Кровь и слёзы: Часть I

Наконец их гимназистка вернулась, но вместе с ней был чёрный как горец, коротко стриженный мужичок. Он был низкий — наверное, по пояс Филарету — и при этом худощавый. Если бы не пышные усы и широкие брюки, из-под которых выглядывали золотые бляхи туфель, его легко можно было бы спутать с ребёнком.

— Вот они, господин Гореман, — указала на них девушка.

Улыбчивый торговец подошёл к дивану. Из-под шляпы сверкали сквозь очки его хитрые голубиные глаза.

— Ха! Каковы герои! — разразился похвалой Гореман. — А меня вы, зуб-дать, узнали?

— Полушка, — сказал Артемий, нетерпеливо стуча каблуком по паркету. — Где золото? Нас ждут бордели.

Гимназистка, краснея, извинилась перед главой дома, но Гореман отпихнул её в сторону.

— Что ты дёргаешься, дура? — прикрикнул он. — Пошла вон!

Полушка сел подле Филарета, закинув ногу на ногу, и посмотрел на Артемия.

— Если думаете, что я такой же торгошок, как эти бабы с клерками, то вы тупорылые овцелюбы, — он достал сигару, раскурил дорогим, с гравировкой огнивом. — Впрочем, вы же гильдейцы… среди вас водятся только тупорылые овцелюбы. Умных пока не встречал.

— Где наши рубли? — спросил Артемий. — Оскорблять будешь своих писарей.

Полушка вынул из кармана мешочек и бросил на стол. Золото разлетелось по лакированному дубу.

— Два десятка золотых рублей. Это награда от Удела, но я буду добр и сокращу вам возню с бумагами.

Филарет взял золотой со стола. Края были даже не рублены. Попробовал на зуб — твёрдый, как сталь. Полушка продолжил говорить:

— Делить с погибшими или нет — решайте сами. Где туша, сообщите моим обезьянам. Процент с продаж получите позже. Но это всё неважно. Ребятки, я ведь и сам гильдеец и поднимался в этом деле с низов. И знаете, что я понимаю? На вас, — он два указательных пальца направил на них, — держится моя прибыль. И за это я вас ценю.

— Ты чего хочешь? — спросил Артемий.

— Работайте только на меня.

— Это зачем?

— Плачу я больше. Никакой волокиты с бумагами, если вы толковые парни.

Лукьян неуверенно оглянулся на Артемия.

— У Полушки каторга, ребята сказывали…

Артемий кивнул. Полушка улыбнулся шире прежнего.

— Да, приходится работать и с отребьем. В нашем славном деле, знаете ведь, не хватает головистых. Одни деревенские идиоты, не способные ровно тяпку держать, подаются в гильдейцы. Но вы! — он ткнул Филарета и Артемия. — Мастер мечник и мастер пиромант! Вы очень ценные кадры! Я готов платить вам двенадцать золотых в год, не считая процента с контрактов.

Глаза Лукьяна округлились. Артемий сразу заинтересованно посмотрел на Полушку.

— Согласен, — ответил архонт.

— Замечательно! — не успел воскликнуть Полушка, как Артемий добавил:

— Но Лукьян со мной.

Гореман покривился, всё равно пожал руку Артемию. Посмотрел на Филарета. Рыцарь спрятал в карман золотой.

— Откажусь.

Он поднялся, хлопнул Лукьяна по плечу.

— Поставь протез за мой счёт.

— Погоди, — встал и Артемий. — Нам предлагают кучу золота, а ты уходишь?

— Вы заслужили. А у меня есть один долг.

— Мы с тобой побратались в бою. Что ты язычник, мне дела нет. Оставайся с нами… Тебя в крепости презирают и боятся. Куда ты пойдёшь?

— Куплю шпагу. Будь счастлив, брат. Сбереги парня.

Глава 3

Доска чавкнула, встав на своё место в полу. Весь в земле, поту и запёкшейся крови, Филарет приколачивал половицы беседки. Безветренная тихая рощица разносила стуки молота. Гвозди заходили точно в тесто: дерево, как сажей обмазанное почвой, прогнило до трухи. Филарет перевернул доску сухой стороной и придавил. Никак они не приколачивались.

Через щели на него смотрела присыпанная щепками земляная горка. Невысокая, в полтора локтя, узкая, как для собаки. Восемь лет назад он выкопал там яму. Тогда стояла ночь, лились осенние дожди, и земля пахла кислой, прелой листвой. С тех пор беседка обросла цветами, и аромат лаванды с диким ландышем оттенял запах мёртвой плоти, въевшийся в чёрные от ремесла руки Филарета.

— Лежи… — сказал рыцарь, когда доска наконец прибилась.

