Кровь и слёзы: Часть I

Мокрый, вспотевший, он обернулся. К облегчению, увидел, как Степан следом тянул по воде ещё одного — того бедолагу, что пристрелил Герр.

— Здесь бросайте, — крикнул Громыслав солдатам. — Дальше берег резко обрывается.

Прогремела труба. Лошади зафырчали, и огни на холме двинулись в сторону слободы.

— Вот кто сучьи дети… — сказал Степан, скидывая тело. Кровь сочилась по его щеке, точно слёзы. — Надо сообщить своим: пусть пьют только вино.

Громыслав засмеялся, наблюдая, как удаляются в чаще фонари конвоя. Он хлопнул помощника по спине и зашагал к берегу. Солдаты линией шли мимо него. Их слаженное движение создавало поток воды, который, будто отлив, тянул на глубину. В челюсти ломило: из кармана шинели гусар вынул дублёный мешочек, расстегнул застёжку. Папиросы плавали в бульоне из табачных листьев. Бумага потрескалась. С досадой Громыслав вылил скрутки, и течение унесло их назад, где хлюпала мёртвая вода, вбирая в себя всё больше и больше трупов. Они ударялись о поверхность, словно камни. Их равномерный треск давил на уши. Один. Ещё один. Третий. Четвёртый.

— А знаешь, ты ведь совсем как настоящий дворянин, — произнёс знакомый голос.

На берегу верхом сидел Герр Павлов. Улыбка сошла с его губ, оставив спокойный рассудительный взгляд. Он подогнал коня в воду, приблизился к Громыславу.

— Делаешь то, что должен, — продолжил он. — Хотя всего-то сын купца.

— Я давно понял, что чернь для знати. Комплименты будут?

— За красоту я хвалю только женщин, но… ты тоже ничего, — подмигнул Герр.

Мужчины рассмеялись. Офицер достал серебряный портсигар, нажал на кнопку. Показался ряд хороших заморских сигар. Павлов взял одну из них и раскурил о фонарь.

— За такие не жалко убить, — сказал он, выдыхая терпкий дымок. — Сильно Полушка расстроится?

Он передал сигару.

— Побольше Бурзака, — ответил Громыслав. — В городе председатель второй гильдии. Какой-то Дитрихт. Их крепко достал Абодат. Ты почему остался, решил помочь?

Герр покачал головой.

— Не люблю пачкать руки. Бурзак поручил тебе ещё кое-что.

Гусар вопросительно посмотрел, смакуя во рту вкус табака.

— Сегодня суд над Глобергом. Скажем так, Бурзаку лень разбираться, так что будешь ты.

Громыслав сплюнул. От злости у него заболела голова. Он зажмурился.

— Что ещё? Бурзаку лень трахать жену? Я готов.

— Не кипятись, — засмеялся Герр, — я тебе помогу.

Глава 3

В крепости после утреннего дождя стоял чудесный летний день. Сквозь открытые ставни в ратушу дул ласковый ветер. Ароматный кедр шумел во дворе. Солнце пробивалось из-за его пышных ветвей, отбрасывая пятнистые тени на стол. Роскошный, выкрашенный в белое, кабинет был наполнен людьми. Юристы сновали через открытую дубовую дверь. Старые, сухие судьи писали документы, молодые клерки носили кипы бумаг. По стенам тянулись ряды шкафов, набитых упаковками постановлений, а посередине — от входа до окна, где сидел Громыслав — тянулся лакированный стол из красного дерева.

Гусар, в нетерпении и злости, ковырял ножом отверстие в столешнице. Его бесила эта волокита. Рядом раскинулся на кресле майор Герр с сигарой. Он улыбался, демонстрируя белоснежные зубы. В руках он держал четыре карты. Хорошие или плохие — Громыслав не знал. Офицер взял две из них и закрытыми положил на стол:

— Два офицера, — сказал он.

