Полицейский между двух миров

Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида.

На заднем сиденье, абсолютно неподвижно, сидел Громов. Он не прислонялся к спинке, не пытался устроиться поудобнее, как делал любой нормальный опер после тяжелого развода. Он сидел прямо, положив бледные ладони на колени. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из серого речного камня. А вокруг его плеч всё так же пульсировала эта странная, пугающая рябь. Воздух за его спиной словно дрожал от невидимого жара, и сквозь эту дрожь время от времени проскакивали тонкие, едва заметные фиолетовые искры. Они не освещали салон, но я чувствовал их физически — как покалывание статического электричества на коже затылка.

— Не зря, — сухо отрезал я, поворачивая руль влево и выводя УАЗ на разбитый асфальт, ведущий к федеральной трассе. — На просеке сейчас глина такая, что мы бы там намертво сели. И сотовой связи там нет. Случись что — трактор до утра ждать будем. Так что едем по асфальту.

Громов в зеркале даже не шелохнулся, но я заметил, как его темные, лишенные живого блеска глаза на секунду сфокусировались на моем отражении.

— Вы приняли правильное решение, младший лейтенант, — его голос прозвучал тихо, но как-то слишком отчетливо, перекрывая и гул мотора, и барабанную дробь дождя по крыше. — На просеке сейчас падает старая сосна. Прямо на дорогу. Тот, кто поехал бы там... не успел бы затормозить.

Заскалько резко обернулся назад, уставившись на новичка круглыми от недоумения глазами.

— Слышь, лейтенант, ты откуда это знаешь? — в голосе напарника прорезались нервные нотки. — У тебя что, радар в голове или сводка из лесничества на телефон пришла? Какая сосна?

Громов не ответил. Он просто перевел взгляд на залитое потоками воды боковое стекло, за которым проносились серые, мокрые придорожные кусты. Его аура на мгновение вспыхнула чуть ярче, окрасив его бледный профиль в холодные чернильные тона, а затем снова затихла, превратившись в едва заметное марево.

— Да ну тебя, — буркнул Заскалько, отворачиваясь обратно к лобовому стеклу. Он попытался сделать вид, что ему всё равно, но я видел, как его собственная аура — обычно хаотичная, ярко-оранжевая, как искры от костра — сейчас сжалась и задрожала, выдавая глубокую внутреннюю тревогу. Напарнику было не по себе. Мне, признаться, тоже.

Мы выехали на федеральную трассу. Здесь действительно было тяжело: огромные фуры проносились мимо, обдавая наш УАЗ гигантскими волнами грязной воды, от которых машина на секунду полностью слепла. Руль водило из стороны в сторону, колеса то и дело ловили глубокие колеи, заполненные водой, и мне приходилось прилагать физические усилия, чтобы удерживать тяжелый внедорожник на дороге.

Каждый раз, когда мимо с ревом проносился очередной грузовик, в моей голове эхом отзывался тот короткий, страшный образ: перевернутый УАЗ, разбитое лобовое стекло и фуражка в бензиновой луже. Я понимал, что это не просто фантазия. Мой дар — или проклятие, я до сих пор не знал, как это назвать — никогда не показывал такие вещи просто так. Мы избежали смерти на просеке, но опасность всё еще следовала за нами по пятам, словно привязанная к этой машине. Или к нам самим.

Примерно через полчаса напряженного молчания, когда мы уже миновали развилку на Старовёрск и съехали на узкую, но асфальтированную дорогу местного значения, дождь начал постепенно стихать. Тяжелые тучи над головой разошлись, открывая полосу бледного, холодного предзакатного неба.

— Слава богу, пронесло, — шумно выдохнул Заскалько, приоткрывая окно. В салон ворвался резкий, пахнущий озоном и мокрой травой воздух. — Слушай, Костыч, давай у Барадачева по-быстрому всё решим и назад. Не нравится мне эта смена. Какая-то она... душная. И Хорошун этот со своими придирками с утра весь настрой сбил.

— Согласен, — тихо ответил я, сбавляя скорость.

Впереди показались первые дома Старовёрска — покосившиеся деревянные избы, серые от времени и влаги, окруженные высокими зарослями крапивы и чертополоха. Деревня казалась вымершей. Ни лая собак, ни дыма из печей — только мокрые крыши блестели под лучами бледного солнца, пробившегося сквозь тучи.

