Последний Аргумент Истории

Глава 3: Первое Путешествие: XIX век и Осознание.

Время для долгих размышлений и тщательной подготовки к «главной миссии» еще не пришло. Прежде чем отправляться в двадцатые-тридцатые годы на охоту за Гитлером, Юрген должен был совершить пробный прыжок. Короткую вылазку, рекогносцировку, чтобы проверить свои силы, испытать портал на себе и понять, что его ждет по ту сторону, в самом прямом, физическом смысле. Он не мог рисковать провалом основной операции из-за какой-то глупой мелочи, которую не учел.

Он решил не пытаться «нацеливаться» на конкретную дату с помощью своего кустарного «стабилизатора». Для первого раза это было слишком рискованно. Он просто войдет в портал в его «естественном» состоянии, когда он, как ему казалось, вел в более ранний период – тот самый кайзеровский Берлин, который он мельком видел. Это будет достаточно далеко от его основной цели, чтобы случайное вмешательство не имело катастрофических последствий, но и достаточно цивилизованно, чтобы не оказаться среди дикарей или динозавров.

Снаряжение он готовил самое примитивное, исходя из того, что ему придется пробыть в прошлом не более нескольких часов, а может, и минут. Главное – не привлекать внимания и иметь возможность вернуться. Он выбрал темную, неброскую одежду – старые брюки, свитер, куртку, которые не слишком выделялись бы даже на фоне моды столетней давности, если верить старым фотографиям. Никаких современных гаджетов, никаких пластиковых деталей, которые могли бы вызвать подозрение. В карманы он положил небольшой складной нож, коробку спичек, несколько медных монет кайзеровской эпохи, которые он с трудом раздобыл у одного знакомого нумизмата (на всякий случай, если придется что-то купить или заплатить за проезд), и, конечно, свой блокнот с карандашом, чтобы делать пометки. Адрес своей лаборатории – номер дома, название улицы – он выучил наизусть, как молитву. Это был его единственный путь назад.

Самым сложным было решить вопрос с «якорем» для возвращения. Он не мог рассчитывать на то, что портал останется открытым и стабильным все время его отсутствия. Поэтому он разработал простой, но, как ему казалось, надежный план. Он прикрепит к лабораторному столу очень длинную и прочную капроновую веревку, которую он «позаимствовал» со склада альпинистского снаряжения (официально – для нужд каких-то геологических исследований). Эту веревку он пропустит через портал вместе с собой. Даже если видимый разрыв исчезнет, веревка должна была остаться, как нить Ариадны, ведущая его обратно в лабиринт его собственного времени. Он проверил ее на прочность несколько раз – она выдерживала его вес с большим запасом.

Последней деталью был небольшой, но мощный фонарик. В прошлом электричество могло быть не везде, а ему нужно было четко видеть, куда он идет, особенно если придется возвращаться в темноте. Фонарик был советского производства, надежный, как автомат Калашникова.

В ночь перед пробным прыжком Юрген почти не спал. Он снова и снова проверял свое снаряжение, прокручивал в голове план действий, пытался предусмотреть все возможные неожиданности. Страх смешивался с возбуждением, как два химических реактива, готовых взорваться. Он смотрел на свое отражение в темном окне – бледное, осунувшееся лицо, горящие глаза. Это был уже не тот Юрген Рихтер, которого он знал еще несколько недель назад. Портал изменил его. Он чувствовал себя первооткрывателем, стоящим на пороге неизведанного континента. Или смертником, идущим на эшафот.

Когда часы на кухне пробили три, он понял, что больше ждать не может. Пора. Он в последний раз оглядел свою маленькую квартиру, словно прощаясь с ней навсегда. Потом тихо вышел на лестничную площадку и направился в Академию. К своей судьбе.

В лаборатории было холодно и тихо, как в склепе. Портал мерцал в углу, поджидая его, как терпеливый хищник. Юрген не стал возиться со «стабилизатором». Сегодня он доверялся случаю, или тому, что он считал «естественным» состоянием портала. Он надеялся, что это будет тот самый кайзеровский Берлин конца XIX – начала XX века.

Он надежно привязал конец капроновой веревки к тяжелой металлической ножке лабораторного стола. Несколько раз дернул, проверяя узел. Другой конец, с небольшим запасом, он обмотал вокруг пояса. Это была его нить Ариадны, его единственная гарантия возвращения. Он еще раз проверил карманы: нож, спички, монеты, блокнот, фонарик. Все на месте.

