Последний Аргумент Истории

Под предлогом поиска старых публикаций по гравитационным волнам – тема, достаточно близкая к его официальным исследованиям, чтобы не вызывать подозрений – Юрген отправился в институтский архив. Это было мрачное, похожее на склеп, помещение в подвале, где пахло вековой пылью, мышиным пометом и тленом забытых идей. Смотрительница архива, древняя фрау Мюллер, с лицом, похожим на печеное яблоко, и подозрительным взглядом маленьких глазок, выдала ему кипу старых папок и журналов регистрации экспериментов, датированных еще тридцатыми и сороковыми годами, временами, когда в этих стенах хозяйничали другие ученые, с другими убеждениями и, возможно, другими тайнами.

Юрген часами сидел за скрипучим столом под тусклой лампочкой, перебирая пожелтевшие, ломкие страницы. Он искал не конкретные упоминания «порталов» или «временных разрывов» – это было бы слишком наивно. Он искал отчеты о необъяснимых энергетических флуктуациях, странных сбоях оборудования, локальных изменениях температуры или гравитационного поля, особенно если они происходили в районе его нынешней лаборатории. Он вчитывался в выцветшие записи, сделанные каллиграфическим немецким почерком, пытаясь уловить между строк намек, какую-то деталь, которая могла бы показаться странной не только ему, но и ученым полвека назад.

Большинство записей были рутинными: измерения, расчеты, описания неудачных экспериментов. Но потом он наткнулся на это. Запись от 17 ноября 1938 года. Руководитель лаборатории, некий профессор Вильгельм Раушенбах, описывал «странный феномен», наблюдавшийся в течение нескольких дней в помещении, которое, судя по прилагаемому плану, было именно тем, где сейчас находилась лаборатория Юргена. Раушенбах писал о «необъяснимом падении температуры», «помехах в работе радиоаппаратуры» и «чувстве беспокойства и дезориентации у сотрудников». Он также упоминал «кратковременные визуальные аномалии, напоминающие дрожание воздуха или марево», которые, однако, не удалось зафиксировать на фотопластинках. Профессор предполагал, что это могло быть связано с неизвестным видом излучения или геомагнитной активностью. Эксперименты были прерваны, а затем, судя по последующим записям, лаборатория была временно закрыта «для проведения профилактических работ». Больше никаких упоминаний об этом «феномене» Юрген не нашел.

1938 год. Всего за год до начала Второй Мировой. За несколько дней до «Хрустальной ночи». Напряженное, предгрозовое время. Могло ли это быть связано? Или это просто совпадение?

Юрген почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если Раушенбах видел то же самое или нечто похожее, значит, этот… портал… не был уникальным явлением, порожденным его собственными экспериментами. Значит, он мог открываться и раньше. И, возможно, он мог открыться снова, даже если Юрген ничего не будет делать. Это делало ситуацию еще более непредсказуемой и опасной.

Он аккуратно переписал себе в блокнот детали из отчета профессора Раушенбаха. Имя, даты, описание симптомов. Это была единственная зацепка, но она была важна. Она показывала, что он не сходит с ума. И что тайна его лаборатории, возможно, гораздо старше, чем он думал.

Когда он покидал архив, фрау Мюллер проводила его все тем же подозрительным взглядом.

– Нашли, что искали, герр Рихтер? – спросила она голосом, скрипучим, как старая дверь.

– Да, фрау Мюллер, – ответил Юрген, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо. – Очень интересные материалы. История науки полна загадок.

Старуха хмыкнула.

– Некоторые загадки лучше не трогать, молодой человек. Иногда прошлое кусается.

Юрген пропустил ее слова мимо ушей. Но позже, уже возвращаясь в свою лабораторию, он не раз вспоминал ее предостережение. Прошлое кусается. И он, похоже, собирался сунуть ему в пасть не только палец, но и всю руку.

****

После находки в архиве ощущение того, что он ходит по тонкому льду, усилилось многократно. Теперь к страху перед неизвестностью портала добавилась паранойя, вполне оправданная в условиях ГДР, где каждый второй мог оказаться осведомителем Штази. Если в 1938 году подобные аномалии были зафиксированы и, судя по всему, засекречены, то не исключено, что и сейчас кто-то наблюдает за его лабораторией, за его действиями, выжидая удобного момента.

