Сказки Темных Городов: 13-тый полк
— Ох, вот оно что, — мужчина почесал бороду. Он отодвинул прилавок и вышел из-за него. — Пройдёмся? Сапоги можете оставить тут, а потом их заберёте. Я слышал, в висячих садах сейчас идёт какое-то шоу. Какой-то человек отдал душу за то, чтобы вечно удивлять людей.
Фалька лишь кивнула. Внутри была буря, которая не утихала. Как поступить? Что делать? Каким боком всё вывернуть, чтобы за решёткой не оказался невиновный?
В садах было тихо. Даже очень. На лавке сидел человек. Довольно сутулый и уставший. Он щёлкал пальцами — и перед ним появлялась куча монет. Хлопал в ладоши — и из рукавов вылетали голуби. Тряс головой — и из волос сыпался жемчуг. Он смотрел на город, который казался крошечным. Летающий остров спокойно парил под ним. Люди-муравьи внизу бегали по своим муравьиным делам. Джинн остановился вместе с Фалькой в четырёх метрах от парня.
— Ты можешь арестовать его. Он когда-то загадал желание, которое и начало цепочку этих событий. Он хотел удивлять людей, но в обмен отдал самое ценное, что у него было, — веру в людей, — Джинн сложил руки за спиной.
— Веру в людей? — Фалька сказала разочарованно. Во рту появился металлический привкус недоговорённости. Она посмотрела на башмачника, который лишь широко улыбнулся.
— Он ничего тебе не отдал, и ты решил сдать должника? — сказала она прямо.
— Что? Неееет! — отпирался Джинн.
— Ты надеялся, что пока я буду с ним говорить, ты сбежишь и закроешь свою лавку, уйдя восвояси? — она сложила руки за спиной, поворачиваясь к Джинну. — Или ты просто привёл меня к магу, который практикуется в своих силах, и думал, что я куплюсь? — Голос Фальки стал холодным и больше не звучал приятно-хрипло. Скорее так говорят те, кто выносит приговор. Джинн вскинул голову, глядя на девушку, которая не двигалась. Янтарь глаз не отпускал мужчину, глядя точно внутрь него, отчего по коже пробегали мурашки. Девушка закурила, убирая чиркало в карман и выпуская дым через нос, не отводя взгляда.
— Я не вру! Всё началось с него! — начал отпираться Джинн, махнув рукой, отчего мужчина исчез. Башмачник проглотил огромный ком в горле. Он только что раскрыл карты. Можно вытащить джинна из лавки, но его природу — никогда.
— Я не буду брать тебя под стражу, туфельник, — сказала Фалька ещё холоднее. — Но ты исчезаешь из города навсегда.
— Если я расценю это как желание? — мужчина начал потирать руки, отчего в нос начал бить сладкий запах.
— Не закапывай себя. Я знаю, что ты не виновен во всех убийствах, но ты — начало всех зверств. Ты начало, и ты же станешь концом.
Мужчина расплылся в улыбке, ударяя Фальку руками по ушам, но неожиданно перестал двигаться. Дым держал его крепко. Фалька лишь стряхнула соль с плеч. Дым окутал их двоих. Раздалось тихое пение птиц. Джинн стоял посреди густого тумана. В нём не видно даже кончика своего носа. Башмачник впервые почувствовал страх, его охватил ужас. Из тумана вышел парень, держа своё сердце.
— Я хочу, чтобы вся Столица говорила обо мне! — раздался его голос из открытого рта.
За парнем, переставляя ноги, тянулся Скиосо, растерзанный от своего же желания. Из тумана к башмачнику начали идти все те, кто погиб так или иначе.
Джинн стоял на коленях, закрывая лицо руками. Фалька курила рядом. Вечный пришёл со стражей, глядя на эту картину с лёгким недоверием.
— Кто это?
— Тот, кто убивал.
— Что ты сделала? — он посмотрел на девушку, которая лишь выпустила дым. Ей тяжело дался этот арест. Вечный понимал, что Фалька выдаёт того, с кого всё началось, но не он пускал кровь аристократии.
