Последний Аргумент Истории

И тут он вспомнил. Фонарик. Он был в кармане. Не просто фонарик, а тот самый, советский, надежный, который он взял с собой. А еще он вспомнил кое-что о его устройстве. Внутри, на корпусе батарейного отсека, была небольшая, почти незаметная гравировка – знак качества и название завода-изготовителя. «Сделано в СССР». В этом мире, в этом времени, эти слова ничего не значили. Но для него… для него они могли стать ключом. Если он попадет в полицию, если его примут за шпиона или сумасшедшего, этот фонарик, этот маленький кусочек его собственного мира, мог бы стать его последним, отчаянным аргументом. Или последней уликой против него.

Но сейчас он думал не об этом. Сейчас он думал о том, что в этом городе, где-то совсем рядом, должны быть места, где собираются русские. Эмигранты, студенты, торговцы. Если он найдет их, может быть, они помогут? Или, по крайней мере, он сможет объясниться на языке, который они поймут лучше, чем этот грубый берлинский диалект.

Это была слабая, почти безумная надежда. Но это была хоть какая-то надежда. И Юрген вцепился в нее, как утопающий в соломинку.

****

С новой, пусть и призрачной, надеждой Юрген снова поднялся и продолжил свой путь. Теперь он искал не только знакомые здания, но и любые признаки русского присутствия – вывески на кириллице (маловероятно, но вдруг?), людей, говорящих по-русски. Он шел более осмысленно, выбирая улицы пошире, где, как ему казалось, могла бы располагаться какая-нибудь русская церковь или представительство.

Он миновал большую площадь, на которой возвышалась конная статуя какого-то бородатого монарха в пышном мундире. Вокруг статуи суетились люди, торговцы раскладывали свои товары прямо на земле, мальчишки-газетчики выкрикивали сенсационные новости. И тут он их увидел.

Они шли строем, чеканя шаг по булыжной мостовой. Человек двадцать, не меньше. Высокие, плечистые, в темно-синих мундирах с блестящими пуговицами, в остроконечных кожаных касках, увенчанных орлами. Винтовки с примкнутыми штыками мерно покачивались на их плечах. Впереди – офицер с саблей наголо, с высокомерным, застывшим лицом.

Кайзеровские солдаты. Прусская гвардия.

Юрген замер, как будто его ударило током. Он видел их на фотографиях, в кинохронике. Но видеть их вот так, вживую, в нескольких метрах от себя, – это было совсем другое. Они выглядели… устрашающе. Как хорошо отлаженный, бездушный механизм, предназначенный для подавления и разрушения. Их лица были непроницаемы, взгляды – холодными и пустыми. Они несли на себе печать той самой прусской военщины, того самого милитаризма, который через несколько десятилетий ввергнет мир в две мировые войны.

Отряд прошел мимо, не обратив на Юргена никакого внимания. Но их появление, их молчаливое, грозное присутствие, как будто всколыхнуло в нем что-то глубоко спрятанное. Осознание опасности. Не той абстрактной опасности заблудиться или быть непонятым. А реальной, физической опасности, исходящей от этого времени, от этого общества, от этой системы.

Он вдруг понял, что это не просто старый Берлин, не просто экзотическое прошлое. Это мир, где правит сила, где человеческая жизнь стоит недорого, где за любое подозрение, за любое неосторожное слово можно оказаться в казарме, в тюрьме, или еще хуже. Он – чужак, без документов, без связей. Если он попадется этим людям, им не нужно будет долго разбираться, кто он и откуда. Он будет просто «подозрительным элементом», шпионом, анархистом, кем угодно. И разбираться с ним будут соответственно.

До этого момента он больше боялся неизвестности портала, своего собственного провала. Теперь он начал бояться самого прошлого. Этого прошлого, которое было не таким уж далеким, но таким чуждым и враждебным.

Он вспомнил свои наивные планы – устранить Гитлера, предотвратить войну. Он, один, против целой системы, против целой эпохи, которая уже тогда несла в себе семена будущего зла. Ему стало смешно и страшно одновременно. Он был не героем, не спасителем. Он был просто глупцом, возомнившим себя демиургом.