Он поднялся. В раскрытой левой ладони повисла мантия. Тёмно-красная, не монашеская. Ветхая ткань расходилась под пальцами лоскутами и пылью, осыпанная, как картечью, вереницей дырок. По кромке изгибалась золотая полоса. Насыщенно яркая. Словно только пришитая к этому затхлому тряпью, испачканному землёй.

Филарет обтёр руки о полу мантии, свернул её вокруг ножен новенькой шпаги и уложил на дно сумки. Над ними плотно уставил тупые тренировочные мечи. Рыцарь огляделся по сторонам. Никого не было: никто не видел. Он подошёл к стулу, где оттачивал меч перед вылазками, когда услышал смех. Он знал, что она снова придёт. Он ждал. Рыцарь посмотрел в глубину рощи, где ветвистые деревья сгустили тень. Черепа на верёвочках дёрнулись, и сквозь зелень листвы прошёл моложавый мужчина в очках. Завидев Филарета, он махнул шляпой.

— Добрый вечер, сударь!

Расталкивая тростью кости животных, мужчина прошагал к беседке. Белокурый, улыбчивый он голой ладонью снял шляпу, поклонившись Филарету.

— Георгий Свиридов, глава делегации при Его Светлости Великом князе Владимире Барысовском. Иностранная коллегия. Будем знакомы, сир.

Филарет не представился, на что Свиридов лишь сказал:

— О, вас я знаю. Не утруждайтесь.

Он деловито зашёл внутрь беседки, разглядывая облезлые, как шкура дворняги, балки. Филарет смерил его взглядом.

— Тебя здесь быть не должно. Что надо?

— Я ищу легенду революции. Вас, — ответил Свиридов, и позади него на перилах беседки, где зелень рощи бросала свои тени, послышался звонкий девичий смех.

Филарет моргнул. На деревянном поручне сидела девушка спиной к роще. Она поджала босые ноги под длинную холщовую рубаху. Рукава, словно варежки, вбирали крохотные ладони. Рыжие локоны падали на плечи. Глаза были красные, как налитые кровью.

— Поди прочь! — отвернулся рыцарь.

Но смех теперь звенел в голове. Её тонкий и одновременно властный голос лился песней в уши.

— Прошу простить за бесцеремонность, — прорезались слова Свиридова. — У меня мало времени, после свадьбы я уеду, и другого случая, боюсь, не будет.

— Свадьба сегодня, — мутно посмотрел на гостя Филарет.

— Вот именно! Я читал ваши Пункты, — Георгий нашёл у виноградников скамейку, постелил платок и уселся, скрестив голени. — И даже ваши книги. Все двенадцать. Отдельно заказал перевод обращения к горожанам Фольсбурга. Переводчик сделал много ошибок, но текст был полный. Признаюсь, я поклонник.

— Чего?

— Ваших идей!

Георгий откинулся на спину.

— Двадцать три Пункта против монархизма… — напомнил он. — Вы выбивали их на липах королевского леса.

— Ага… — кивнул Филарет.

Рыцарь тяжело дошагал до стула и присел. Девушка кошкой подбежала к его коленям. Мертвецки бледная, её кожа испещралась вздутыми лопнувшими венами. Синяя с тёмными пятнами шея выгнулась. Она смотрела на него чёрными волчьими зрачками в сургучном воске белков.

— Романское царство, — Свиридов нагнул корпус вперёд, поставил трость между коленями. — Тысячелетняя империя гниёт. Мы кормимся падалью Лирии, Ближморья через сети бесконечных торговых гильдий, а чего не хватает, добираем с униженного и безвольного крестьянства. Разве так должно быть устроено государство? Ваши слова: честный выбор общества, пусть в нём присутствуют аморальные члены, всегда будет справедливее выбора даже полностью морального, но отдельного индивида.

— Что ты предлагаешь?

— Удел, — развёл руками Свиридов. — Здесь началась Романия. Здесь правили первые цари. Здесь они могут и уйти в забытье. Царь Радомир болен. Романия проиграла Северный поход, теряет власть над Ближморьем. Восстание тут, во Дворце искусств, поставит крест на мандате Барысовских. А в хаосе войны знати вспыхнет и народная война. Я не один такой. Нас много. У нас есть люди в шести губерниях и деньги трёх торговых домов. Не хватает одного. И-ме-ни, — произнёс Свиридов. — Люди охотнее пойдут за человеком, который однажды уже сделал невозможное. Вы сделали. Вас было только сорок человек, и под вашим началом они прошлись огнём по власти Генриха.

— Слушай, — сказала девушка. Она в упор придвинулась к лицу Свиридова и разглядывала его как жука. — Он тебя любит. По-настоящему. Ты же этого хотел: чтобы твоё «Общее дело» читали, учили… чтобы восхищались. Вот он! Ещё один твой подлинный сынок.

Филарет вытащил меч из сумки и принялся затачивать. Рука его напряжённо сжимала точило. От движений лезвие бросало крупья искорок.