— Я хочу назад на сечь, — сказала она. — Там всё проще. Там хотя бы понятно, кто враг, а кто друг, — она выкинула бычок от сигареты, отворачиваясь от стражи, которая забирала Джинна под руки. — И они сами были виноваты в своих бедах, Вечный. Они сами загадывали желания, полные черноты. Ты это знаешь. И ты знаешь... — бросила она через плечо, направляясь к выходу из парка.
Людям только покажи того, кто виноват в грехах, и они сразу захотят его крови. Не важно, кто и как был виноват и что это простой посредник, который не мог противиться своей природе. Фалька стояла и смотрела, как Королева выносит приговор. Как она отправляет мужчину на казнь. Девушка нахмурилась, стоя в толпе, которая ликовала под приговор о том, что башмачника будут сжигать на костре. Она сама отправила наводку на него, сама «арестовала» его, и теперь он, привязанный к деревянной балке, сгорал на костре. И кто же в этой ситуации? Не она же его убила, не она же подожгла костёр, но из-за неё Джинн горел на костре. Из-за неё его плоть пожирало пламя. Фалька отвернулась, уходя с площади. Нет, она больше этого не вынесет. Она не понимает людей. Не понимает их жестокости и пьяного угара и никогда не поймёт.
«Сестра» — раздался голос Скрюченного где-то в голове. — «Ты не отличаешься от меня! Ты сделала это, потому что чувствуешь гооолод» — проскрипели мысли и старые образы. Он стоял среди толпы в своём величии, как тогда в Рыжем лесу, только сейчас это было отражением её совести и её внутреннего состояния.
Под тёмные мысли она вернулась домой. На столе стояла пара сапог, которые сделал башмачник до своей смерти. Девушка взяла их в руки, замечая письмо с одной фразой: «Я сбежал из города. Вы забыли ваши сапоги. Считайте, что их починка — это ваше желание. Спасибо». Фалька посмотрела в окно, ставя сапоги возле шкафа к другой обуви. Людям отдали не того. Люди упивались кровью невиновного, но очень похожего на бедолагу Джинна.
— Нам выписали награду, — сказал Вечный, глядя на Фальку, которая шла рядом с ним.
— Я не хочу об этом говорить. Давай ты сделаешь всё как обычно, — девушка выдохнула, глядя на парнишку, который продавал газеты.
— Девушка! Девушка! Купите газету! Там новости об убийце наследника престола! — он протянул ей один экземпляр. — Всего один градский! Только один!
Фалька достала из кармана монету и отдала ребёнку, забирая газету. Заголовки трещали о вчерашнем суде и прочей ерунде.
— О, смотри, — Вечный ткнул в газету. — Кто-то продаёт лошадь. Тебе не нужна лошадь?
— Нет, — сказала девушка, отдавая ему газету.
— А мне нужна, — он забрал её, складывая пополам и засовывая под мышку. — В общем, мы отдыхаем. Ты давно обещала со мной выпить кофе у Котла. Он помнит тебя совсем маленькой девочкой. Ах, да, забыл. Сегодня пришла странная коробка с парой туфель. Ты носишь туфли?
— Я и платья время от времени ношу, — сказала девушка, улыбаясь.
— Точно? А то мелкой на тебя даже бант нельзя было надеть, — он засмеялся, открывая перед девушкой дверь в кофейню, проходя внутрь. Фалька посмотрела через плечо куда-то в толпу людей, замечая знакомое лицо Джинна, которое лишь кивнуло. Он запрыгнул на повозку, полную вещей, а после махнул на прощание. Фалька зашла в кофейню вслед за Вечным.
Запись 5: Запись 5: Ребёнок, найденный среди костей
Память — довольно важная вещь, и её нужно обессмертить. Обязательно на фотоплёнку. Чтобы сохранялась подольше. Чтобы можно было наслаждаться кусочками воспоминаний, пока ты жив, или чтобы вспоминали тебя уже после твоего ухода из этого мира.
