как щупальца. Платок на голове сбился набок, открывая жёсткие седые пряди. Ей было всё равно, как она выглядит — здесь, в подвале, никто не видел её лица, кроме свечей и карт.

Я разглядела её руки, когда она поправила шаль. Сухая, морщинистая кожа, выступающие вены, унизанные перстнями — красный, зелёный, чёрный, и ещё один с мутным камнем. Ногти жёлтые, с заусенцами. Руки старой женщины, перевидавшей столько смертей, что перестала их бояться. В пальцах она держала колоду карт — единственное, что не выпускала даже во сне.

Карты были не из моего мира. Длиннее, уже, с рисунками, которые двигались на свету. Я заметила, как шевелятся крылья чёрной птицы, как поворачивается голова падающего человека. Я отвела взгляд — от них становилось не по себе.

— Садись, — кивнула она на табурет. Я села, дерево подо мной жалобно скрипнуло. — Вижу, ты встретилась с лекарем, и с призраками, и с женщиной в серебре. Ты быстрая. Медлительные здесь не выживают.

— Откуда вы знаете? — спросила я. — Я никому не говорила.

Тали усмехнулась — устало, без злорадства.

— Стены здесь не для того, чтобы скрывать. Они помнят. Говорят со мной, когда я сплю. Шепчут имена, даты, последние слова. Слышала бы ты, что шепчет северное крыло.

Она прислушалась, склонив голову. Я тоже — ничего, только капли.

— Там столько слёз, что камень пропитался солью, — сказала она. — Приложишь палец к стене — почувствуешь вкус горя.

— Не сейчас.

— И правильно. Нечего горе пробовать на язык.

Она положила карты на стол и накрыла их ладонями. Ногти царапнули по картону — сухой, режущий звук.

— Ты хочешь спросить о проклятии или о подруге?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться.

— О подруге. Где она? Жива? Помнит меня?

Тали подняла глаза. Чёрные, бездонные, без зрачков — только тьма, в которой я увидела своё отражение. Два испуганных лица.

— Жива. В Тенебрии, в замке маршала Севериана. У другого чёрного озера. Та же вода, тот же лес, тот же холод, тот же страх по ночам.

— Она помнит меня?

— Первые дни не знала своего имени, как и ты. Чужая душа не сразу прирастает к чужой плоти — трётся о кости, ищет место, пугается каждой тени. Но теперь вспомнила. Помнит пиццу, телефон, запах дождя в том городе. И как вы нырнули.

Горло сжалось, но я не позволила себе заплакать — не здесь, не перед этой женщиной, видевшей восемь смертей.

— Её зовут Алиса.

— Здесь она будет Алисией. Имена имеют силу. Не называй её прошлым именем вслух — лес услышит.

— Почему?

— Лес ревнив. Не любит, когда тоскуют по другому миру. Может забрать тоску вместе с памятью.

Я хотела спросить, что это значит, но Тали подняла руку — перстни звякнули.

— Вопросов много, ответов мало. Я не всезнающая. Вижу только то, что уже есть. Будущее пишут живые.

— Я должна к ней.

— Не сейчас. Сейчас ты должна выжить здесь. Ваши судьбы переплетены тонкой нитью. Если ты оборвёшься — она почувствует боль, но не упадёт. Если она ослабнет — ты потеряешь что-то важное.

— Что?

— Этого карты не видят.

Она убрала руки. Карты лежали рубашкой вверх — на каждой чёрный глаз. Двадцать один глаз смотрел на меня.

— Хочешь узнать, что тебя ждёт? — спросила Тали. — Я раскрою три карты. Не бойся — это не приговор, только окна.

— Не надо, — сказала я, но она уже перевернула первую.

Человек, падающий с высокой башни. Я узнала замок Вэлнес по зубчатым стенам и чёрному озеру у подножия. Глаза падающего закрыты, руки раскинуты, вокруг летят птицы с длинными хвостами-ножами. Он молчит.

— Падение, — голос Тали стал ниже. — Ты можешь потерять себя. Не тело — душу. По этому пути прошли все восемь.

— Что значит «потерять себя»?

— Стать тенью. Или забыть, кто ты, навсегда. Лес забирает суть.

Она перевернула вторую карту. Меч в сердце женщины с распущенными волосами. Кровь стекает по клинку, но женщина улыбается, глядя куда-то вверх, на свет.

— Жертва. Кто-то отдаст всё, чтобы спасти другого. Не факт, что это будешь ты. Карты не различают лиц — только суть.

— Кто-то — это кто?

— Может, ты. Может, он. Может, та, кого ты ищешь, или та, кто уже ушёл. Карты не дают имён.

— А что на четвёртой? — спросила я, хотя знала, что карт будет три.

— Третья — самая важная, — ответила Тали и перевернула последнюю.

Пустота. Белый лист, без рисунка, без красок, без единого символа. Ничего.

— Это то, что ты можешь сделать сама. Карты не видят твоего выбора. Ты — чужая, не подчиняешься законам этого мира. Можешь свернуть на свой путь.

— Это плохой прогноз?

Тали посмотрела на меня долгим взглядом.

— Предупреждение. Я видела восемь девушек до тебя. Восемь раз выпадало только падение — без жертвы, без пустоты. Тебе выпали все три. Что выберешь — не знаю даже я.

Она собрала колоду. Карты сложились сами, зашелестели.

— Я не скажу, что делать. Показываю окна. Открывать или заколотить — решать тебе.

Она протянула мне карту с пустотой. Холодная, гладкая. На обороте — чёрный глаз, смотрящий в упор, куда бы я ни повернула.