— Поди прочь… — сказал он ей, не думая.

Свиридов вздохнул. Поднялся, раздосадованный.

— Нет, подожди… Послушай, Георгий… забудь про революцию. Это брехня. На бумаге всё идеально, а в жизни… наступит смута. В первую неделю люди бросятся жечь архивы, где записаны их долги и преступления; будут выбрасывать из окон кредиторов и резать торговцев. Во вторую — начнут грабить амбары с хлебом, а в третью — друг друга, потому что на идеи равенства перед законом плевать всем, кроме школяров, как мы. К седьмому месяцу всех подомнёт жестокий ублюдок, хитрый и живучий, как тарантул. Он объявит себя новой властью, которая окажется ничем не лучше власти монарха.

Свиридов слушал внимательно, не перебивая.

— Несогласных он будет убивать. Головы моей семьи полетели одними из первых… Сестры, её мужа и троих ребятишек. И я ничего не смог поделать. Даже хорошая власть всего лишь милость тирании.

— Потому вы здесь? — тихо сказал Свиридов. — Точите мечи в языческой роще.

— Скажи ему про меня, — попросила девушка. — Ну скажи про наш уговор. Скажи, кто послал короля на эшафот.

Вспышка гнева отозвалась гулом в голове, но Филарет держался. Точило шло по кромке ровно, с одним и тем же звуком.

— Сир Филарет, — Свиридов снял очки и стал протирать их тряпочкой; без них его лицо выглядело ещё моложе. — Стефан был тираном, вы — нет. И вы ведь ушли, подожгли за собой Фольсбург. Если вы будете с нами, этого не повторится: мы не допустим тех же ошибок. Вы вините идею за несовершенства людей, тогда как республика — это примат справедливости над человеком.

— Красиво завернул.

— Это ваши слова.

— Знаю.

— Скажите, что вас держит?

Филарет наконец поднял глаза.

— Обет. Теперь я брат ордена.

— Обет — тоже присяга, — Свиридов надел очки. — Одну вы уже нарушили. Что мешает нарушить вторую?

Его глаза слезились в прищуре.

— Он тебя поймал, — восхитилась девушка. — Как мышонка, поймал. Убей его уже. Я восемь лет ждала, когда ты кого-нибудь убьёшь, — она залезла обратно на перила, свесила ноги и заболтала ими. — Если он начнёт чего плохого, что будет с девочкой в башне? Спроси. Он ведь знает, что она там.

Рука с точилом остановилась. Свиридов заметил. Он ничего не сказал, но глаза за стёклами сделались внимательными. Филарет положил меч на колени и посмотрел на гостя прямо и долго, как смотрят в овраг перед прыжком.

— Я отвечу на вопрос.

— Буду признателен.

— Революции не нужны рыцари. Ей нужны палачи. Хорошие, неутомимые, с воображением. Я был хорошим палачом, — он помолчал. — Мне это нравилось. Каждый день нравилось. И поэтому я отвечу «нет».

Свиридов отряхнул платок и убрал в карман.

— Ясно, — сказал он спокойно. — Но предложение остаётся открытым. Не из упрямства. Просто искренне верю, что республика — общее дело. Подумайте.

— Донести будет проще.

— Не проще. Вы тут не в почёте. Разузнал, — Свиридов повертел шляпу в руках. — А убивать меня не стоит: приедут и другие, менее вежливые.

Он поклонился. Его взгляд скользнул по перилам, где сидела девушка — по пустым перилам — и на секунду задержался там. Свиридов поправил очки.

— Душное у вас место, — сказал он. — И цветёт не по сезону.

Со стороны заросшей дорожки послышались шаги. Мальчишеские: частые, лёгкие, с запинками там, где в траве прятались камни. Свиридов отступил к винограднику, к самой стене. Девушка соскользнула с перил. Она прошла по цветам босиком и остановилась вплотную, обхватила Филарета, прижав его к груди. Он ощутил запах — не лаванды, а мокрой шерсти и железа. Она припала губами к его уху. Влажное дыхание заструилось по мочке.

— Три месяца, — сказала она ласково, теребя его седой локон. — Столько я возьму. За рану. Бедный мой рыцарь, ты всегда торгуешься за такие мелочи. И всегда платишь целиком.

— Уйди.

— Куда же я уйду, — она засмеялась, и смех этот был последним, что от неё осталось.

Рыцарь наклонился, вдавил сумку с мантией под скамью, сапогом задвинул поглубже. Сел прямо. Взял тряпицу. Цветочная шторка на входе шевельнулась и отошла в сторону. В беседку заглянул тощий низкий мальчуган в приютской рубахе, с прилипшей к голове копной каштановых вьющихся волос.

— Ты кто? — спросил Филарет.

Примечания