Последний Аргумент Истории
****
Его тянуло обратно в лабораторию с необъяснимой силой, как лунатика к краю крыши. Сон не шел, мысли кружились, как осенние листья в бурю. Около двух часов ночи, когда внутренний зуд стал невыносимым, Юрген оделся, сунул в карман ключи и фонарик, и выскользнул из квартиры, стараясь не разбудить соседей, чьи уши, казалось, были настроены на любой шорох за пределами их собственных дверей. Ночной Берлин был тих и пуст, лишь редкие фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт и голые ветви деревьев. Академия Наук ночью выглядела как заброшенный мавзолей, полный призраков великих идей и несбывшихся надежд. Дежурный вахтер, сонный старик в форменной фуражке, лениво кивнул, узнав Юргена – тот иногда засиживался допоздна.
Коридоры были темными и гулкими, каждый его шаг отдавался эхом, словно он шел по дну пустого колодца. Дверь в его лабораторию поддалась с тихим скрипом. Внутри царил тот же полумрак, что и днем после отключения электричества, но теперь он был еще плотнее, еще тревожнее. Юрген не стал включать верхний свет, только маленький настольный светильник, который бросал на приборы слабый, дрожащий круг света. Он сразу почувствовал это. Воздух. Он снова был другим. Более плотным, наэлектризованным, и тот самый, едва уловимый запах озона, который теперь казался сильнее. И гул. Низкочастотный, на грани слышимости, он вибрировал в грудной клетке, вызывая безотчетную тревогу.
Он подошел к экспериментальной установке в углу. И замер, не веря своим глазам.
Там, где днем не было ничего, кроме металла и проводов, теперь… теперь что-то было. Сначала он подумал, что это игра света и тени, оптический обман уставшего воображения. Но это было реально. В воздухе, примерно в метре над полом, висело нечто. Размытое, дрожащее пятно, похожее на рябь горячего воздуха над раскаленным асфальтом, но эта рябь была… темнее, чем окружающая темнота. И она мерцала. Неровно, как пламя свечи на сквозняке, то почти исчезая, то становясь более отчетливой. Она была размером с большой арбуз, неправильной, постоянно меняющей форму.
Юрген подошел ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это не было отражением, не было галлюцинацией. Он протянул руку… и отдернул ее, как от ожога. Не от жара – наоборот, воздух вокруг этого… этого явления был ощутимо холоднее. Он почувствовал, как волоски на руке встали дыбом, как от сильного статического разряда.
Это был разрыв. Трещина. В самой ткани реальности.
Он медленно обошел это дрожащее пятно. Оно не имело четких границ, оно как будто растворялось в окружающем пространстве, но в то же время было чем-то совершенно чужеродным. Сквозь него… сквозь него проглядывало что-то. Нечеткие, искаженные образы, как если бы он смотрел на мир через толстый слой воды. Он видел… цвета? Движение? Или это просто игра его воображения, пытающегося заполнить пустоту неизвестности?
Он схватил с лабораторного стола длинную стеклянную палочку, которую использовал для перемешивания реактивов. С замиранием сердца, он медленно протянул ее к мерцающему разрыву. Кончик палочки коснулся его… и исчез. Просто исчез. Без звука, без вспышки. Как будто его никогда и не было. Юрген почувствовал, как рука, держащая палочку, стала легче. Он отдернул ее. Примерно десять сантиметров стеклянной палочки отсутствовало. Срез был идеально гладким, как будто его отрезали лазером.
Кровь застучала у него в висках. Это… это невозможно. Этого не может быть. Но это было. Перед ним. Мерцающий, дрожащий, холодный разрыв в ничто. Или во что-то другое.
Он посмотрел на остаток палочки в своей руке, потом снова на разрыв. Страх боролся с безумным, почти болезненным любопытством ученого. Куда исчезла часть палочки? Что находится по ту сторону этого… этого портала? И самый главный, самый страшный вопрос: если что-то может исчезнуть там, может ли что-то появиться оттуда?
Юрген Рихтер стоял в своей лаборатории посреди ночи, освещенный слабым светом настольной лампы и неземным мерцанием разрыва в пространстве-времени, и понимал, что его жизнь, его убеждения, его понимание мира – все это только что рухнуло. И на обломках этого старого мира начиналось что-то новое. Что-то невообразимое.