По другую сторону от Громыслава сидел полковник Илья Рудкин, крепкий, приземистый мужик сорока пяти лет. Его губы напряжённо сжались под серыми пышными усами. Он почесал щетину, потёр лысину на голове, задумавшись. Рудкин всегда долго думал, особенно когда ставил деньги. По центру стола лежала кучка серебряных рублей.

— Ещё один офицер, — произнёс наконец полковник, у него был низкий гортанный голос.

Он тяжело поднялся и воткнул карту поверх герровских. Стол слегка повело в сторону, когда живот Рудкина вписался в кресло. Ход перешёл к судье Прокопову. Худой, среднего роста мужчина посмотрел на карты сквозь стёклышки очков.

— Не верю, — сказал он Рудкину. Карие глаза смотрели беспринципно и холодно на седого полковника.

С досадой Илья махнул рукой.

— Ладно, бери мою ставку.

Герр рассмеялся. Судья без тени эмоций забрал из кучи двенадцать рублей. К себе в книжечку он сделал пометку.

— Итого, за минусом моей ставки, двадцать пять. Вы будете продолжать, господин полковник?

— Да! — недовольно ответил Рудкин и вывалил ещё двенадцать рублей на стол.

Судья не подал виду, но его глаза с едва прикрытым удовольствием задержались на деньгах. Их беседу прервал Громыслав.

— Ещё раз, что я здесь делаю?

— Портите имущество, очевидно, — сказал Прокопов, глядя на поцарапанный стол.

Громыслав бросил нож в сторону. Судья продолжил:

— Нам нужен военный высокого чина, чтобы взыскать штраф с лейтенанта Глоберга. Хотя, если быть откровенным, я не имею ни малейшего понятия, причём здесь вы, капитан Праж.

Герр добрал карты, затянул сигару.

— Клемен занят свадьбой. Громыслав его представитель. Вам ведь нужен судья на заседании?

— Нужен был представитель высшей власти! — повысил тон Прокопов. — Мориль Глоберг принадлежит к графам Северной марки. Его не может судить обычный юрист.

— Громыслав не обычный юрист. Он гусар.

Из-под усов Рудкина вырвался смешок, который он тут же проглотил. На лбу Прокопова собрались складки. Тёмные глаза осудительно уставились на офицера.

— Суд не совершенен, — сказал судья. — Высокородного судит только высокородный не по закону, но по общественному консенсусу. Над Глобергом по большому счёту власть имеет только генерал-губернатор.

— Да-да, слышал, — ответил Герр. — Мне Игельстрома притащить?

— Достаточно было наместника — Клемена Бурзакова, господин майор, — заключил Прокопов.

Герр пожал плечами. Судья вздохнул, качая головой. Он добрал карты. Рудкин добрал следом.

— Три солдата! — поставил полковник перед Прокоповым.

Громыслав глянул сначала на Рудкина, затем на Павлова:

— Давай ты будешь судьёй, или ты.

— Ссорится с Глобергами? Увольте! — ответил Павлов, полковник одобрительно кивнул. — У Мориля состояние в сто тысяч золотых рублей. Большой красивый кошелёк, пусть и колючий.

— Если бы только оно, — заметил Прокопов. — Таких смутьянов ещё поискать.

— И вы хотите его осудить? — спросил Громыслав.

— Осудить? Я хочу соблюсти принцип законности. Ещё два солдата.

Ход перешёл к Герру. Майор сразу поставил карту.

— Солдат, — сказал он и пододвинул стопку к Рудкину.

— Законность, — продолжил судья, — это когда ты подчиняешься не человеку, не оружию или господину, а принципу! Общему для всех закону. Подчиняешься точно так же, как природе — естественно.

Гусар усмехнулся.

— И кто меня заставит? Оружие и люди?

— Поначалу, — согласился судья. — Но затем, собственное естество. Ты привыкнешь подчиняться закону.

— Глоберг, вижу, привык.