Юрген стал еще более осторожен. Прежде чем войти в лабораторию, он теперь всегда проверял, нет ли на двери или замке каких-либо незаметных меток, оставленных «чужими». Внутри он внимательно осматривал помещение, ища следы постороннего присутствия – сдвинутые предметы, едва заметные царапины, пыль, лежащую не так, как вчера. Он даже начал использовать старый шпионский трюк – оставлять тонкий волосок, зажатый в дверном косяке, чтобы проверить, открывал ли кто-то дверь в его отсутствие. Несколько раз ему казалось, что волосок исчезал, но он списывал это на сквозняк или собственную мнительность.

На работе он старался вести себя как можно более естественно, избегая любых разговоров, которые могли бы привлечь ненужное внимание. Он больше не засиживался в лаборатории допоздна официально, предпочитая возвращаться туда под покровом ночи, как вор, крадущийся к своей добыче. С Гансом он стал более сдержан, опасаясь его проницательности и привычки задавать неудобные вопросы. Ему казалось, что коллеги смотрят на него как-то иначе, с любопытством или подозрением. Или это просто его воображение, разыгравшееся на почве стресса и недосыпания?

Иногда, идя по улице, он ловил на себе чей-то пристальный взгляд. Мужчина в неприметном плаще, читающий газету на остановке. Женщина, слишком долго рассматривающая витрину магазина напротив его дома. Это были мимолетные ощущения, которые тут же исчезали, но они оставляли неприятный осадок, как привкус металла во рту. Ему начало казаться, что его телефон прослушивают, что за ним установлена негласная слежка. Он понимал, что это может быть просто паранойя, естественная реакция на то напряжение, в котором он находился. Но в ГДР паранойя часто оказывалась самой здравой формой реализма.

Однажды вечером, возвращаясь домой, он заметил темную «Волгу» без опознавательных знаков, припаркованную на противоположной стороне улицы, чуть поодаль от его подъезда. В машине сидели двое мужчин в штатском, их лица были скрыты в тени. Они не смотрели в его сторону, но Юрген почувствовал, как у него похолодела спина. «Волги» без номеров или со служебными номерами были фирменным знаком Штази. Он быстро вошел в подъезд, стараясь не оглядываться. Когда он выглянул из окна своей квартиры, машины уже не было. Может быть, ему показалось? Или они просто ждали кого-то другого? Но это совпадение было слишком тревожным.

С этого момента Юрген удвоил, утроил меры предосторожности. Все свои записи, касающиеся портала, он теперь делал мелким, почти неразборчивым почерком, используя систему сокращений и шифров, понятную только ему. Блокнот с этими записями он прятал в самом неожиданном месте – за расшатанной плиткой в ванной комнате. Любые подготовительные действия для своего плана – достать старую камеру, раздобыть некоторую экипировку для путешествия в прошлое – он совершал с максимальной конспирацией, используя все свои знания о методах слежки и контрслежки, почерпнутые из редких детективных романов, которые ему удавалось достать.

Он чувствовал себя героем шпионского фильма, только вот на кону была не просто государственная тайна, а, возможно, судьба всего мира. И ошибка могла стоить ему не только свободы, но и жизни. Или чего-то гораздо худшего. Тайна лаборатории должна была оставаться нераскрытой. Потому что если Штази узнает… Юрген даже боялся представить, что они сделают с порталом. И с ним.

****

Несмотря на растущую паранойю, Юрген не мог позволить себе бездействовать. Просто шагнуть в портал, не имея ни малейшего представления о том, в какую эпоху он попадет, было бы самоубийством. Записи профессора Раушенбаха указывали на 1938 год, но это мог быть лишь один из моментов «активации» портала. А что если сейчас он ведет в каменный век? Или в эпоху динозавров? Ему нужна была хоть какая-то система «нацеливания», пусть и самая примитивная.