Парадный строй солдат скрылся за углом, но ощущение леденящего холода, которое они оставили после себя, еще долго не отпускало Юргена. Он понял, что его пробная вылазка превращается в настоящую борьбу за выживание. И шансов у него было не так уж много.

Он должен был как можно скорее найти дорогу назад. К своему времени. К своей лаборатории. И забыть обо всем этом, как о страшном сне.

Но где-то в глубине души он уже знал, что забыть не получится. Этот город, эти люди, эти солдаты – они уже стали частью него. И они будут преследовать его, даже если он вернется.

И еще он понял одну вещь. Его миссия – если он все-таки на нее решится – будет гораздо опаснее и сложнее, чем он мог себе представить. Потому что ему придется сражаться не только с одним человеком. Ему придется сражаться с целым миром. С миром, который был готов породить Гитлера. И который, возможно, породит его снова, даже если Юргену удастся что-то изменить.

Осознание этого было тяжелым, как могильная плита. Но оно не сломило его. Наоборот. Оно придало ему какую-то злую, отчаянную решимость. Он должен был выбраться отсюда. И он должен был вернуться сюда. Подготовленным. Вооруженным. И беспощадным.

****

Отрезвляющая встреча с кайзеровскими солдатами подстегнула Юргена, как удар хлыста. Все мысли о поиске русских кварталов или попытках как-то освоиться в этом времени вылетели у него из головы. Сейчас была только одна цель – вернуться. Немедленно. Пока не стало слишком поздно.

Он попытался восстановить в памяти свой путь от того проклятого подвала. Площадь с конной статуей. Да, он помнил ее. Оттуда он пошел по улице, где его остановил газетчик. Значит, нужно идти в обратном направлении. Он снова и снова прокручивал в голове детали, как детектив, восстанавливающий картину преступления. Узкий переулок, где его накрыла паника. Потом – витрина с манекенами, вывеска пивной. Это должно быть где-то здесь, рядом.

Он шел быстро, почти бежал, лавируя в толпе, уже не обращая внимания на косые взгляды. Адреналин гнал его вперед, обостряя чувства. Каждый поворот, каждый фасад дома он сканировал в поисках знакомых примет. Город вокруг него продолжал шуметь, жить своей жизнью, но для Юргена он превратился в полосу препятствий, которую нужно было преодолеть как можно скорее.

И вот – да! Та самая вывеска с толстым монахом, держащим кружку пива. Значит, он на верном пути. Сердце забилось чаще, но на этот раз от надежды, а не от страха. Он свернул за угол, потом еще раз. Улочка становилась все уже, дома – все мрачнее и обшарпаннее. Это было похоже на тот район, где он очутился.

Он увидел знакомый мусорный двор, заваленный ящиками. Проскользнул туда, стараясь остаться незамеченным. Дверь в подвал. Она была приоткрыта, как он ее и оставил.

Он нырнул внутрь, в спасительную темноту и сырость. Запах гнили и плесени теперь показался ему почти родным.

– Веревка! – прошептал он, как заклинание.

Луч фонарика метнулся к потолку. Да! Она была там. Тонкая, почти невидимая в полумраке, но такая надежная, такая реальная. Его нить Ариадны. Она уходила вверх, в ту самую точку, где, как он помнил, был портал.

Но самого портала не было.

Юрген похолодел. Там, где раньше мерцал и гудел разрыв в пространстве-времени, теперь была просто темная, пыльная стена подвала. Не было ни света, ни вибрации, ни холода. Ничего.

Паника, которую он с таким трудом подавил, снова подняла голову, готовая вцепиться ему в горло. Неужели он опоздал? Неужели портал закрылся навсегда, оставив его здесь, в этом проклятом девятнадцатом веке?

Он дернул за веревку. Она была натянута. Значит, другой ее конец все еще был там, в его лаборатории, в его времени. Но как же…

Он направил луч фонарика точно в то место, куда уходила веревка. И тут он увидел. Едва заметное, почти призрачное мерцание. Не такое яркое и интенсивное, как раньше, а скорее похожее на слабое северное сияние, на дрожание горячего воздуха над костром. Оно было почти невидимым, и если бы не веревка, указывающая точно на это место, он бы его никогда не заметил. И никакого гула. Только эта едва уловимая, почти нематериальная рябь.