— Спрячь. Смотри на неё, когда станет страшно. Напоминание, что будущее не высечено в камне.

— Что будет с Алисой, если я упаду?

— Заплачет, но выживет. У неё своя дорога. Не тащи её на себе.

— А если выживу?

— Тогда встретитесь. Но не раньше, чем обе заплатите цену.

— Какую?

Тали покачала головой. Перстни звякнули в последний раз.

— Не спрашивай. Карты не говорят об этом вслух.

Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Я встала. Ноги затекли, в спине ныло.

— Тали? — сказала я, уже взявшись за перила лестницы.

— Что?

— Вы верите, что я смогу изменить будущее?

Она открыла глаза. В них снова была только тьма.

— Верю в то, что вижу. А вижу девушку, которая не боится смотреть на пустоту. Таких здесь не рождают. Чужие всегда приносят ветер перемен.

Я поднялась по лестнице, перешагивая через ступеньки. Тридцать четыре шага. На верхней наступила на что-то мягкое — чёрное перо с серебристым отливом, точно такое же, как на карте. Оглянулась — свеча горела, тень Тали лежала на стене, но сама она исчезла.

Я спрятала перо в карман и пошла к себе. Коридоры уже начинали казаться почти родными. Северное крыло молчало. Но в тишине я слышала не просто дыхание замка — я слышала дыхание того, что ждало меня впереди. Пустота. Выбор.

Я сжала карту в руке и пообещала себе: я не упаду.

Визуал главы 10.

Глава 11. Первое покушение

В ту ночь сон не шёл ко мне. Не страх перед призраками — к их плачу за стеной я почти привыкла, он стал частью замковой тишины, как скрип половиц или завывание ветра в трубе. Просто чужое тело никак не желало принимать чужую постель. Простыни пахли лавандой — приторно, навязчиво, а в Москве моя квартира пахла ромашкой и старыми книгами. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и слушала, как за стеной мёртвые девушки ведут свои неспешные разговоры: одна всхлипывала, другая шептала, третья перебирала чётки — сухой дробный стук, который я уже научилась пропускать мимо ушей.

На прикроватном столике лежала карта, подаренная Тали. Белый лист, упрямо хранивший пустоту. Я брала его в руки раз десять, вглядывалась в гладкую поверхность, надеясь разглядеть хоть трещинку, хоть пятнышко — знак. Ничего. Только моё дыхание запотевало картон и бесследно исчезало.

Камин прогорел, угли ещё дышали теплом, но по комнате уже разливался холод, тянущийся от каменных стен. Я накинула серый плащ, висевший в шкафу — он пах нафталином и чужой тоской — и вышла в коридор.

Северное крыло походило на заброшенный лазарет: та же неестественная тишина, тот же запах карболки и застарелой крови. Факелы горели через один, и тени метались по стенам, словно живые. Я пошла наугад, без цели — просто чтобы не сидеть в четырёх стенах, которые начинали давить на череп.

Маршрут я выучила наизусть за несколько дней. Двадцать шагов до лестницы, сорок до поворота, пятнадцать до галереи с портретами. Я считала не от скуки — от страха заблудиться в этом каменном лабиринте. Замок Вэлнес строили так, чтобы чужаки блуждали в переходах до самой смерти.

Портреты провожали меня масляными глазами. Императоры, императрицы, дети в кружевных воротничках — все одинаковые: тяжёлые подбородки, тонкие губы, взгляды исподлобья. Род, который разучился улыбаться, потому что проклятие запрещало им радоваться.

Я уже собралась повернуть обратно, когда впереди послышались шаги. Настоящие, не призрачные — тяжёлые, уверенные, с лязгом металла о камень. Я замерла, вжалась в нишу, где когда-то стояла статуя святого. От неё остался лишь постамент да бледный след от нимба на стене.

Шаги приближались. Я различала несколько пар сапог. Голоса — приглушённые, но в ночной тишине каждое слово било наотмашь.

— …уверен, что одна?

— Да. Император в западном форте, охрана сменилась десять минут назад. Следующая смена через час. Успеем.

— А лекарь?

— Лекарь глушит настойку после ужина. До утра не проснётся.

— Приказ?

— Убрать девятую. Как и предыдущих. Чтобы никто не догадался.

Я зажала рот ладонью. Сердце колотилось так громко, что казалось — его стук выдаст меня с головой. Они шли в мою комнату. Северное крыло, комната третья. Моя.

Я скользнула в боковой проход, ведущий к запасной лестнице. Никогда там не бывала, но старые замки полны тайных ходов. Сейчас я молилась, чтобы это оказалось правдой.

Коридор оказался узким, с низким потолком, под которым приходилось сутулиться. Пахло плесенью и мышиным помётом. Где-то в глубине мерно капала вода — кап, кап, кап — словно метроном, отсчитывающий мои последние секунды. Я бежала почти наощупь, выставив руки вперёд, чтобы не врезаться в стену.

За спиной топот — они поняли, что я сбежала.

— В обход! Перехватите у чёрной лестницы!

Чёрной лестницы? Я понятия не имела, где она. Коридор разветвлялся. Я бросалась то влево, то вправо, сбилась со счёта поворотов и потеряла всякое представление о том, где нахожусь — в северном крыле, восточном или уже в подвалах. Стены здесь были грубыми, неотёсанными, без штукатурки. Служебные переходы, куда не заглядывают гости.

— Здесь! — крикнули совсем рядом.

Я рванула вперёд и налетела на что-то твёрдое.

Человек. Высокий, широкоплечий, в лёгком доспехе. Я открыла рот, чтобы закричать, но он зажал мне рот ладонью — мозолистой, грубой, пропахшей кожей и конским потом.