Он подошел к порталу. Холод, исходящий от него, казался почти осязаемым, он пробирал до костей сквозь одежду. Мерцание гипнотизировало, затягивало, как водоворот. Гул низко вибрировал в груди. Юрген глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он вспомнил лица своих родителей, давно умерших. Вспомнил Эриха. Вспомнил запах свежескошенной травы в деревне у бабушки, когда он был маленьким. Зачем? Прощание? Или просто мозг, в предчувствии шока, выбрасывал случайные образы?

– Ну, с богом, – прошептал он сам себе, хотя ни в какого бога он не верил. Или, может быть, теперь, на пороге невозможного, какая-то часть его хотела верить?

Он сделал шаг.

И мир взорвался.

Это не было плавным переходом, как он себе представлял. Это не было похоже на проход через дверь или погружение в воду. Это было… разрывом. Ощущение, будто его тело одновременно растягивают и сжимают, будто каждая его клетка вибрирует на безумной частоте. Звуки – оглушительный рев, треск, вой – обрушились на него со всех сторон. Цвета – калейдоскоп слепящих вспышек, темных провалов, кислотных пятен – замелькали перед глазами, вызывая тошноту. Запахи – смесь озона, серы, чего-то металлического и еще чего-то неописуемо древнего, пыльного – ударили в нос.

Он закричал, но его крик потонул в этом хаосе. Он потерял чувство ориентации, чувство собственного тела. Он летел, кувыркался, падал – или ему только казалось? Он не понимал, где верх, где низ, где он сам. Это длилось вечность. Или одно мгновение.

А потом все так же внезапно прекратилось.

Его вышвырнуло, как пробку из бутылки, на что-то твердое. Он ударился головой, боль обожгла затылок, в глазах потемнело. Он лежал, задыхаясь, пытаясь прийти в себя, не понимая, где он и что с ним произошло. Во рту был привкус крови и пыли.

Портал сработал совершенно непредсказуемо. Юрген ожидал постепенного погружения, может быть, легкой дезориентации. Но он не был готов к такому яростному, почти физическому насилию со стороны пространства-времени. Он не был готов к тому, что переход будет похож на прохождение через мясорубку.

Он с трудом открыл глаза. Все плыло. Голова гудела. Но он был жив. И он был… где-то. Не в своей лаборатории. Это он понял сразу.

Вокруг был полумрак. Пахло сыростью, гнилью и… чем-то еще, незнакомым, но неприятным. Он лежал на чем-то твердом и холодном, похожем на каменный пол. С трудом сел, опираясь на руки. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Он проверил веревку на поясе. Она была на месте, натянута, уходила куда-то вверх, в темноту. Слава богу. Его путь назад был цел.

Но где он? Что это за место? И какой это год? Это явно был не тот Берлин начала века, который он видел в «окне» портала. Это было что-то другое. Что-то… гораздо более старое. И гораздо более зловещее.

****

Когда первоначальный шок от перехода немного утих, и голова перестала так сильно кружиться, Юрген смог осмотреться. Он находился в каком-то темном, сыром подвале или погребе. Стены были сложены из грубого, почерневшего от времени камня, кое-где покрытого зеленоватой плесенью. Низкий сводчатый потолок терялся в темноте. Единственным источником света был тусклый прямоугольник, видневшийся в дальнем конце помещения – похоже, зарешеченное окно под самым потолком, выходящее на уровень земли.

Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на стену. Капроновая веревка, его спасительная нить, уходила вверх, в непроглядную тьму, и исчезала там, где, как он предполагал, раньше был портал. Сейчас там не было ни мерцания, ни гула. Только тишина и мрак. Портал закрылся. Но веревка осталась. Это было главное.

Юрген достал фонарик. Яркий луч выхватил из темноты детали помещения: бочки, какие-то ящики, гниющие мешки. Похоже на заброшенный винный погреб или склад. И ужасный запах. Смесь гниющей органики, сырой земли и еще чего-то кислого, от чего першило в горле.

Он медленно двинулся к окну, стараясь не шуметь. Выглянул наружу. То, что он увидел, заставило его замереть.

Это был Берлин. Он узнал его по каким-то неуловимым чертам, по атмосфере, по архитектурному стилю некоторых зданий, видневшихся вдалеке. Но это был Берлин, которого он никогда не видел.