Паника, холодная и липкая, как ноябрьский туман, попыталась было завладеть им, но Юрген отогнал ее усилием воли. Он физик. Ученый. Это явление, каким бы невероятным оно ни было, должно подчиняться каким-то законам, пусть пока и неизвестным ему. Он должен исследовать. Осторожно. Методично.
Он оглядел лабораторию в поисках чего-то… подходящего. Его взгляд упал на старый, потрепанный теннисный мячик, который он иногда сжимал в руке, размышляя над сложными проблемами. Мячик был легким, не представляющим особой ценности. Если он исчезнет, как кусок стеклянной палочки, это будет не так страшно.
Юрген взял мячик. Он был теплым от его руки. Он подошел к мерцающему разрыву, стараясь дышать ровно, хотя сердце все еще стучало, как молот по наковальне. Он занес руку и… бросил мячик. Не сильно, просто направил его в центр дрожащей аномалии.
Мячик, желтый на фоне темного разрыва, пролетел несколько сантиметров и, коснувшись невидимой границы, исчез. Мгновенно. Без звука. Без вспышки. Словно его выключили из реальности. Юрген смотрел на то место, где только что был мячик, потом на свою пустую руку. Еще один предмет просто растворился, поглощенный этой странной, холодной пустотой.
Он попробовал еще раз. На этот раз взял металлический зажим для бумаг. Результат был тем же. Зажим коснулся мерцания и пропал. Словно и не было.
Юрген обошел разрыв, пытаясь заглянуть "внутрь" под разными углами. Искаженные, размытые образы за дрожащей завесой становились то чуть четче, то снова расплывались, как акварельный рисунок под дождем. Ему показалось, что он видит… что-то похожее на ветви деревьев? Или это были тени? И какой-то странный, незнакомый свет, не похожий ни на солнечный, ни на искусственный.
Он чувствовал, как от разрыва исходит холод, не просто отсутствие тепла, а какой-то первозданный, космический холод, который пробирал до костей. И гул. Он все еще был там, этот низкочастотный гул, который теперь казался голосом самого разрыва, его дыханием.
Юрген притащил небольшой лабораторный столик на колесиках, поставил его рядом с аномалией. Он начал методично бросать в разрыв разные предметы: кусок мела, старую газету, сломанный карандаш, даже свой почти пустой стакан из-под чая. Все исчезало бесследно. Ничто не возвращалось. Ничто не вылетало обратно. Это был односторонний билет в неизвестность.
Он вспомнил свои теоретические работы по червоточинам. Гипотетически, они могли бы соединять разные точки пространства-времени. Или даже разные вселенные. Что если это… оно? Что если этот разрыв – не просто дыра в ничто, а… дверь? Дверь, ведущая куда-то. Или… когда-то.
Эта мысль обожгла его. Если это портал во времени… тогда возможности… и опасности… были невообразимы.
Он снова посмотрел на разрыв. Теперь он казался ему не просто аномалией, а каким-то живым, разумным существом, которое наблюдало за ним, изучало его, ждало. Ждало чего? Чтобы он сделал следующий шаг?
Юрген отошел на пару шагов, тяжело дыша. Голова кружилась. Это было слишком. Слишком невероятно. Слишком страшно. И в то же время… это был величайший научный вызов, с которым он когда-либо сталкивался. Это было открытие, которое могло изменить все.
Он должен был сохранить хладнокровие. Он должен был все задокументировать. Измерить. Проанализировать. Но какая-то часть его, та самая, что слушала по ночам запретное радио и мечтала о других мирах, кричала: «Действуй! Не упусти этот шанс!»
Он посмотрел на часы. Скоро начнет светать. У него оставалось не так много времени, прежде чем придут коллеги. Он должен был принять решение. И он почти знал, каким оно будет.