Портал был еще здесь. Но он… он угасал. Как костер, в который давно не подбрасывали дров. Или как рана, которая затягивалась сама собой.

У Юргена перехватило дыхание. У него оставались считанные минуты, может быть, даже секунды. Если он не успеет, он останется здесь. Навсегда.

Он не стал медлить. Схватился за веревку обеими руками, уперся ногами в стену и начал карабкаться вверх, к этому призрачному мерцанию. Веревка скользила в его потных ладонях, мышцы горели от напряжения, но он не обращал на это внимания. Он лез, как альпинист, штурмующий последнюю, самую опасную стену.

Мерцание становилось чуть ярче, когда он приближался. Он уже чувствовал знакомый холод, знакомую вибрацию, хотя и гораздо более слабую, чем раньше. Он почти добрался. Еще немного…

И тут его ноги оторвались от стены. Он повис на веревке, прямо под едва видимым разрывом. Это был последний, самый отчаянный рывок. Он подтянулся, извиваясь всем телом, пытаясь просунуть голову, плечи в это угасающее окно в его мир.

Это было похоже на рождение наоборот. Болезненное, отчаянное возвращение в лоно времени.

Он почувствовал тот же разрыв, то же сжатие и растяжение, но гораздо слабее, как далекое эхо первого перехода. Цвета, звуки, запахи – все смешалось в коротком, мутном вихре.

А потом – тишина. И знакомый запах пыли и остывшего чая. И твердый пол под ногами.

Он был в своей лаборатории.

****

Он рухнул на пол, как мешок с картошкой, тяжело дыша, весь мокрый от пота и покрытый подвальной грязью. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Некоторое время он просто лежал, раскинув руки, не в силах пошевелиться, пытаясь осознать, что это было. Сон? Галлюцинация? Или он действительно только что вернулся из девятнадцатого века?

Потом он медленно сел. Огляделся. Да, это его лаборатория. Его стол, его приборы, его книги. И веревка, все еще привязанная к ножке стола, другой ее конец – грязный, потертый – лежал рядом с ним. А в углу… в углу не было ничего. Ни мерцания, ни гула, ни холода. Портал исчез. Полностью. Как будто его никогда и не было. Только легкий, едва уловимый запах озона еще витал в воздухе, как последнее напоминание о невозможном.

Он встал, шатаясь. Ноги были ватными, голова гудела. Он подошел к окну. За ним был привычный, серый Берлин 1985 года. Утренний туман, редкие «Трабанты» на улицах, далекий гул просыпающегося города. Его мир. Его время.

Он вернулся.

Чувство облегчения было таким сильным, что у него подогнулись колени, и он снова опустился на пол, смеясь и плача одновременно, как ребенок, потерявшийся и вновь нашедший дорогу домой. Он жив. Он здесь. Все закончилось.

Но потом, когда первая волна эйфории схлынула, пришло другое чувство. Не страх. Не растерянность. А какая-то холодная, почти яростная решимость.

Он был там. Он видел это. Он пережил это. И он выжил.

Да, это было опасно. Да, это было непредсказуемо. Да, он был на волосок от того, чтобы остаться там навсегда. Но он вернулся. И теперь он знал, с чем имеет дело. Не с абстрактной теорией, не с игрой воображения, а с реальной, грубой, опасной силой. И он знал, что может ей противостоять. Может быть, даже управлять ею, хоть и в очень ограниченных пределах.

Тот Берлин девятнадцатого века, с его грязью, шумом, подозрительными обывателями и грозными солдатами, – это был суровый урок. Но этот урок не сломил его. Наоборот. Он закалил его. Он показал ему, насколько хрупок мир, насколько легко он может скатиться в хаос и насилие. И насколько важно попытаться это предотвратить.

Его миссия – устранить Гитлера – теперь казалась ему не просто абстрактной идеей, а жизненной необходимостью. Он видел, откуда растут корни того зла, которое он хотел уничтожить. Он видел ту почву, на которой оно произросло. И он понимал, что действовать нужно будет не только смело, но и очень, очень осторожно.

Он был измотан. Физически и морально. Ему нужен был отдых, еда, сон. Ему нужно было прийти в себя.