— С этим пока туго… — почти с грустью, как будто самому себе сказал Прокопов. — Об обвинительном заключении можно забыть… Без высокородного судьи Мориль не подчинится приговору.

— За что его судим?

— Порча имущества.

Полковник долго думал, смотря то на Прокопова, то на Павлова. В уме он считал карты.

— Верю! — наконец решил Рудкин.

Герр раскрыл верхнюю карту. Король.

***

Душный зал был разделён на четыре трибуны. У дальней стены, где массивные двери отворили в коридоры ратуши, стоял помост. В три ряда скамьи поджимались к окрашенному в белый кирпичу. Панели из тёмного дуба накрывали нижнюю половину стен. Перед первым, самым низким рядом тянулись дубовые перила, ограждая суд от зрителей. Народ под завязку набился в помещение.

У правой стены находилась трибуна обвинения. Горстка юристов восседала за массивным столом, разложив кипы бумаг. Они носили чёрные мантии и шапероны. Лица у них были приученно суровые, пальцы собраны в кучку, готовые в любой момент схватиться за перо.

Напротив, у левой стены за таким же столом сидел подсудимый. Он был молодой лейтенант, с красивой вьющейся золотом шевелюрой; в парадном синем мундире с красными лацканами, обшитыми канителью. Из-за подстолья выглядывали его роскошные остроносые сапоги с серебряными шпорами. Он был гладко выбрит, с толстыми алыми губами, с серьгой, повисшей между локонами. А умиротворённые голубые глаза скучающе рассматривали подстриженные ногти. За трибуной он был один, от защиты отказался. Видать, знал, что наместника не будет, и поэтому совсем не боялся.

Гусар сидел за высокой судейской трибуной вместе с Прокоповым. Чуть ниже, по левую сторону от них, сидели Рудкин и Павлов. Ещё ниже, по правую сторону, вёл протокол заседания молодой прыщавый писарь. Громыслав обвёл толпу обречённым взглядом. Стоял гул обсуждений и смешков. Бегло он оценил публику, пока глаз не упал на центр зала, где на кафедре встала молодая исхудалая от переживаний девушка, совсем не привычная к выступлениям.

Она смущённо, пугливо смотрела на судей. Как мышь в клетке, девушка сжалась за перилами. Спина согнулась, будто она старалась прижаться к земле, глаза косились в сторону, на Глоберга. На предплечьях, за рукавами льняного платья, виднелись синяки, а на пухлых щёках и бескровных губах ещё не сошли ссадины побоев.

— Представьтесь, — сказал Прокопов.

Толпа утихла. Бумага зашуршала под пером писаря. Неумело девушка поклонилась.

— Н-Настасья, — надломленным голосом сказала она.

Прокопов кивнул, прочистил горло и начал читать формулировку из толстой пыльной книги.

— Вы клянётесь, — стены отдавали эхом от его голоса, — перед ликами Святых Отцов, в присутствии благородных присяжных, — юрист кивнул на Герра и Рудкина, — и представителей власти Царя в лице уважаемого суда, что будете говорить только правду?

Голова Настасьи дёрнулась. Она потупила взгляд, сжав ладони на подоле платья.

— Да.

Судья захлопнул книгу и передал клерку, стоявшему позади.

— За сим считаю процедуру обвинения действительной.

Клерк передал лист, с засохшей печатью на красном сургуче. Прокопов продолжил читать:

— На этом документе за печатью прокуратора Удела, Алеша Зубковского, занесены слова обвинителя. В вечер со дня предтечи Якова сего года лейтенант Мориль Глоберг с неустановленными подельниками оглушили и затащили в амбар казачку Настасью, где принудили к блуду честную женщину. Вы подтверждаете обвинение?

Прокопов жёстко посмотрел на девушку. Настасья не поднимала взгляда. Сжав кулаки, красная от стыда, она утягивала подол юбки к полу. По залу пошёл шёпот. Солдаты, любопытные горожане, сплетницы, что поднялись в крепость из прилегающей деревни, начали пересуды. Мориль откинулся на кресле, скрестив руки на груди. Едва не плача, девушка кивнула.