Шокирующее предположение, которое сначала мелькнуло как искра безумия, теперь разгоралось в его сознании всепоглощающим пламенем. Это не просто дыра в пространстве. Судя по искаженным, фантомным образам, проглядывающим сквозь мерцающую завесу, судя по этому необъяснимому холоду, который, казалось, шел из самой вечности, судя по полному исчезновению материи… это мог быть только портал. Портал во времени. Кротовая нора, соединяющая его лабораторию в Восточном Берлине 1985 года с каким-то другим моментом истории.
Юрген сел на лабораторный стул, чувствуя, как дрожат колени. Его собственные теории, его абстрактные уравнения, которые он годами выводил на доске, вдруг обрели пугающую, почти осязаемую реальность. Он всегда рассматривал путешествия во времени как чисто умозрительную концепцию, интеллектуальную игрушку. Парадокс убитого дедушки, эффект бабочки – все это было материалом для философских дискуссий, а не для практического применения. Но теперь… теперь эта «игрушка» материализовалась прямо перед ним, гудящая, мерцающая и холодная.
Он встал и снова подошел к разрыву, теперь уже не с опаской, а с каким-то священным трепетом, какой испытывает археолог, прикоснувшийся к гробнице фараона. Если это действительно временной портал, то куда он ведет? В прошлое? В будущее? И насколько стабилен этот проход? Может ли он закрыться так же внезапно, как открылся, оставив по ту сторону того, кто рискнет пройти? Или, что еще хуже, выплеснув из своих глубин нечто… чужеродное?
Он вспомнил свои расчеты по теории струн, по многомерности пространства. Теоретически, если свернуть пространство определенным образом, можно было бы создать такой туннель. Но для этого требовались бы энергии, невообразимые для человечества, энергии, сравнимые со взрывом сверхновой. Что же тогда породило этот разрыв? Та аномальная энергетическая флуктуация, которую он зафиксировал? Но откуда она взялась? Может быть, это естественное явление, случайное совпадение космических факторов, как шаровая молния, только в масштабах пространства-времени? Или… или это результат чьего-то вмешательства?
Эта последняя мысль заставила его похолодеть еще больше, чем близость самого портала. Если кто-то или что-то создало этот проход… то с какой целью?
Но сейчас не время для этих вопросов. Сейчас важно было другое. Если это портал во времени, то он, Юрген Рихтер, стоит на пороге величайшего открытия в истории человечества. Или на пороге величайшей катастрофы.
Его взгляд снова метнулся к искаженным образам за мерцающей завесой. Ему показалось, что он видит… что-то зеленое, похожее на листву. И небо. Но оно было другим, не таким, как здесь, в вечно пасмурном Берлине. Оно было ярче, чище. И свет… свет был другим. Более теплым, более золотистым. Как на старых картинах.
Прошлое. Интуиция, острая, как бритва, подсказывала ему, что портал ведет в прошлое. Не в далекое будущее с его летающими машинами и серебристыми роботами, а в какое-то давно ушедшее время.
И тогда, как удар молнии, его осенила мысль, которая перевернула все. Если это прошлое… если можно туда попасть… то можно… можно изменить его. Можно исправить ошибки. Можно предотвратить трагедии.
Гитлер. Имя, как клеймо, выжженное на истории двадцатого века. Если бы его не было… Эрих прав. Миллионы спасенных жизней. СССР, не обескровленный войной, могучий и процветающий. Весь мир, идущий по другому, более светлому пути. Его марксистские убеждения, его вера в прогресс, его боль за свою страну, которая все еще несла на себе шрамы той войны – все это слилось в один мощный, неодолимый импульс.
Он посмотрел на портал. Теперь это было не просто научное явление. Теперь это был шанс. Его шанс. Шанс человечества.
Страх все еще был там, он никуда не делся. Но теперь к нему примешивалось что-то еще. Решимость. И какое-то безумное, опьяняющее чувство всемогущества.
Юрген Рихтер, физик, стоял перед мерцающей дверью в прошлое, и в его голове уже начинал складываться план. План, который мог либо спасти мир, либо уничтожить его окончательно. И он знал, что не сможет устоять перед этим искушением.
Глава 2: Тайна Лаборатории.