Но решимость его только крепла.

Он больше не был наивным идеалистом, мечтающим одним махом осчастливить человечество. Он стал кем-то другим. Солдатом, идущим на войну, о которой никто не знает. Одиноким воином, сражающимся с призраками прошлого, чтобы спасти будущее.

Он встал, отряхнул грязь со своей одежды. Подошел к столу и взял блокнот, который побывал с ним в другом времени. Открыл его. И начал писать. Мелким, убористым почерком. Записывая все, что он видел, что он чувствовал, что он понял. Это были не просто заметки. Это был его боевой устав. Его план действий.

Портал исчез. Но Юрген знал – он вернется. Такие аномалии не исчезают бесследно. И когда он вернется, Юрген Рихтер будет готов. Готов к следующему прыжку. К прыжку, который должен был изменить все.

Он был измотан. Но его решимость была тверже стали. Он вернется в прошлое. И он сделает то, что должен. Любой ценой.

****

Первое, что Юрген сделал, немного придя в себя и утолив первый голод куском черствого хлеба и остатками вчерашнего чая, – это попытался проанализировать свой провальный, но такой поучительный прыжок. Он сидел за своим столом, в своей лаборатории, которая теперь казалась ему невероятно безопасным и уютным местом, и методично, пункт за пунктом, разбирал все свои ошибки.

Ошибка первая: недооценка нестабильности портала. Он понадеялся на «естественное» состояние, которое видел мельком, но портал оказался гораздо более капризным и непредсказуемым. Его «выбросило» не туда и не так, как он ожидал. Вывод: перед каждым прыжком необходимо максимально точно «настраивать» портал с помощью «стабилизатора», даже если это требует больше времени и усилий. И быть готовым к тому, что переход все равно будет жестким.

Ошибка вторая: недостаточная подготовка к условиям прошлого. Одежда, язык, деньги, общие знания о быте и нравах эпохи – всего этого было катастрофически мало. Он выглядел и вел себя как инопланетянин, что сразу же вызвало подозрения. Вывод: для каждого конкретного временного периода, куда он собирается отправиться, нужна тщательнейшая подготовка. Изучить историю, культуру, диалекты. Подобрать аутентичную одежду и снаряжение. Создать легенду, которая объясняла бы его появление. Он должен был стать хамелеоном, способным слиться с любой эпохой.

Ошибка третья: отсутствие четкого плана действий на месте. Он просто пошел бродить по незнакомому городу, не имея ни карты, ни конкретной цели, кроме как «осмотреться». Это привело к дезориентации и панике. Вывод: перед каждым прыжком нужно иметь четкий, пошаговый план – куда идти, что делать, как себя вести. Изучить карты того времени, наметить ключевые точки, пути отхода. Никакой импровизации, только строгий расчет.

Ошибка четвертая: недооценка опасности самого прошлого. Он думал о нем как о декорации, как о сцене для своего «спектакля». Но прошлое оказалось живым, агрессивным, полным реальных угроз – от подозрительных обывателей до кайзеровских солдат. Вывод: он должен быть готов к сопротивлению, к насилию, к тому, что его могут арестовать, ранить или убить. Ему нужно какое-то средство самозащиты, более надежное, чем складной нож. И ему нужно научиться быть незаметным, действовать скрытно, как шпион или диверсант.

И, наконец, самое главное: нужно лучше понять сам портал. Как он возникает? Почему он исчезает? Можно ли его контролировать более точно? Та короткая вспышка света перед тем, как его «выбросило» в прошлое, тот факт, что портал едва не закрылся, пока он там был, – все это говорило о том, что он имеет дело с чем-то крайне нестабильным и опасным.

Он вспомнил отчет профессора Раушенбаха. 1938 год. Потом его собственный опыт – сначала кайзеровский Берлин, потом более ранняя эпоха. Портал «дрейфовал» во времени, как корабль без руля и ветрил. Или же его «стабилизатор» действительно мог на это влиять, но недостаточно точно?