Когда живёшь вечно, желание записывать что-то или фотографировать становится не просто желанием, а привычкой, выработанной до рефлекса. Старые фотографии и письма хранятся в небольшой коробочке на полке рядом с кроватью, чтобы можно было окунуться в воспоминания перед сном и напиться ими похлеще скотча, виски или самогона. Вечный напивался. Он привык обессмерчивать на киноплёнку и на бумагу дневников. Под них был забит целый шкаф, и писал он каждый день, если не фотографировал, а если обессмерчивал, то аккуратно вкладывал воспоминания в альбом и после с нежностью пересматривал.
Огромный пласт жизни Вечный посвятил войне и защите Её Величества. Огромный пласт его воспоминаний связан с сечью. Разорванным полем, свистом пуль, галопом лошадей, криками «Ура! Ура! Ура!», звоном и скрежетом сабель и звуками магических выстрелов. Родное поле войны, где действительно ощущаешь себя живым, пока ветер забирается пальцами под полы кафтана, кольчуги и прочей брони. Именно на кровавой сечи Вечный чувствует себя живым, ибо может хоть немного дотронуться до полы старухи-смерти, посмотреть ей в глаза и поцеловать в уста, как делал это в Стране чудес. Сечь даёт дышать. На ней не нужно держать инквизиторское лицо. Тут понятно, кто плохой, а кто хороший, и можно особо не задумываться — просто бери шашку и иди вперёд на верной лошади. Вечный может быть просто генералом. Венцом Смерти, который является её любовником и которого она держит за горло, даже когда летят пули, ибо госпожа не хочет терять того, кого полюбила однажды. Теперь остаются только фото. То, что он обессмертил.
Это было давно, примерно лет двадцать назад. Год примерно пятьсот девяносто первый. Тогда он только вступил в основные ряды инквизиции и носил звание сержанта. Можно сказать, за особые заслуги его вытащили из гусар в ряды лучше и выше. И звание повысили, и жалование. Теперь хватало не только на курево, но и на неплохой такой самогончик, мом вискарик, хотя тринадцатый кавалерийский полк стал ему домом, и покидать эту семью, увы, не хотелось, но пришлось. Он всегда оставался для них братом, и они для него навсегда останутся семьёй. Так вот, Вечный шёл по огромному полю, осматривая трупы вместе с отрядом, к которому его приставили. Враг был коварен. Груны вообще опасны, ибо знают эти горы и их писки, как свою ладонь, а поля и то лучше. Везде зарыты ловушки, магические руны и прочая опасность, которую после боя нужно было расчищать, да найти выживших, ибо выживший грун — отличный проводник по их же территориям. Бородатые и вислоухие неплохо ориентировались в пещерах.
Вечный остановился на коне перед огромными ямами. Враг пытался хоронить своих же, готовя братские могилы для обычных солдат и одну отдельную для генерала.
— Сержант! — крикнул один из солдат, ткнув краем ножа в испуганного мужчину, который попытался притвориться мёртвым, но его выдало частое дыхание. Вечный слез с коня и медленно подошёл к мужчине. Холодная сталь глаз упёрлась в степное золото.
— Нет, прошу! Не убивайте! Это святое поле! Тут живёт мать! Мать-земля! — заговорил мужчина на всеобщем. — Энэ дэлхийгээс зайл. Уходите! Кости нужно хоронить! Кости не должны лежать тут! Они должны стать едиными!
— Кто ты? — Вечный держал саблю почти возле горла мужчины.
— Я агнец! Дитя земли! Я воин матери! Я гнев её! — сказал он.
— Раз ты воин? — с усмешкой спросил Вечный, — почему на земле лежишь?
— Потому что земля меня оберегает! — закричал грун и вскочил на ноги, кинув горсть земли прямо в глаза Вечного. Мужчина закашлялся и схватился рукой за лезвие, которое ударило ему в плечо. Вечный лишь повернул голову, глядя, как холод металла прорубает тёплую плоть, застревая в ней. Ладонь молча вытащила металл, что заставило груна встать в ступор. Его жёлтые глаза стали ещё больше, а кожа — на три тона сильнее.