Узкая, мощеная крупным булыжником улица. Высокие, темные дома с многочисленными лепными украшениями, эркерами и балкончиками. Вместо автомобилей – бесконечный поток конных экипажей всех мастей: тяжелые омнибусы, изящные коляски, груженые телеги, из-под колес которых летела грязь. Дым из многочисленных труб смешивался с утренним туманом, создавая плотную, серовато-коричневую завесу. И люди. Люди, одетые так, как он видел только в исторических фильмах или на старинных фотографиях. Мужчины в цилиндрах, котелках, длинных сюртуках, с тростями. Женщины в громоздких платьях с турнюрами, в шляпках с вуалями, торопливо семенящие по узким тротуарам. Газетчики, выкрикивающие что-то гортанным, незнакомым ему немецким языком – это был явно не тот Hochdeutsch, к которому он привык. Уличные торговцы с лотками, чистильщики сапог, нищие, просящие милостыню.

Шум. Оглушительный, непрерывный шум. Стук копыт по булыжнику, скрип колес, крики возниц, лай собак, гомон толпы – все это сливалось в единый, первобытный рев города, который жил своей, незнакомой Юргену жизнью.

Это был не конец девятнадцатого – начало двадцатого века, как он предполагал. Это было раньше. Судя по одежде, по экипажам, по общему облику города, это могли быть семидесятые или восьмидесятые годы девятнадцатого века. Эпоха Бисмарка. Кайзеровская Германия еще только набирала свою мощь.

Шок. Это было единственное слово, которое могло описать его состояние. Он читал об этом времени, он видел картинки. Но оказаться здесь, дышать этим воздухом, слышать эти звуки, видеть этих людей… это было совсем другое. Это было ошеломляюще. Как будто его бросили на другую планету.

Он вдруг остро почувствовал свою чужеродность. Его одежда, хоть и неброская, все равно отличалась. Его манера держаться. Его взгляд. Он был пришельцем из будущего, заброшенным в это незнакомое, пугающее прошлое.

И он был один. Совершенно один, если не считать тонкой капроновой нити, связывающей его с его временем.

Его первая, короткая вылазка в прошлое уже обернулась полным провалом его расчетов. Портал сработал не так. Время было не то. И он был совершенно не готов к тому, что увидел и почувствовал. Осознание этого обрушилось на него с холодной, беспощадной ясностью. Он был всего лишь самонадеянным дилетантом, играющим с силами, которые он не понимал и не мог контролировать.

****

Нужно было выбираться из этого вонючего подвала, хотя бы для того, чтобы сориентироваться и понять, где он точно находится. Юрген нашел ветхую деревянную дверь, которая, к его удивлению, не была заперта. Она вела в узкий, темный коридор, а оттуда – на небольшой задний двор, заваленный мусором и пустыми ящиками. Со двора был выход на ту самую оживленную улицу, которую он видел из окна.

Он поправил одежду, стараясь выглядеть как можно менее подозрительно, и шагнул из тени двора на залитый мутным светом тротуар. Шум и суета большого города обрушились на него с новой силой. Он почувствовал себя маленьким, потерянным ребенком.

Он пошел наугад, стараясь держаться ближе к стенам домов, чтобы не мешать спешащей толпе. Люди вокруг говорили на немецком, но это был не тот четкий, литературный язык, который он учил в школе и слышал по радио. Это был берлинский диалект, грубоватый, с какими-то странными оборотами и проглатываемыми окончаниями, который он понимал с трудом.

Ему нужно было узнать название улицы. Он подошел к газетному киоску, где пожилой усатый мужчина в фартуке раскладывал свежие газеты с готическим шрифтом на заголовках.

– Простите, – начал Юрген, стараясь говорить как можно четче. – Не подскажете ли вы, как называется эта улица?

Продавец оторвался от своего занятия и смерил его подозрительным взглядом с головы до ног. Его одежда, его стрижка, его манера говорить – все это, видимо, показалось ему странным.

– Чего тебе, парниша? – пробурчал он на своем диалекте, что-то вроде . Голос был хриплым, недружелюбным.

Юрген повторил свой вопрос, чуть громче

Продавец нахмурился еще больше.

– Ты можешь говорить нормально, или как? Откуда ты такой взялся, что я тебя не понимаю?

Юрген почувствовал, как краска бросилась ему в лицо. Языковой барьер. Он не учел, что даже в одном и том же городе язык мог так сильно отличаться в разные эпохи. Его современный Hochdeutsch звучал здесь, видимо, так же странно, как если бы он заговорил на чистом английском.