Поднялся шум. Публика встрепенулась, услышав подтверждение. Один мужчина поднялся со скамьи, чтобы что-то выкрикнуть. Прокопов отложил бумагу и с силой стукнул кулаком о стол.

— Тишина! — потребовал он. — Я призываю на кафедру обвинителя.

Со зрительской скамьи поднялся казак. Даже с высоты судейской трибуны он казался великаном. Люди поспешно уступили место, когда он, хромая, опираясь на трость, двинулся к центру зала. Он был стар, с колючей белой щетиной, остатками сальных волос на висках и затылке. Лысая макушка сверкала под прямыми лучами солнца. Словно выточенное из камня, лицо было покрыто шрамами. Он шёл уверенно, хоть вместо левой ступни и носил деревянный протез.

Старик поднялся на кафедру. Было видно, сила в его теле ещё водилась. Он обнял девушку. Его громадная рука накрыла её будто меховой шарф. Настасья уткнулась в рубаху старика, а потом, склонив голову, убежала в угол обвинения. Старик посмотрел на судей.

— Представьтесь, — неизменно сухим голосом сказал Прокопов.

— Макар, — хрипло ответил старик. — Я казак, многие разы ранен на царёвой службе.

Громыслав заметил, что у того отсутствовало левое ухо, а на правой руке не хватало двух пальцев.

— Кем приходитесь пострадавшей?

— Батьком, — почти плача ответил Макар. Он склонил голову к перилам, морщинистое лицо скривилось. — Только дочка у меня и есть.

Прокопов смерил взглядом старика. Ни единая мышца у судьи не дёрнулась.

— Ваши обвинения зафиксированы под присягой в документах прокуратора. Повторите то, что говорили Алешу. Думаю, понятно, что вы обязаны говорить лишь правду.

Макар смиренно кивнул.

— Я казак, — повторился Макар, — тридцать лет жизни и всё здоровье отдал Заставе Гордия. Я не нажил ни семьи, ни богатств, и своё скромное имущество завещал в приданое дочери. Все в деревне, и пусть мне не дадут соврать, — старик оглянулся назад, — знают, что случается по праздникам. Ваши солдаты, господин капитан, приходят к нам. Они буянят, пьют, ходят к мыльницам — бывает и офицеры приходят.

На слова Макара толпа одобрительно зашепталась.

— На то не жалуюсь. Я старый казак, знаю, как оно бывает у мужиков. В день Святого Якова, к нам захаживали ваши офицеры. Они распили бочонок в корчме, и, по обычаю, начали буянить. Да только крепко буянить, избили Мику, сына тавернщика, Шоньку и Костю. Приставу пришлось выпроваживать. То были господин Глоберг, господин Занозьев и ещё три солдата: Михас, Павлен и Губа.

Макар указал на подсудимого. Шёпот в зале стал громче. Глоберг даже не взглянул, перебирая пальцами по столешнице. Макар продолжил:

— Пьяные, они не вернулись в казармы, а заняли амбар барышника. Моя Настюшка шла тогда от реки с коромыслом. Сначала они бесстыдно склоняли её к блуду, а когда она отказала…

Тут Макар запнулся. Голос его стал надрывным, дрожащим. Он посмотрел в угол, куда забилась Настасья. Девушка подняла глаза на отца, но сразу отвела взгляд; посмотрела на Глоберга и, раскрасневшись от стыда, припала к коленям, закрыв голову руками. Слёзы блеснули на зрачках Макара.

— Они избили её и затащили к себе на сеновал, где насиловали. Кто из деревни хочет назвать меня лжецом, пусть скажет.

Макар снова посмотрел назад. Его брови были насуплены, голос наполнился злостью. Никто не поднялся, лишь некоторые в зале подтверждающе закивали.