— Агнец, значит. Читал я про вас. И бился с твоим братом, — Вечный усмехнулся, скинув плащ с плеча, мокрый от крови. Земля зашипела от капель, начав впитывать кровь, словно воду. Мелкие струйки пошли в неё, собирая нечто. Мать поглощала плоть, объединяла её с землёй.
«Что есть музыка жизни?» — раздалось в голове Вечного. Он закрыл глаза, схватившись за голову, которую пробила невыносимая боль. Только он выпрямился — перед ним стоял высокий человек на костяных ногах, держа в руках цепи и меч. Он весь был обёрнут железом, и под цепным панцирем светились два медовых глаза.
«Тишина!» — снова раздался голос, мешаясь с головной болью. В глазах всё стало плыть. Вечный взял саблю двумя руками, защищаясь от ударов рыцаря. Каждый пропущенный удар заставлял плоть ныть, а землю шипеть под ногами. Каждый удар давал вкус жизни. Он впервые за долгое время начал чувствовать боль, впервые бой ему нравился, и враг перед ним был достоин, и если бы Вечный мог умереть, то захотел бы умереть от его руки.
— Как тебя зовут?! — крикнул Вечный, держась за раненый бок, из которого хлестала кровь. — Хочу знать достойного врага не только в лицо, но и по имени!
— Ятаган! — сказал мужчина, снова нанося рубящий удар тяжёлым топором.
— Ятаган, — Вечный смаковал это имя. — Если у меня будет сын, назову его в твою честь! — засмеялся он. — Во имя свирепого агнца Ятагана!
Агнцу это не понравилось. Он лишь хмыкнул, но неожиданно пропустил удар прямо в сердце. Вечный замер, сжимая саблю. Его броня заскрипела под тяжёлым лезвием. Туман рассеялся, и он смотрел в лицо своего врага. Бледное, исхудалое, слегка волчье. Кудрявые волосы лежали на плечах, тонкая рука упала на плечо Вечного, сжимая пальцы. Они прошли в рану на плече, обнажая плоть и принося первую сильную боль. Вечный изменился в лице, выронил меч и упал на колени вместе с Ятаганом. Руки невольно скользнули по бледному лицу, пытаясь его толкнуть. Пальцы вдавились в глаза, отчего враг завыл и упал замертво, как только они погрузились внутрь головной коры.
— Дева Небесная! — сказал Вечный, падая на землю и закрывая глаза. Последнее, что он слышал, — как кричит какая-то женщина. Последнее, что он видел, — как его дорогая леди Смерть оборачивает его туманом. Последнее, что он чувствовал, — как некий холод пробивает его вечное сердце.
Вечный очнулся ночью на том же поле. Его оставили. Отряд оставил. Посчитал мёртвым. Его! Вечного! Любовника смерти! Мужчина лишь хмыкнул. Не впервой его посчитали мёртвым. Не впервой он снова проснулся в поле среди трупов. Вечный посмотрел на то место, где лежал Ятаган. Он, кажется, улыбался, а тело его оплетали цветы. Мать укрыла его своим одеялом. В поле стоял запах разлагающегося мяса и смерти. Запах гнили и крови, а во рту был сильный вкус металла. Слух возвращался постепенно. Тишину в ушах пробивал громкий детский плач. Вечный огляделся, не понимая, что происходит. Он шёл по полю, ища источник плача, который становился всё громче и громче. Наконец его взгляд упал на одну из ям, где среди мёртвой плоти, мух и трупного запаха лежал ребёнок, обёрнутый в старый красный плащ. Его плащ. Плащ, который он скинул во время боя с Ятаганом. Ребёнок кричал от холода и голода. Кровавая тряпка прилипала к маленькому телу. Вечный аккуратно поднял на руки беззащитное тельце и замер. Корни и земля собрались в образ женщины, которая вытянула его из ямы вместе с маленькой девочкой на руках.
— Бессмертный человек, — раздался громкий, бархатный и нежный голос Матери. — Ты держишь моё дитя. Моего агнца! — спокойно говорил образ женщины. Из её тела появились ещё две головы, напоминающие волка и овцу.