Конечно, о настоящем управлении порталом, как в фантастических романах, где можно было бы выбрать точную дату и место, речи не шло. У него не было ни теории, ни технологий для этого. Но он предположил, чисто гипотетически, что состояние портала – его стабильность, интенсивность мерцания, возможно, даже «пункт назначения» – могут зависеть от каких-то внешних энергетических полей. Той самой аномальной флуктуации, которая, по его мнению, и «пробила» эту дыру в пространстве-времени.

Вспомнились старые эксперименты Теслы с резонансными частотами. Что если портал, как гигантский камертон, вибрирует на определенной частоте, и изменение этой частоты или воздействие на него другим полем могло бы… слегка его «подтолкнуть» в ту или иную сторону временной оси? Это была чистой воды спекуляция, основанная больше на интуиции, чем на строгих научных расчетах. Но у него не было ничего другого.

Юрген начал конструировать простое устройство, используя детали от старого радиопередатчика, катушки индуктивности, конденсаторы переменной емкости и несколько мощных магнитов, которые он «позаимствовал» из списанного оборудования. Это была кустарная, почти безумная затея. Он собирал все это по ночам в своей лаборатории, при свете фонарика, вздрагивая от каждого шороха за дверью. Устройство выглядело как нечто среднее между самодельным радио и алхимическим аппаратом. Идея заключалась в том, чтобы генерировать направленное электромагнитное поле с изменяемой частотой и интенсивностью и «облучать» им портал, наблюдая за его реакцией.

Он не ждал чуда. Он понимал, что, скорее всего, это не сработает. Но он должен был попытаться. Он калибровал катушки, подбирал частоты, ориентируясь на те самые пики, которые он зафиксировал ранее. Он пытался «поймать» резонанс, если таковой вообще существовал.

Несколько ночей он провел, направляя свой «излучатель» на мерцающий разрыв. Реакции почти не было. Портал продолжал пульсировать своим холодным, равнодушным светом. Иногда Юргену казалось, что мерцание на мгновение меняет свой ритм или что искаженные образы за завесой становятся чуть другими, но это могло быть просто игрой его воображения, уставшего от недосыпа и напряжения.

И все же он не сдавался. Он менял конфигурацию катушек, экспериментировал с мощностью, пытаясь найти ту единственную комбинацию, которая могла бы дать хоть какой-то эффект. Он чувствовал себя шаманом, совершающим ритуальный танец вокруг священного огня, взывая к неведомым силам. Наука здесь отступала, уступая место отчаянной надежде и почти мистической вере в то, что он сможет обуздать эту стихию.

И однажды… однажды ему показалось, что что-то изменилось. На определенной частоте, когда он направил узкий пучок излучения прямо в центр портала, мерцание стало более интенсивным, а гул, исходящий от него, на мгновение изменил тональность, став чуть выше, почти как тихий стон. Искаженные образы за завесой… они тоже изменились. Зелень, которую он видел раньше, стала гуще, ярче, а свет – более резким, почти как летнее полуденное солнце. Это длилось всего несколько секунд, а потом все вернулось к прежнему состоянию.

Но Юрген успел это заметить. Это была слабая, почти неуловимая реакция, но она была. Он записал частоту, мощность, конфигурацию. Это было оно. Это был его шанс. Его примитивное устройство, собранное на коленке из хлама, возможно, давало ему хоть какую-то, пусть и иллюзорную, возможность «нацелить» портал. Или, по крайней мере, повлиять на то, в какое время он попадет. Он не знал наверняка. Но это было лучше, чем полная слепота.

Он назвал это устройство «стабилизатором временного потока», хотя понимал, что это слишком громкое название для такой кустарной поделки. Но оно давало ему толику уверенности. И отгоняло мысль о том, что он всего лишь пешка в руках слепой судьбы, которая бросает его в неизвестность. Теперь у него был хоть какой-то инструмент. И он собирался им воспользоваться.

Следующей ночью, вооружившись своим «стабилизатором» и затаив дыхание, Юрген снова приступил к экспериментам. Он выставил ту самую частоту, которая, как ему показалось, вызвала реакцию портала. Направил излучатель на мерцающий разрыв и включил питание.