— Я вольный казак, — обратился старик к суду, — верный слуга царя. Дочка моя тоже казачка и муж её вольный казак. Со мной так нельзя. Господин судья, господин капитан, прошу вас о справедливости.

Крестьяне и казаки, что присутствовали в зале, повставали с мест. Речь старого Макара вызвала в них бурю недовольства. Поднялся гул. Прокопов ударил кулаком.

— Тишина! — крикнул он. — Вам следует просить о соблюдении закона, не справедливости. Кто-то из присутствующих хочет усомниться в словах казака Макара?

— Почему только Глоберг? — спросил Громыслав Прокопова. — Старик упомянул пятерых.

Прокопов поправил очки. Он щёлкнул пальцами клерку, парнишка зашёл в дверцу позади судейской трибуны.

— Макар, — обратился судья к старику, — расскажите, что произошло наутро.

Казак сглотнул, обтёр ладонью лоб. Ему было тяжело вспоминать.

— Н-Настюша пришла ко мне с рассветом. Она была избита, зарёвана. Муж выгнал её из дома. Я пошёл сразу туда, хотел призвать к ответу. В амбаре спал господин Глоберг. От него воняло водкой. А на сеновале лежал Настюшин платок в крови. Только барышник удержал меня от того, чтобы проткнуть вилами его грудь.

— Муж не стал её защищать? — удивился Громыслав.

Старик только удручённо склонил голову.

— Он пьянь. От казака в нём только название, — Макар накрыл ладонью лицо, уже не удерживая слёз. — Я стар, мне не хватает сил защищать дочку. Кому я отдал её? Кому? — спросил он в конце, смотря на бюсты Святых Отцов, что висели позади судейской трибуны.

Прокопов прочистил горло.

— Если позволите, господин капитан, продолжу. Кто-то из присутствующих желает усомниться в словах Макара? Тогда обвинение считается действительным.

Клерк поднёс Прокопову другой документ. Судья начал зачитывать текст:

— Господин Мориль Глоберг, в соответствии с законами государства, в связи с правовым статусом казачьей общины, администрация Удела в лице губернаторского суда выносит вам обвинение в причинении ущерба. Согласно положению о вирах царя Тиховида II, вы обязаны откупиться. Согласно поправкам царя Гектория I, откуп назначается в размере чтимого золота. Размер чтимого золота закреплён в документах правового статуса казачьих общин и составляет двадцать пять серебряных рублей. Вы согласны с обвинением?

Глоберг медленно перевёл взгляд на судью. По лицу ответ был ясен заранее.

— И кто меня заставит? — спросил он, поднявшись с кресла. — Лавочник? Кто вы такие, чтобы меня судить?

— Согласен, — внезапно вмешался Громыслав. Он обернулся к Прокопову. — С таким судом и я поспорю. Это кусок дерьма опозорил честную женщину, а вы ему назначаете штраф?

— Закон назначает штраф, господин капитан. Уймитесь.

— Закон? А я слышал, по закону насильников вешают.

Прокопов невольно засмеялся.

— Вы не знаете законов, капитан Праж. Настасья замужняя. Её нельзя изнасиловать: это относится только к девственницам.

Прокопов дёрнул за колокольчик, висевший позади.

— В связи с сопротивлением господина Глоберга, суд уходит на закрытое обсуждение.

***

Всё тот же белый кабинет, уставленный шкафами бумаг, заметно потемнел. Солнце скрылось за стенами, и только влажный ветер пробивался в открытые окна ратуши. Близился вечер.

— Пятеро сучьих ублюдков поимели девчонку, а вы хотите вручить ей горстку рублей как какой-то шлюхе? — Громыслав чуть ли не кричал, ходя по комнате.

Клерков заблаговременно выгнали, и в помещении остались только Павлов, Рудкин, Прокопов и сам Громыслав. Офицеры перекидывались в карты. Судья вальяжно сидел в кресле, развернувшись к гусару.

— Чьи имена назвал старик? Я отрежу мошну этим пьяницам!