— Твоё дитя? — спокойно сказал мужчина, глядя на ребёнка, который перестал реветь на его руках и теперь улыбался, держа его за палец. Вечный тяжело выдохнул, глядя на Мать, которая лишь кивнула и прикоснулась своей костлявой перстной ко лбу Вечного.
В лагере его встретили с непониманием. Тогда его и обессмертили. Раненого, уставшего, холодного, но с ребёнком на руках. Эту фотографию он носит под сердцем.
— Как назовёшь? — спросил мужчина. — Девку-то нашёл.
— Фальката, — коротко и холодно сказал Вечный, глядя на спящего ребёнка в небольшом деревянном ящике, набитом тряпками и одеялами для тепла. — Я нашёл её в яме. Среди трупов грунов.
— Она одна из них?
— Нет. Она та, кого степные называют агнцем.
— А эти упырята...
Вечный резко подскочил. Серые глаза наполнились гневом и холодом и стали острыми, как лезвие.
— Не говори так! Она моя дочь! — сказал мужчина, отпуская собеседника, как только ребёнок начинал плакать.
Так шли года. Солнце заливало небольшой двор одноэтажного панельного дома. Фалька стояла с деревяным мечом в руке, а напротив неё — Вечный.
— Давай! — крикнул мужчина, махнув рукой. Простой тренировочный бой. Один из тысячи. В конце него он кладёт руку ей на плечо и смеётся. Смеётся тепло и счастливо. На улицу падает Еж и выходит Кот из дома, держа в руках свою сигарету и пожимая руку Вечному. Где-то в доме очередной пирог рассчитывает Математик, Пуля достаёт гитару и брынькает на ней в беседке. Раньше Вечному счастье давала сечь, теперь он счастлив со своей семьёй. Он нежно обнимает одной рукой Кота, уже как сына, ибо тот стал частью семьи и вошёл в неё, а другой треплет Фальку по волосам. Да, она выросла. Очень выросла, но для него она навсегда остаётся маленькой девочкой, которую он нашёл среди кровавого поля и которая стала маленьким солнцем среди вечного мрака его извечной души.
Запись 6: По ту сторону холма
Прошло около недели, когда город окончательно затих после череды смертей аристократов и вернулся в своё русло. Работы почти не было, и поэтому можно было сбежать из Столицы на пару ночей, чтобы отдохнуть перед очередным тяжёлым делом или ещё какой-либо ерундой, в которую придётся залезть по уши или даже выше. Город постепенно покрывался прохладой. Маленькие улочки заполнялись светом и лёгкой изморозью, которую тянет с морского берега. Здесь жизнь текла совсем другим чередом. Она была размеренней. Тише. Пахла терпкой корицей, пряным вином и морской солью, давая телу и голове перезагрузку от проблем. В конце концов, выходной выбивать нужно. Особенно после тяжёлой работы. Особенно когда вот-вот совесть с кошмарами загрызёт полностью, заставляя взять верх голоду и внутренней боли.
Прибрежный городок в двух днях езды на лошади и около пяти часов на поезде от Столицы всегда встречал солнцем, приятным призом и неким спокойствием от суеты. Старики ловили здесь рыбу, осьминогов сушили на верандах в сетках. Старухи стирали накрахмаленное бельё в небольших лунках, куда время от времени затекала морская вода, отчего от одежды всегда пахло приятным бризом и лёгким сладостным умиротворением. Можно было развалиться на диване в подобии маленького летнего домика или валяться на пляже под лучами тёплого солнца, пока кожу обдувает песок и приятный, слегка влажный ветерок, заливаясь под одежду и вздымая рубашку. Можно было забыть об армейских сапогах, душной гусарской форме, документах, от которых воняло ядовитыми канцелярскими духами, постоянном шуме и прочей рабочей ерунде, которая только напрягала, не давая спокойствия. Она давила на голову, не давала продохнуть и успокоиться, нагоняя только кошмары. Последней каплей от всего этого стал нервный срыв, причём сначала у Кота, а потом и Фальки. Впервые полк Кота видел, как он кричит, переворачивает стол и документы, рвёт и мечет, разрубая саблей шторы, когда к нему обратился один из сослуживцев и откинул какую-то непонятную, то ли сальную, то ли просто дурацкую шутку. Кот озверел вмиг. Зелёные глаза наполнились пламенем, а руки крепко сжимали саблю. Лезвие было в паре миллиметров от лица плохо пошутившего, и всё бы закончилось кровью, но благо на крики и шум пришёл Вечный вместе с Фалькой. Чтобы Кот снова принял своё сдержанное и холодное состояние, его пришлось отправить домой. Это был единственный способ обойтись без жертв. Дома хотя бы пострадало зеркало в ванной, по которому мужчина нанёс удар кулаком в порыве отрицания своего гнева.