Несколько секунд ничего не происходило. Портал продолжал свою монотонную пульсацию. Юрген уже начал думать, что предыдущая реакция была просто игрой его воображения. Он слегка повернул ручку настройки частоты, совсем немного, на доли герца…

И тут это случилось.

Портал вздрогнул, как живое существо, которому сделали укол. Мерцание стало почти невыносимо ярким, а гул превратился в низкий, вибрирующий рев, от которого заложило уши. Холод, исходящий от разрыва, усилился настолько, что у Юргена застучали зубы. Искаженные образы за завесой пришли в бешеное движение, замелькали, как кадры в ускоренной перемотке, а потом… потом они вдруг стабилизировались.

На одно короткое, захватывающее дух мгновение, дрожащая завеса портала стала почти прозрачной, как окно, запотевшее от дыхания, но через которое можно было что-то разглядеть.

И Юрген увидел.

Это был город. Несомненно, город. Но не тот Берлин, который он знал. Здания были другими – более низкими, с причудливыми крышами и остроконечными башенками. Улицы были узкими, мощеными булыжником, и по ним… по ним двигались не «Трабанты» и «Варбурги», а конные экипажи и какие-то неуклюжие, дымящие автомобили, похожие на те, что он видел на старых фотографиях начала века. Люди, спешащие по тротуарам, были одеты в странные, старомодные одежды – мужчины в котелках и длинных сюртуках, женщины в шляпках с перьями и платьях до пят.

И воздух. Он был другим. Не таким, как в его Берлине, пропитанном запахом лигнита и выхлопных газов. Там, по ту сторону, воздух казался чище, свежее, но в нем витал какой-то другой, незнакомый ему запах – смесь конского навоза, угля, свежеиспеченного хлеба и еще чего-то, что он не мог определить.

Это длилось всего несколько секунд. Может быть, пять. Может быть, десять. Юрген смотрел, затаив дыхание, пытаясь запомнить каждую деталь, каждый оттенок этого невозможного, нереального вида. Это был Берлин. Он узнавал какие-то смутно знакомые очертания зданий, изгиб улицы. Но это был Берлин прошлого. Глубокого прошлого. Возможно, конец девятнадцатого или самое начало двадцатого века.

Потом изображение снова задрожало, подернулось рябью, и портал вернулся к своему обычному мерцающему состоянию. Рев стих, превратившись в привычный низкий гул. Яркость уменьшилась. Окно в прошлое захлопнулось.

Юрген отшатнулся, тяжело дыша. Его руки дрожали. Это было… это было невероятно. Он только что своими глазами видел другой Берлин. Берлин, которого уже не существовало. Его «стабилизатор»… он сработал! Каким-то непостижимым образом он смог на короткое время «настроить» портал на определенную эпоху.

Это был не 1938 год, как он ожидал, исходя из записей Раушенбаха. Это было что-то гораздо более раннее. Значит ли это, что портал «дрейфует» во времени? Или что его устройство действительно может влиять на «пункт назначения»?

Он посмотрел на свой кустарный прибор с каким-то суеверным ужасом и восхищением. Он только что заглянул в прошлое. И это прошлое смотрело на него в ответ.

Теперь у него не оставалось никаких сомнений. Он должен был идти. Он должен был попытаться. Но куда? В этот старый, кайзеровский Берлин? Или он сможет «нацелиться» точнее, на ту самую точку бифуркации, где можно было бы изменить все – на начало тридцатых, на момент перед приходом Гитлера к власти?

Вопросов было больше, чем ответов. Но одно он знал точно: этот короткий, случайный взгляд в прошлое изменил все. Теперь это была не просто теория, не просто план. Теперь это была почти реальность. И она манила его с непреодолимой силой.

****

После того, как окно в прошлое захлопнулось, оставив Юргена одного в тишине лаборатории, на него с новой силой нахлынули сомнения. Не научного, а морального толка. Одно дело – теоретизировать о путешествиях во времени и «эффекте бабочки», сидя в уютном кресле. И совсем другое – стоять перед реальной возможностью вмешаться в ход истории, изменить судьбы миллионов, возможно, всего человечества. Кто он такой, Юрген Рихтер, чтобы брать на себя такую ответственность? Какое право он имеет играть в Бога?