Герр почесал затылок.

— Вроде, там было что-то про губу…

— Всегда у вас так, — ответил Прокопов. — Я видел десятки, если не сотни, таких заседаний. Крестьянок постоянно насилуют. Вы всем обвиняемым отрежете достоинство?

Громыслав приблизился к судье. Он склонился над ним, опершись о стол.

— Начну с подчинённых, — сказал гусар. Судья выглядел спокойно, беспринципно. — Только список дайте.

— А как же пересуды, капитан? В четверти случаев, или может немногим меньше, преступника не было. Никто не видел, или не признавался, что видел, и обвиняли случайного парнишку, кого деревенские пуще других не любили. Им тоже отрезать?

— Это другое.

— Конечно, другое. А в ещё половине случаев насильник был близким родственником, и кто тогда обвинитель?

— Девушка… — незамутнённо ответил Громыслав.

Прокопов рассмеялся точно так же, как в зале суда — легко, по-доброму, будто они говорили не о людях, а всего-то о дворняжках.

— Вы понравились бы моим сёстрам, капитан, — сказал он, хитро улыбаясь. — Но женщина не может быть субъектом права. Она даже в собственной семье не всегда субъект, а вы говорите про суд!

Гусар отвернулся. Он снова начал ходить по комнате туда-сюда.

— И что вы предлагаете? Двадцать пять рублей? Вы сегодня с полковника поимели больше!

— Вас не устраивает сумма?

Голова у Громыслава трещала. Он хотел отвлечься, закурить. Не было сил молчать. Он пнул соседний стул.

— Какие к чёрту деньги? — крикнул гусар. — Лучше вообще никого не наказывать, чем вешать клеймо шлюхи.

— Дорогой шлюхи, прошу заметить, — в полутон пошутил Герр.

Рудкин засмеялся, но тут же умолк.

— Прошу, заткнись, Геррхард, или вырву тебе язык! — пригрозил пальцем Громыслав.

Майор встрепенулся, отложив карты, и поднял ладони перед собой, придерживая напиравшего гусара.

— Эй-эй, спокойнее, Громыслав. Ты чего взъелся? — Герр поднялся. — Это не первая баба, которую не совсем добровольно поимели.

Рукой майор повёл в сторону Митридатовых пик, будто бы указывая на всех тех людей, что жили вне защиты стен.

— Ты же был на войне — так постоянно происходит. Только тем женщинам никто не платил, пусть радуется!

Громыслав вздохнул, качая головой. Чуть погодя он поднял стул, присел. Гусар обтёр влажное лицо, зачесал ладонями вспотевшие чёрные волосы.

— Ладно, — на выдохе ответил он. — Штраф так штраф. Но это не будут двадцать пять рублей, ей не заплатят как какой-то шлюхе. Ты говорил о вире, — обратился он к судье. — Пусть платит виру.

Прокопов поводил бровями в раздумьях.

— Вира — это золото чести. Царь Тиховид не просто так сменил её на откуп. Думаешь, Мориль согласится откупить свою честь? Думаешь, он вообще считает себя посрамлённым?

— Посчитает, — ответил Громыслав, взгляд его был наполнен решимостью. — Я заставлю.

Прокопов лишь покачал головой.

— Ты не знаешь законов, капитан… совсем не знаешь.

— Хочешь возразить?

— Нет, будь по-твоему, — поднялся он с кресла. — Пойдёмте, господа, подготовим бумаги.