Фалька же сорвалась при допросе очередного аристократа, которого обвиняли в убийстве своей невесты с помощью артефакта. В комнате допроса полопались окна. Парень пытался сопротивляться, но инквизиторская рука восемь раз приложила его головой об дубовый деревянный стол, оставив на нём вмятину. На этом кошмар для мальчишки не закончился, но что произошло за дверью допроса, знает только Математик и Вечный, и возможно, возможно, частично Еж. Он видел, как Фальку впервые трясло от своих действий, как она шарахалась от собственного отражения. Он хотел спросить, но Мат его остановила.
Было принято одно решение: отправить этих двоих «психованных» наконец отдохнуть. Город на Краю идеально подходил для этого, особенно если учесть факт, что у Вечного там был маленький рыбацкий домик.
Дорога на поезде была долгой и томной. В лёгком напряжении и молчании. Фалька время от времени переглядывалась с Котом, а он молча лишь кивал, закуривал и выпускал дым. Говорить было нечего. Всё было ясно и понятно. Фалька закрывала лицо руками, чувствуя, как её душит форма, на что Кот брал её за руку. Они сломались. Самое страшное, что одновременно. Даже толстые балки моста не всегда выдерживают вес стоящего на нём и могут рухнуть.
Домишко был совсем маленький, зато прямо возле моря, со своим небольшим причалом для рыбалки и небольшим песчаным пляжем. В паре метров от него была улочка с ресторанчиками и кабаками, а если пройти чуть дальше — был проход на холм, о другой стороне которого мало кто знает.
— Ты никогда не задумывался, что на той стороне холма? — тихо спросила Фалька, сидя за столом на небольшой веранде, глядя за тем, как Кот разделывает свежепойманную рыбу. Руки прижимали тело рыбёшки к деревянной поверхности, крепко сжимая её, чтобы лишний раз не двигалась. Кот повернул лицо в сторону гор, край которых видно с небольшой веранды, прищурив глаз, не смотря, беря специи и соль, втирая их в рыбье мясо без чешуи.
— Может, старый храм или руины? Можем прогуляться. Говорят, там наверху пещера, где был рождён Горный Господин, который возвёл Небесную деву в пантеон богов, — он провёл тыльной стороной ладони по лбу, убирая волосы назад.
— Почему бы и нет? — Фалька улыбнулась. Чисто, искренне и крайне беззаботно, как будто бы впервые. — Можно завтра после завтрака.
Кот лишь кивнул, наклоняясь через стол и нежно целуя жену в лоб. Ветер поднимал рубашку и слегка гонял полы лёгкого платья, путая в волосах свои тонкие ветряные пальцы. Время тут пахло так же — бризом и спокойствием. Каждое прикосновение наполнено огнём и страстью, как и люди, живущие здесь. Люди улыбчивые, светлые, обласканные солнцем и самое главное — счастливые. По-истине счастливые, причём настолько, что делились этим счастьем со всеми приезжими. Кожа дышала под свободной одеждой, без каких-либо бушлатов и шинелей, ремней, строгих воротников, выговоров. Можно было отпустить себя и перестать держать лицо, выправку, статус, строгий холодный взгляд, голос. Можно было стать уязвимым и слабым. Развалиться в кресле, проспать до обеда, без высчитывания ещё пятнадцати минут. Можно было вот так сидеть, смотреть на то, как шумит море. Как пенятся белые барашки на его поверхности, как вздымается морская грудь от каждого нежного поцелуя ветра.