Эти мысли, как голодные крысы, грызли его изнутри. Он снова и снова прокручивал в голове аргументы «за» и «против». С одной стороны – ужасы фашизма, миллионы невинных жертв, разрушенная Европа, его собственная страна, все еще несущая на себе шрамы войны. Предотвратить это – разве это не высший моральный долг? Разве не об этом мечтали лучшие умы человечества – искоренить зло, построить справедливый мир?

С другой стороны – неизвестность. Непредвиденные последствия. Риск сделать только хуже. А что если Гитлер был лишь симптомом, а не причиной? Что если, устранив его, он лишь отсрочит неизбежное или породит другую, еще более уродливую форму зла? История, как он знал, полна иронии и парадоксов. Добрые намерения часто приводили к самым чудовищным результатам.

Он пытался найти опору в своей марксистской философии. Диалектический материализм утверждал, что история движется по объективным законам, обусловленным борьбой классов и развитием производительных сил. Личность в истории, конечно, играет роль, но не решающую. Может ли один человек, даже обладающий таким невероятным инструментом, как портал во времени, действительно изменить фундаментальный ход истории? Или его вмешательство будет лишь незначительной рябью на поверхности могучего потока, который все равно придет к своему предопределенному устью?

Но Маркс также говорил и о революционной практике, о том, что философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его. Разве его план – не есть та самая революционная практика, доведенная до своего логического предела? Устранить Гитлера – это значит устранить одно из главных препятствий на пути к мировой революции, к победе социализма во всемирном масштабе. Это значит спасти СССР от чудовищных потерь, которые, возможно, и привели к тем деформациям и извращениям социалистической идеи, которые он видел вокруг себя.

Так он пытался себя убедить. Он выстраивал логические цепочки, находил цитаты из классиков, которые, казалось, оправдывали его замысел. Он говорил себе, что это не просто его личное желание, а историческая необходимость. Что он – лишь орудие в руках истории, которое должно исправить ее трагическую ошибку.

Но где-то в глубине души оставался червячок сомнения. Голос совести, или, может быть, простого человеческого страха, который шептал ему: «Не лезь. Не твое это дело. Ты слишком мал, чтобы играть с такими вещами».

Он вспоминал слова Эриха: «История не терпит сослагательного наклонения». Но разве не он сам, Юрген Рихтер, теперь держал в руках это самое «сослагательное наклонение», эту возможность переписать прошлое?

Бессонные ночи, наполненные этими терзаниями, изматывали его больше, чем лихорадочная работа над «стабилизатором». Он почти не ел, осунулся, под глазами залегли темные круги. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Что портал – это просто галлюцинация, порожденная его переутомленным мозгом. Но потом он возвращался в лабораторию, видел это мерцающее, холодное чудо, и понимал, что все это реально. И что выбор – за ним.

Он должен был сделать этот выбор. И он должен был сделать его скоро. Потому что он чувствовал, что долго так продолжаться не может. Либо он решится, либо его нервы не выдержат, либо Штази все-таки докопается до его тайны.

И тогда, одной особенно темной и промозглой ночью, когда ветер завывал в трубах, как потерянная душа, он принял решение. Да. Он сделает это. Он пойдет. Потому что неведение и бездействие, когда у тебя в руках есть шанс что-то изменить, – это тоже преступление. Возможно, самое страшное.

Он найдет Гитлера. И он остановит его. Ради всех тех, кто погиб. И ради всех тех, кто мог бы жить.

Марксистское обоснование было найдено. Совесть, если и не успокоилась окончательно, то, по крайней мере, на время замолчала, оглушенная решимостью.

Оставалось только подготовиться. И выбрать момент.

****

Решение, выстраданное в бессонных ночах и лихорадочных размышлениях, теперь кристаллизовалось в четкую, почти математически выверенную цель: Адольф Гитлер. Не просто убить человека – это было бы слишком примитивно, слишком похоже на банальный акт мести или террора. Цель была масштабнее: предотвратить его приход к власти, вырвать из истории ту страницу, на которой было написано «Третий Рейх». Уничтожить не только личность, но и феномен, который он породил.