Юрген понял, что ему предстоит еще огромная работа. Не только по подготовке к конкретной миссии по устранению Гитлера, но и по изучению самого феномена портала. Он должен был стать не просто путешественником во времени, а своего рода «хроно-навигатором», «порталоведом». Он должен был научиться «читать» его сигналы, предсказывать его поведение, возможно, даже как-то влиять на его стабильность.

Это была задача, сравнимая по сложности с расшифровкой генома или полетом на Марс. И у него не было ни команды, ни ресурсов, ни времени. Только его собственный мозг, его решимость и эта страшная, манящая тайна в углу его лаборатории.

Но теперь он знал, что это возможно. Он побывал там и вернулся. И это знание придавало ему силы.

Он заполнил несколько страниц своего блокнота новыми планами, схемами, расчетами. Это уже не были просто заметки. Это был чертеж будущей победы. Или будущей катастрофы.

Но одно было ясно: следующий прыжок будет другим. Он будет подготовлен. Он будет вооружен. И он будет знать, что делает. По крайней мере, он на это надеялся.

Первое путешествие закончилось. Но настоящая работа только начиналась. И она требовала от него всего, на что он был способен. И даже больше.

Часть II: Охота на Призрак Прошлого

Глава 4: Год 1895. Дилемма Браунау.

Следующие недели и месяцы превратились для Юргена в лихорадочную, почти одержимую подготовку. Портал пока молчал, не подавая признаков жизни, и это давало ему столь необходимую передышку, время для исследований и планирования. После своего катастрофического, но поучительного первого прыжка, он решил изменить тактику. Вместо того чтобы сразу целиться в Гитлера-политика начала тридцатых, он решил начать с самого начала. С Гитлера-ребенка.

Идея была чудовищной, отвратительной даже для него самого, но в ней была своя жестокая логика. Устранить шестилетнего Адольфа Гитлера в 1895 году в маленьком австрийском городке Браунау-ам-Инн – это было бы, технически, гораздо проще, чем пытаться ликвидировать фюрера, окруженного телохранителями и обожающей толпой. Меньше свидетелей, меньше охраны, меньше шансов на провал. И, возможно, это был бы самый «чистый» способ изменить историю, вырвать зло с корнем, пока оно еще не успело дать ядовитые всходы.

Юрген с головой ушел в изучение ранней биографии Гитлера. Он раздобыл все доступные ему книги, статьи, монографии – от официальных панегириков до критических исследований западных историков. Он часами сидел в библиотеках, вчитываясь в пожелтевшие страницы, делая выписки, составляя хронологические таблицы. Его интересовало все: привычки маленького Ади, его отношения с родителями, его болезни, его друзья (если они были), его распорядок дня. Он хотел знать о нем все, чтобы найти ту самую уязвимую точку, тот самый момент, когда можно было бы… вмешаться.

Картина, которая вырисовывалась, была одновременно банальной и пугающей. Обычный мальчик из провинциальной австрийской семьи. Своенравный, избалованный матерью, часто конфликтующий с деспотичным отцом-таможенником. Не слишком прилежный ученик, больше увлекавшийся играми и рисованием. Ничто, казалось бы, не предвещало будущего монстра. И именно эта обычность, эта заурядность зла в его зародыше, пугала Юргена больше всего. Как из этого ничем не примечательного ребенка мог вырасти человек, ответственный за гибель десятков миллионов? Где произошел тот сбой, тот перелом, который превратил Адольфа Гитлера в фюрера Третьего Рейха?

Юрген изучал планы Браунау-ам-Инн конца девятнадцатого века, пытался найти дом, где жила семья Гитлеров. Он читал воспоминания современников, пытался представить себе атмосферу того времени, быт маленького городка на границе Австро-Венгрии и Германии. Он хотел вжиться в ту эпоху, понять ее, чтобы не выглядеть там чужаком.

Одновременно он работал над усовершенствованием своего «стабилизатора». Он понимал, что «нацелиться» на конкретный год с такой точностью будет невероятно сложно, но он должен был попытаться. Он экспериментировал с новыми конфигурациями катушек, с модуляцией частот, пытаясь найти тот самый «резонанс», который мог бы открыть ему окно именно в 1895 год. Портал пока молчал, и это позволяло ему проводить «холостые» тесты, отслеживая малейшие изменения в остаточном фоне, который, как он заметил, все еще присутствовал в лаборатории, как призрак исчезнувшей аномалии.