Первый луч рассвета, серый и нерешительный, как похмельный гость, просочился сквозь пыльное окно лаборатории, когда Юрген наконец очнулся от оцепенения. Портал все еще был там, мерцающий, манящий, нереальный. Но время работало против него. Скоро придут коллеги, уборщица, возможно, даже кто-то из партийного комитета с очередной проверкой «морального духа» научных кадров. Никто не должен был ЭТОГО видеть. Пока не должен. Мысль о том, чтобы сообщить об открытии официальным властям, промелькнула и тут же была отброшена. Он слишком хорошо знал, чем это закончится. Портал объявят государственной тайной высшей важности, его самого отстранят от исследований, приставят охрану, а потом… потом его, скорее всего, используют в каких-нибудь военных или идеологических целях, которые будут иметь мало общего с его собственными, куда более гуманными, как ему казалось, планами. А Штази… одна мысль о том, что люди из Министерства государственной безопасности сунут свои цепкие пальцы в эту тайну, вызывала у него тошноту. Они извратят все, превратят это чудо в еще один инструмент контроля и подавления. Нет. Это его открытие. И он сам решит, как им распорядиться.
Он лихорадочно начал заметать следы. Лабораторный стол, на котором он проводил свои «эксперименты» с бросанием предметов, был быстро приведен в первозданный вид. Осколок стеклянной палочки он спрятал в карман. Любые необычные показания приборов, которые могли бы привлечь внимание, он постарался стереть из логов или замаскировать под случайные сбои. Но как скрыть сам портал? Он не мог его выключить, как радиоприемник. Он не мог накрыть его брезентом.
И тут ему в голову пришла идея, отчаянная и рискованная. Экспериментальная установка для регистрации гравитационных волн – громоздкая конструкция из металла, датчиков и экранирующих панелей – стояла в том самом углу, где мерцал разрыв. Если немного ее сдвинуть, немного переконфигурировать… Юрген, работая с лихорадочной быстротой, от которой у него вспотели ладони, начал двигать тяжелые секции установки, стараясь создать вокруг портала некое подобие защитного кокона. Это не скрывало его полностью, но, по крайней мере, делало менее заметным для случайного взгляда. Любопытному коллеге можно было бы сказать, что он проводит новую серию калибровок или проверяет чувствительность оборудования. Это было слабое прикрытие, но лучше, чем ничего.
Когда в коридоре послышались первые шаги и голоса, Юрген успел набросить на центральную часть установки, где зиял портал, старое лабораторное покрывало, словно укрывая от холода капризного ребенка. Сам он сел за свой стол, стараясь придать лицу самое обыденное, даже скучающее выражение, хотя сердце его все еще колотилось так, будто хотело вырваться из груди и улететь в мерцающую бездну за его спиной.
Дверь открылась, и в лабораторию вошел Ганс Вебер, бодрый и как всегда немного насмешливый.
– Что, Юрген, снова ночь в обнимку с уравнениями? Не бережешь ты себя, товарищ Рихтер, не бережешь. Партия этого не одобрит. Ей нужны здоровые, а не гениальные, но полумертвые ученые.
Юрген заставил себя улыбнуться.
– Просто… вдохновение нашло, Ганс. Бывает.
Ганс бросил быстрый, цепкий взгляд на установку в углу, укрытую покрывалом.
– Новая конфигурация? Или ты там контрабандный западный виски прячешь?
– Калибрую датчики, – буркнул Юрген, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Слишком много помех в последнее время.
Ганс хмыкнул, но, кажется, удовлетворился ответом. Он прошел к своему столу, начиная раскладывать бумаги.
День прошел как в тумане. Юрген отвечал на вопросы, делал вид, что работает, участвовал в каких-то бессмысленных совещаниях, но все его мысли были там, в углу, под старым покрывалом, где мерцала и дышала холодом дверь в неизвестность. Он чувствовал ее присутствие каждой клеткой своего тела, как радиоактивный изотоп, как бомбу с часовым механизмом. И он знал, что Штази, со своей вездесущей сетью информаторов и «добровольных помощников», рано или поздно заинтересуется его странным поведением, его ночными бдениями в лаборатории. У него было мало времени. Очень мало. Тайна лаборатории должна была оставаться тайной. Любой ценой.