Юрген больше не рассматривал случайные «прыжки» в кайзеровский Берлин или другие эпохи. Это было бы бесцельной тратой времени и энергии, а возможно, и его единственного шанса. Ему нужно было попасть в конкретный временной промежуток: Германия конца двадцатых – начала тридцатых годов. Веймарская республика, агонизирующая под ударами экономического кризиса, раздираемая политическими противоречиями, беременная фашизмом. Именно там, в этом бурлящем котле, нужно было найти и нейтрализовать «бациллу» Гитлера, прежде чем она заразит всю нацию.

Но как это сделать? Простое убийство… оно могло породить миф о мученике, сплотить его сторонников, возможно, выдвинуть на его место кого-то еще, не менее опасного. Юрген думал об этом, перебирая варианты. Может быть, дискредитация? Сбор компромата, который бы уничтожил его репутацию в глазах немецкого народа? Но где взять такой компромат, находясь в прошлом, будучи чужаком, не имеющим ни связей, ни ресурсов?

Или… или все-таки устранение? Но когда? В какой момент? До Пивного путча? После него, когда он сидел в Ландсберге и писал «Майн Кампф»? Или уже на самом пороге власти, в 1932-м, когда до канцлерства оставались считанные месяцы? Каждый вариант имел свои плюсы и минусы, свои риски и потенциальные последствия.

Юрген начал лихорадочно изучать биографию Гитлера, не ту приглаженную, официальную версию, которую преподавали в школах ГДР, а более подробные, западные исследования, которые ему с трудом удавалось доставать через знакомых или по каналам научного обмена. Он искал уязвимости, слабые места, моменты, когда Гитлер был один, без охраны, когда его можно было бы застать врасплох.

Он составлял списки, рисовал схемы, делал пометки на картах старого Мюнхена и Берлина. Его квартира превратилась в штаб по подготовке невозможной операции. Книги по истории соседствовали с учебниками по физике, а портреты Маркса и Ленина со стены, казалось, с молчаливым укором или одобрением взирали на эту странную деятельность.

Чем больше он погружался в детали жизни Гитлера, тем сильнее становилось его отвращение. Этот человек, с его манией величия, с его патологической ненавистью, с его примитивной, но такой заразительной идеологией… он был не просто политиком, он был каким-то воплощением темной стороны человеческой натуры. И тем сильнее крепла решимость Юргена остановить его.

Цель была не просто сформулирована. Она стала его одержимостью. Она заполнила все его мысли, все его сны. Он видел Гитлера на митингах, окруженного ревущей толпой. Он видел его в узком кругу соратников, планирующего свои следующие шаги. Он видел его в моменты слабости и в моменты триумфа. И каждый раз он представлял себе, как он, Юрген Рихтер, вмешивается, ломает этот сценарий, переписывает историю.

Он понимал, что это будет невероятно опасно. Он понимал, что шансы на успех ничтожны. Он понимал, что может погибнуть или исчезнуть без следа. Но теперь это уже не имело значения. Цель была слишком велика, слишком важна.

Предотвратить приход Гитлера к власти. Спасти мир от нацизма. Это была его миссия. И он был готов отдать за нее все. Даже если это будет его собственная жизнь, его собственная душа. Потому что альтернатива – оставить все как есть, зная, что у него был шанс, – была для него невыносима.

****

В те редкие часы, когда Юрген не был поглощен изучением прошлого или моральными терзаниями, он продолжал свои эксперименты с порталом и «стабилизатором». И он начал замечать нечто новое. Портал, казалось, обретал… некоторую предсказуемость. Или, по крайней мере, его поведение становилось менее хаотичным.

После того случайного «просмотра» кайзеровского Берлина, Юрген научился с большей точностью вызывать подобные «окна» в прошлое. Он понял, что дело не только в частоте излучения его кустарного устройства, но и в какой-то едва уловимой синхронизации с собственными, внутренними флуктуациями портала, которые он теперь почти инстинктивно чувствовал. Это было похоже на настройку старого радиоприемника: нужно было не только найти нужную волну, но и поймать момент, когда сигнал наиболее чистый.