Рядом остановился какой-то прохожий, привлеченный их разговором, – крепкий мужчина в рабочей одежде, с любопытством разглядывающий Юргена. Потом еще один. Вокруг них начала собираться небольшая толпа. Люди смотрели на него с нескрываемым любопытством и подозрением. Он почувствовал себя как редкий зверь в клетке.

– Я… я просто спросил название улицы, – пролепетал Юрген, чувствуя, как нарастает паника. – Я… я немного нездешний.

– Видно, – хмыкнул рабочий. – Иностранец, да? Француз или англичанин?

В его голосе слышалась неприязнь. Юрген вспомнил, что отношения Германии с Францией и Англией в ту эпоху были далеко не дружественными.

– Нет, нет, я немец, – быстро сказал Юрген. – Просто… из другой части Германии.

Это была слабая отговорка, но ничего лучше он придумать не мог.

Толпа не расходилась. Люди перешептывались, показывали на него пальцами. Его одежда, его растерянный вид, его странный акцент – все это делало его мишенью для подозрений. Он почувствовал себя невероятно уязвимым. Здесь, в этом чужом, враждебном прошлом, он был никем, без документов, без денег (те несколько кайзеровских монет не в счет), без понимания местных обычаев.

Один неверный шаг, одно неосторожное слово – и он мог оказаться в полицейском участке. Или еще хуже.

Нужно было уходить. Быстро.

Он пробормотал какие-то извинения и, стараясь не смотреть никому в глаза, протиснулся сквозь толпу и быстрым шагом пошел прочь, куда глаза глядят, подальше от этого места. Сердце колотилось, как пойманная птица. Это было его первое столкновение с обывателями прошлого. И оно оказалось гораздо более неприятным и опасным, чем он мог себе представить.

****

Паника накрыла его внезапно, как грязная волна. Он шел почти бегом, не разбирая дороги, прочь от того места, где его едва не окружила подозрительная толпа. Сердце грохотало в ушах, дыхание сбилось, ладони вспотели. Он чувствовал на себе взгляды прохожих – любопытные, враждебные, равнодушные – и каждый взгляд казался ему обвинением. Он – чужой. Чужой во всех смыслах. Одежда, язык, манеры, даже, наверное, запах – все в нем кричало о том, что он не отсюда.

Улицы переплетались в незнакомый, пугающий лабиринт. Здания, такие величественные и интересные на первый взгляд, теперь казались ему зловещими, нависающими над ним, готовыми обрушиться. Шум города, который сначала показался ему просто громким, теперь превратился в оглушительную какофонию, давящую на барабанные перепонки. Запахи – резкие, непривычные, вызывающие тошноту.

Он свернул в какой-то узкий, темный переулок, надеясь скрыться от любопытных глаз, перевести дух. Прислонился к холодной, влажной стене, пытаясь успокоиться. Но паника не отпускала. Ему вдруг отчаянно захотелось обратно, в свою тихую лабораторию, в свой привычный, предсказуемый мир 1985 года. К своим книгам, к своим уравнениям, к запаху остывшего чая. Даже очереди за продуктами и нудные партийные собрания показались ему сейчас верхом блаженства по сравнению с этим первобытным, враждебным хаосом.

Дезориентация была полной. Он не знал, где находится. Он не знал, как вернуться к тому подвалу, где остался его «якорь» – капроновая веревка. Он даже не был уверен, что сможет найти дорогу назад, если слишком далеко уйдет. А что если веревка оборвется? Что если портал не откроется снова? Что если он застрянет здесь навсегда?

Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Он вспомнил предупреждение Эриха: «История не терпит сослагательного наклонения». А он, Юрген, не просто заглянул в это «сослагательное наклонение», он вторгся в него, как слон в посудную лавку. И теперь он расплачивался.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он был ученым, физиком-теоретиком. Он привык иметь дело с абстрактными концепциями, с миром формул и чисел. Он не был готов к такой грубой, физической реальности. Он не был готов к страху, к одиночеству, к ощущению полной беспомощности.

В кармане нащупал складной нож. Слабое утешение. Против кого он мог его применить? Против целого города? Против целой эпохи?

Надо было взять себя в руки. Паника – плохой советчик. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он должен был думать. Рационально. Как ученый.

Первое – вернуться к точке входа. Найти тот подвал. Проверить веревку. Это его единственная связь с его временем. Если он ее потеряет, он пропал.