***

Прошло ещё какое-то время, прежде чем суд собрался вновь. Доходяг стало меньше. Макар сидел по правую сторону, прижимал дрожащими руками Настасью. На Громыслава он смотрел сурово, с надеждой. Последним в зал вернулся Мориль — всё такой же беззаботный и скучающий. Когда лейтенант уселся, Прокопов прервал шум разговоров:

— Прошу тишины! — обратился он к залу. В руках у него было только написанное постановление. — В связи с сопротивлением правосудию со стороны господина Глоберга, властью, данной мне как верховному судье Удела, я переквалифицирую обвинение. В соответствии с законами государства, администрация Удела в лице губернаторского суда признаёт действия господина Глоберга посягательством на здоровье и честь царёвых слуг, что не противоречит правовому статусу казачьей общины. В соответствии с законами, он обязуется выплатить виру царю и пострадавшей семье. Вира устанавливается, в соответствии с поправками царя Гектория I, в размере годового жалованья…

Мориль резко вскочил.

— Присудили мне виру? Вы смеётесь? Я не стану платить за честь какой-то деревенской бабы. Я граф! Вы у меня все сейчас под эшафот пойдёте!

— Вы не в Северной марке, господин Глоберг, — ответил Прокопов, не теряя лицо, но Громыслав видел, как он вжался в кресло. — Вы слуга царя и должны подчиняться законам государства!

— И кто меня заставит?

— Я, — спокойно произнёс Громыслав.

Он медленно поднялся. Его жёсткий взгляд упёрся в покрасневшие глаза мальчишки, что никогда, видимо, не знал отказов и наказаний.

— Нападение на царёвых слуг в условиях военного положения приравнивается к измене. Я, как командир, имею полное право приговорить вас к смерти без суда и следствия.

Мориль побледнел. Прокопов изумлённо посмотрел на Громыслава.

— Ошибаюсь, господин судья?

— Нет… — задумчиво ответил Прокопов. — Вы правы…

Из-за шинели гусар вынул пистолет и направил на лейтенанта. Тот с перепугу упал в кресло. В зале разразился тревожный шёпот.

— Это бред! — истошно выкрикнул он. — Не имеешь права, лавочник!

— Ещё раз назови меня лавочником, и, клянусь Отцами, я вышибу тебе мозги на эти чудесные дубовые стены.

Громыслав взвёл курок. Мориль в панике попытался выпрыгнуть из-за стола. Ударился. Споткнулся о ножку и покатился по полу. Отполз за кафедру.

— Не посмеешь! Тебе отомстят! — кричал он, прячась за перилами.

— Уверен, отомстят, — улыбнулся гусар. — Но голову тебе вряд ли зашьют.

— Ладно-ладно!

Мориль встал, поднял руки в знак послушания.

— Что тебе надо? — продолжил он, медленно подойдя к судейской трибуне. — Вира — согласен!

— Проси прощения.

— Приношу глубочайшие извинения суду.

— Не мне, — гусар мотнул головой вправо.

Лейтенант повернулся. На скамье, рядом с потрясёнными юристами, сидела Настасья в объятиях отца. Круглыми зарёванными и испуганными глазами она смотрела на них. Мориль замялся, проглотил вырвавшийся смешок.

— Это ниже моего достоинства.

Раздался выстрел. Зал охнул в ужасе. Поручень кафедры с треском разлетелся. Щепки попадали. Дым подхватился слабым ветерком, гуляющим по комнате. Мориль зажмурился.

— Промазал! Бывает же… — пробубнил Громыслав и потянулся в карман за бумажным патроном.

Он надкусил капсулу, высыпал пахучий порох в дуло пистолета. Достал следующий свинцовый шарик.

— У тебя шомпола нет, Герр?

Офицеры сидели в замешательстве. Прокопов встал.

— Прекратить беспорядок в суде!

— Беспорядок? — спросил Громыслав. — Закон на моей стороне, это и есть порядок.

Гусар нашёл шомпол и начал толкать пулю в пистолет. Со скрежетом она прорезалась сквозь нагар, и с каждым ударом шомпола Мориль потел всё больше и больше.

— Постойте! — наконец сказал он. — Я приношу извинения семье этой девушки и ей самой. Этого достаточно? — сорванным голосом спросил он.

Громыслав довольно кивнул.

— Все слышали? — покрутился он в стороны. — Он признал себя виновным. Оформляй, судья!