Вечером Город на Краю приятно позвякивал разговорами, гудел тарелками в прибрежных ресторанчиках, заливался музыкой и играл смехом. Улочки пахли мясом, копчёным осьминогом, терпким виски, разлитым белым и красным вином, смехом и мускусом, восторгом. Городок не был помпезным. Он был спокойным. Мягким, в отличие от Столицы. Она была прекрасной, но буйство звуков и шум красок часто давили на голову и мысли. Тут же свет был тепло-жёлтый, спокойный. Музыканты играли лёгкие мотивы, где-то люди плясали на небольшом причале, который был устроен под танцы. Кот улыбался, аккуратно прижимая к себе Фальку. Без формы, в белом лёгком платье, для него она была прекрасна, даже со шрамами и порезами. Они не уродовали её, не прятали за ними красоту. Они ложились гармонично. Рука аккуратно касалась этих линий, которые хранили воспоминания о боли, победах и поражениях, падениях и взлётах, и прочем, прочем, прочем. Сейчас не хотелось ничего. Хотелось наслаждаться спокойствием и тем самым говорящим молчанием, прикосновениями, дыханием. Тем, чего нельзя позволить на людях и тем, что иной раз приходилось сдерживать дома в Столице, даже с учётом замка на двери. Тонкие женские пальцы аккуратно проводили рукой по затылку, заставляя каждую мышцу содрогаться от прикосновения. Ладонь Фальки медленно скользнула на плечо, там и оставшись. Тело сильнее прижимается к Коту, а нос ловит такой родной запах духов, металла и пороха. Такой родной и тёплый.
Ленивое утро с плотным завтраком переросло в обед, а там уже и в прогулку на вершину горы к пещере Горного Господина. О времени можно было не задумываться, хотя в начале пути солнце довольно сильно припекало. Прищурив один глаз, полдень вступал в права, опаляя лица.
Некоторые особые умельцы ещё в начале горного подъёма поставили лавки с гранатовым соком, льдом и розовым прохладным вином. Стакан стоил всего один столичный, что намного дешевле обычной газеты. Вино лилось из холодного кувшина, от которого ещё веяло морозом и свежестью, в стаканы из дерева, которые потом по всей дороге с переменным успехом собирал смуглый мальчонка без одного переднего зуба. Самое вкусное вино, по местному обычаю, наливали старые моряки с опалёнными лицами и просоленными мозолистыми, грубыми руками, но всё ещё нежными, чтобы аккуратно сдавливать грант или держать холодный кувшин для вина. Ещё чуть выше женщина с прядями старости — что в лице, что на волосах — продавала небольшие дыни, ягоды и фрукты и прочие перекусы для остановки уже там, наверху.
Закупившись всем, чего требовала душа, включая и два стакана с вином для дороги и небольшой большой закрытой бутылью, Кот с Фалькой медленно и методично шли в гору. Спешить было некуда. Они смеялись, разговаривали и впервые могли отдаться какой-то юношеской глупости. Пальцы переплетались между собой, скользили по телу, придерживая, когда кто-то спотыкался. Дыхание сбивалось с каждой ступенькой. Пустые стаканы остались где-то в начале на камнях, позвякивая остатками подмороженных от магии капель. Солнце постепенно уходило за горизонт, давая место господину ветру. С гор открывался прекрасный вид на город среди зелени, залитый янтарным солнцем. Кот слегка придерживал Фальку, не желая отпускать её дальше, улыбаясь ехидно и лукаво. Рука медленно скользила по плечу, опускаясь ниже, а губы касались бледной кожи и небольшого шрама на плече. Мозолистые руки, привыкшие держать саблю и поводья лошади, требовательные, но аккуратные, отчего становились мягкими, словно на ней действительно выросли котовьи подушки.