Второе – не привлекать внимания. Держаться в тени. Молчать. Наблюдать. Он должен был слиться с этим городом, стать невидимкой, пока не найдет способ вернуться.

И третье – никогда, никогда больше не совершать таких необдуманных, неподготовленных прыжков. Этот первый опыт, этот шок, эта паника – это был суровый, но, возможно, необходимый урок. Прошлое не было дружелюбным парком аттракционов. Это была опасная, неизведанная территория, где каждый неверный шаг мог стать последним.

Он снова выглянул из переулка. Улица все так же шумела и жила своей жизнью, не обращая на него никакого внимания. И это было хорошо. Равнодушие было лучше, чем враждебность.

Он поправил куртку, сжал кулаки и шагнул обратно в этот чужой, пугающий, но такой реальный мир. Чужой. Да, он был чужим. Но он был здесь. И он должен был выжить. И вернуться.

****

Подавив приступ паники, Юрген попытался восстановить в памяти свой короткий маршрут от подвала до того места, где его остановил газетчик. Улицы были незнакомыми, но он надеялся на свою зрительную память, на какие-то детали, которые могли бы ему помочь. Он помнил вывеску пивной с изображением толстого монаха, помнил витрину магазина с манекенами в старомодных платьях, помнил какой-то небольшой сквер с чугунной оградой.

Он двинулся в том направлении, откуда, как ему казалось, он пришел. Город вокруг него жил своей жизнью, но теперь Юрген смотрел на него другими глазами – не как любопытный турист, а как затравленный зверь, ищущий дорогу к своему логову. Он старался держаться в тени зданий, избегал больших скоплений людей, не смотрел никому в глаза. Его современная, хоть и неброская, одежда все равно выделяла его из толпы, и он чувствовал на себе любопытные, а иногда и недружелюбные взгляды.

Он шел, вглядываясь в фасады домов, в вывески магазинов, в переплетения улиц. Но все казалось ему чужим, незнакомым. Те детали, которые он запомнил, либо исчезли, либо растворились в этом море одинаково серых и унылых зданий. Он был уверен, что свернул здесь, за этим углом, но за углом оказывалась совершенно другая улица, не та, что он ожидал увидеть.

Берлин конца девятнадцатого века был огромным, запутанным городом, который еще не приобрел ту строгую, почти геометрическую планировку, которую Юрген знал по картам своего времени. Многие улицы, которые в будущем станут широкими проспектами, здесь были узкими, кривыми переулками. Целые кварталы, которые в двадцатом веке будут снесены или перестроены, здесь стояли во всей своей мрачной, обветшалой красе. Он пытался ориентироваться по солнцу, но небо было затянуто плотной серой дымкой, и определить его положение было невозможно.

Время шло. Юрген бродил по этому каменному лабиринту уже, наверное, больше часа, и с каждой минутой его отчаяние росло. Он заблудился. Безнадежно заблудился. Тот подвал, та спасительная веревка – все это казалось теперь бесконечно далеким, почти нереальным, как сон, который он видел прошлой ночью.

Он несколько раз пытался спросить дорогу у прохожих, выбирая тех, кто выглядел менее агрессивно – пожилых женщин, студентов в форменных фуражках. Но его странный акцент и растерянный вид вызывали либо подозрение, либо насмешки. Некоторые просто отмахивались от него, как от назойливой мухи. Другие начинали задавать встречные вопросы, от которых Юргену приходилось поспешно ретироваться.

Он проходил мимо величественных зданий, которые смутно напоминали ему что-то знакомое – Рейхстаг? Бранденбургские ворота? Но они выглядели иначе, были окружены другими постройками, и он не мог быть уверен. Знакомые ориентиры из его времени здесь либо еще не существовали, либо были так изменены, что он не мог их узнать. Это было все равно что пытаться найти иголку в стоге сена, имея на руках только приблизительное описание стога, который существовал сто лет назад.

Усталость валила с ног. Голод давал о себе знать тупой болью в желудке. Но хуже всего было нарастающее чувство безысходности. Он был потерян. Заброшен. Одинок в этом огромном, чужом, равнодушном городе. И спасительная нить, связывающая его с его временем, могла оборваться в любой момент.

Он сел на ступеньки какого-то подъезда, спрятавшись в тени арки, и закрыл лицо руками. Что делать? Куда идти? Была ли хоть какая-то надежда?