Чем больше он узнавал о детстве Гитлера, тем сильнее становились его моральные терзания. Убить ребенка? Даже если этот ребенок – будущий диктатор и массовый убийца? Сможет ли он это сделать? Имеет ли он на это право? Образ шестилетнего мальчика с невинными глазами преследовал его во сне и наяву, смешиваясь с картинами концлагерей, разрушенных городов, гор трупов.

Это была дилемма, от которой разрывалось его сознание. С одной стороны – чудовищность преступления, которое он собирался совершить. С другой – чудовищность того зла, которое он хотел предотвратить. Что перевесит на весах истории? И кто он такой, чтобы быть этим судьей и палачом?

Но отступать было поздно. Цель была поставлена. И он шел к ней, шаг за шагом, как лунатик, идущий по краю пропасти, не зная, что ждет его впереди – спасение или гибель.

Браунау-ам-Инн. 1895 год. Имя этого маленького городка и эта дата стали для Юргена символом его страшного выбора. Символом дилеммы, от которой зависела не только его собственная судьба, но и, возможно, судьба всего мира.

Он продолжал свою подготовку, пытаясь заглушить голос совести аргументами разума и исторической необходимости. Но он знал, что когда придет время действовать, когда он окажется там, лицом к лицу с этим ребенком, ему придется сделать этот выбор снова. И он не был уверен, каким он будет.

****

Портал ожил внезапно, без всякого предупреждения, как затаившийся хищник, решивший наконец показать себя. Это случилось глубокой ночью, когда Юрген, измученный многодневными бдениями над книгами и чертежами, задремал прямо за лабораторным столом. Его разбудил знакомый низкочастотный гул и ощущение холода, проникающего сквозь закрытые окна. Он вскочил. В углу лаборатории снова мерцал разрыв, на этот раз более тусклый, более нестабильный, чем прежде, но несомненно – это был он.

Сердце Юргена заколотилось. Время пришло. Сейчас или никогда.

Он бросился к своему «стабилизатору». Прибор был уже настроен на те параметры, которые, по его расчетам, должны были соответствовать концу девятнадцатого века, плюс-минус несколько лет. Но теперь ему нужно было попытаться «поймать» именно 1895 год и, если это вообще возможно, как-то «нацелиться» на конкретную географическую точку – Браунау-ам-Инн. Это казалось почти невыполнимой задачей, учитывая кустарность его оборудования и полное отсутствие понимания принципов работы самого портала. Но он должен был попытаться.

Он включил «стабилизатор» и начал медленно, очень осторожно вращать ручки настройки, одновременно вглядываясь в мерцающую завесу портала. Это было похоже на попытку настроить старинный радиоприемник на очень слабую, удаленную станцию, сквозь треск помех и вой атмосферных разрядов. Портал реагировал вяло, неохотно. Искаженные образы за его завесой менялись хаотично: то проступали какие-то неясные пейзажи, то городские улицы, то просто цветовые пятна. Никакой системы, никакой логики.

Юрген работал интуитивно, методом проб и ошибок, почти как шаман, взывающий к духам. Он менял частоту, мощность, направление излучения, пытаясь уловить малейшее изменение в поведении портала, малейший намек на то, что он приближается к цели. Он ориентировался на те смутные, почти подсознательные ощущения, которые он испытывал при предыдущих «просмотрах»: определенный оттенок мерцания, специфическую вибрацию в воздухе, даже запахи, которые, как ему казалось, иногда просачивались из прошлого.

Часы шли. Юрген потерял счет времени. Он был полностью поглощен этим странным, почти мистическим процессом «настройки». Его глаза покраснели от напряжения, руки дрожали от усталости, но он не сдавался. Он знал, что у него, возможно, не будет другого шанса. Портал мог снова исчезнуть в любой момент.

И вдруг… что-то изменилось. Мерцание портала стало более ровным, гул – чуть глубже. Искаженные образы за завесой начали медленно проясняться. Он увидел… да, это был небольшой городок. Узкие улочки, черепичные крыши, остроконечная колокольня церкви. Это не был Берлин. Это было что-то другое. Более провинциальное, более тихое.