****
Ночь. Снова ночь. Но на этот раз Юрген не спал не от тревоги ожидания, а от бурлящего в нем коктейля из страха, возбуждения и тяжести принятого решения. Квартира казалась тесной, как гроб, стены давили, а тиканье часов на кухне отмеряло не просто секунды, а последние мгновения его прежней, понятной жизни. Он лежал на узкой кровати, глядя в потолок, на котором плясали отсветы уличных фонарей, и мысли, как стая взбудораженных ворон, кружили в его голове, не давая покоя.
Возможности. Они были безграничны, как сама Вселенная. Предотвратить Вторую Мировую. Спасти миллионы. Направить историю по пути истинного социализма, без сталинских перегибов, без брежневского застоя. Представить себе мир без фашизма, без Хиросимы, без Холодной войны… Голова кружилась от этих перспектив. Он, Юрген Рихтер, простой физик из ГДР, мог стать тем самым камнем, который сдвинет лавину, изменившую лик планеты. Это было пьянящее чувство, чувство почти божественного всемогущества.
Но тут же, как темная тень, выползали опасности. Эффект бабочки. Он помнил рассказ Брэдбери. Одно неосторожное движение в прошлом – и будущее могло исказиться до неузнаваемости, породив чудовищ, по сравнению с которыми Гитлер показался бы мелким хулиганом. Что если, убив одного тирана, он невольно создаст условия для появления другого, еще худшего? Что если, пытаясь исправить одну несправедливость, он породит тысячу новых? История – это сложнейший механизм, и он, Юрген, собирался сунуть в его шестеренки свой ломик. Кто дал ему на это право?
И историческая справедливость. Что это такое? С его, марксистской, точки зрения, история двигалась по объективным законам, и фашизм был закономерным этапом развития капитализма в его империалистической стадии. Может быть, эта чудовищная война была необходима, чтобы человечество извлекло урок, чтобы народы сплотились против общего врага, чтобы возник социалистический лагерь? Вмешиваясь, не нарушит ли он этот «естественный» ход вещей, не отбросит ли человечество назад, в какой-то другой, неведомый тупик?
А сам он? Что станет с ним? Если он отправится в прошлое, сможет ли он вернуться? Портал был нестабилен, он это чувствовал. Что если он останется там, запертый в чужом времени, без друзей, без документов, без понимания того, как выжить? Или, что еще хуже, его действия в прошлом изменят его собственную линию жизни так, что он просто… исчезнет, растворится, как сахар в чае? Перестанет существовать. Мысль об этом вызывала приступ почти физической тошноты.
Но потом он снова думал о миллионах погибших, о разрушенных городах, о детях, сгоревших в печах Освенцима, о солдатах, замерзших под Сталинградом. И чаша весов склонялась. Разве риск одного человека, даже если это его собственная жизнь или само существование, не ничтожен по сравнению с возможностью предотвратить такое море страданий? Разве не в этом высший смысл, высшая справедливость – пожертвовать собой ради блага миллионов?
Он встал, подошел к окну. Город спал, но Юргену казалось, что он слышит его тяжелое, прерывистое дыхание, стоны его прошлого, его незаживающих ран. Нет. Он не мог оставаться в стороне. Он должен был попытаться. Даже если это будет стоить ему всего. Это был его долг. Не как физика, не как гражданина ГДР. А как человека.
Он вернется в лабораторию. И он сделает это. Он должен.
Где-то далеко, за Шпрее, в Западном Берлине, начинала играть музыка – приглушенная, меланхоличная мелодия саксофона, доносящаяся из какого-то ночного клуба. Музыка другого мира, другой жизни. Юрген слушал ее, и в его душе боролись отчаяние и надежда. И какая-то странная, холодная решимость. Он был на пороге. И пути назад уже не было.
****
Прежде чем самому шагнуть в неизвестность, Юрген должен был убедиться, что портал – это действительно улица с односторонним движением, по крайней мере, для неодушевленных предметов. Идея просто исчезнуть в прошлом, не оставив следа, была пугающей. Но еще страшнее было представить, что он вернется, а за ним… что-то еще. Или что из портала само по себе что-то начнет проникать в его мир.
Утром, придя в лабораторию раньше всех, он снова, с соблюдением всех мер предосторожности, приоткрыл «завесу» из лабораторного покрывала. Мерцающий разрыв был на месте, все так же холодно и равнодушно пульсируя. Юрген приготовил несколько небольших предметов, которые заранее промаркировал: нацарапал на них свой инициал «J.R.» и текущую дату. Металлический шарик от подшипника. Небольшой магнит. Пластиковая крышка от какой-то банки. И, наконец, наручные часы «Ruhla», дешевые, но еще работающие – он хотел проверить, как время ведет себя по ту сторону.
Он привязал к каждому предмету тонкую, но прочную леску, другой конец которой закрепил на лабораторном столе. План был прост: опустить предмет в портал, подержать некоторое время, а затем попытаться вытащить обратно.
Первым пошел шарик от подшипника. Юрген, затаив дыхание, медленно опустил его на леске в дрожащее марево. Шарик коснулся невидимой границы и… леска натянулась и тут же ослабла, словно ее перерезали. Юрген дернул. Пусто. Леска оборвалась на самом кончике, там, где был привязан шарик. Чистый, аккуратный срез, как будто от острых ножниц.
Сердце ухнуло. Не просто исчезновение. Это было похоже на… на то, как если бы по ту сторону кто-то или что-то откусило приманку вместе с крючком.
Он повторил эксперимент с магнитом. Тот же результат. Магнит коснулся портала, леска натянулась, ослабла, и Юрген вытянул лишь ее остаток с идеально ровным срезом.
Пластиковая крышка. То же самое.
Теперь часы. Юрген немного помедлил. Он чувствовал себя так, словно отправляет маленького разведчика на верную смерть. Он посмотрел на циферблат: 7:15 утра. Он опустил часы в портал. Леска предсказуемо оборвалась.
Ни один из маркированных объектов не вернулся. Все они исчезли бесследно, как будто их поглотила невидимая пасть.
Юрген сел на стул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Это означало две вещи. Во-первых, если он войдет туда, то, скорее всего, не сможет так же просто вернуться, потянув за воображаемую ниточку. Возвращение, если оно вообще возможно, должно быть таким же – через сам портал, если он останется открытым. Во-вторых, то, что находится по ту сторону, обладает какой-то… активностью. Оно не просто пассивно принимает то, что в него попадает. Оно… взаимодействует. Этот ровный срез на леске. Это было странно. Похоже на эффект границы какого-то поля, пересечение которой приводит к разрыву связей.
Он задумался. Если бы он был рыбой и видел, как одна за другой исчезают приманки, он бы, наверное, испугался и уплыл. Но он был человеком. И ученым. И в нем уже горел огонь цели, который заглушал инстинкт самосохранения.
Он должен был попробовать что-то еще. Что-то, что могло бы дать ему хоть какую-то информацию о том, куда вел этот портал. Он не мог просто слепо шагнуть в прошлое. Ему нужна была хотя бы приблизительная датировка. Но как это сделать, если ничто не возвращается?
Мысли метались, как пойманные птицы. И тут его осенило. Камера. Если он не может вернуть предмет, может, он сможет получить изображение? Небольшая фотокамера, настроенная на автоматическую съемку через определенные промежутки времени, закрепленная на длинном шесте… Это был риск. Он мог потерять камеру. Но информация, которую она могла бы принести, стоила того.
Юрген знал, что в институтском фотоархиве есть старые, но рабочие малоформатные камеры, которые иногда использовали для документирования экспериментов. Он должен был достать одну. И это нужно было сделать быстро, пока никто ничего не заподозрил. Тайна лаборатории становилась все более опасной, и он чувствовал себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Каждый шаг мог стать последним.
****
Прежде чем рисковать с камерой, Юргена охватила еще одна мысль, почти инстинктивная – а не сталкивался ли кто-то с подобным раньше? Академия Наук ГДР, при всей своей идеологической зашоренности, была наследницей старых немецких научных традиций. Здание, в котором он работал, было построено еще в начале века. Кто знает, какие тайны хранили его пыльные архивы? Что если подобные аномалии уже фиксировались, но были засекречены, забыты или просто неправильно интерпретированы?