Я остановил машину у ветхого забора дома под номером тринадцатый Это было жилище Георгия Михайловича Барадачева — того самого должника, к которому мы ехали.

— Приехали, — сказал я, глуша двигатель.

В салоне воцарилась внезапная, почти звенящая тишина. Слышно было только, как редкие капли воды падают с веток старого тополя на капот нашего УАЗа.

Громов медленно открыл дверь и вышел на мокрую траву. Я последовал за ним. Когда я ступил на землю, мое внимание привлек странный звук. Сзади, со стороны багажника, раздавалось тихое, едва слышное шипение.

Я обошел машину и замер.

Заднее правое колесо нашего «Патриота» было практически полностью спущено. Из глубокого бокового пореза на шине с тихим свистом выходил последний воздух. Порез был свежим, с рваными краями — похоже, мы зацепили какой-то острый металлический обрубок или арматуру на трассе, и колесо держалось только чудом.

Если бы мы поехали по старой просеке, по раскисшей глине и глубоким ямам, колесо спустило бы там мгновенно. На скорости, на скользком косогоре, тяжелую машину просто выбросило бы с дороги прямо в вековые деревья. И сосна, о которой говорил Громов, вполне могла стать нашей братской могилой.

Я медленно поднял глаза. Громов стоял у забора, глядя на меня через плечо. Его бледное лицо оставалось абсолютно спокойным, но фиолетовые искорки вокруг его плеч на мгновение сложились в ровный, почти защитный круг.

— Я же говорил, — тихо произнес он. — Металл этой машины пах газом и сырой землей. Но теперь мы здесь. И нам нужно идти внутрь.

Я сглотнул подступивший к горлу ком, поправил кобуру на поясе и посмотрел на Заскалько, который с недоумением разглядывал пустое колесо.

— Доставай запаску, Антох, — сказал я напарнику, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже. — А мы с лейтенантом Громовым пойдем побеседуем с хозяином. Чувствую, этот разговор легким не будет.

Я толкнул тяжелую, разбухшую от влаги деревянную калитку. Она поддалась с противным, протяжным скрипом. Двор зарос высоким бурьяном, а на покосившемся крыльце валялись какие-то ржавые ведра и мокрые тряпки. Громов шел следом, ступая по раскисшей земле абсолютно бесшумно, словно тень.

Я постучал в обшарпанную дверь. Тишина. Постучал сильнее, костяшками пальцев, так, что мутное стекло в старой раме жалобно звякнуло.

— Открыто... — раздался изнутри глухой, надломленный голос.

Мы вошли. В полутемных сенях пахло немытым телом, застарелым перегаром, сыростью и чем-то еще... запахом абсолютной, удушающей безнадеги.

Барадачев сидел за колченогим кухонным столом в единственной жилой комнате. Это был осунувшийся, небритый мужик лет пятидесяти в растянутом свитере. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка дешевой водки, граненый стакан и лежал какой-то смятый тетрадный лист. Он поднял на нас мутные, красные глаза, в которых не было ни удивления, ни страха — только пустота.

Я инстинктивно прищурился, всматриваясь в его энергетику. Вокруг Барадачева не было цвета. Его аура напоминала грязную, серую паутину, которая медленно осыпалась, словно пепел. Человек угасал прямо на глазах.

Я прочистил горло, готовясь начать стандартную полицейскую речь про неоплаченные штрафы, постановление и принудительный привод в отдел, но не успел произнести ни слова.

Громов плавно обошел меня и шагнул к столу. Его чернильная аура, до этого державшаяся близко к телу, вдруг метнулась по комнате, как живая, хищная субстанция. Воздух вокруг лейтенанта задрожал, а фиолетовые искры затрещали громче.

— Не успел дописать, Константин Михайлович? — вдруг произнес Громов своим ровным, лишенным эмоций голосом. Он даже не смотрел на бумагу, его черные глаза сверлили лицо должника. — Или смелости не хватило веревку на балке в сарае закрепить?

Барадачев вздрогнул так, словно его ударили током. Его побелевшие пальцы судорожно скомкали тетрадный лист — прощальную записку.

— Т-ты... вы откуда... — прохрипел мужик, вжимаясь в спинку стула.

Я стоял как вкопанный, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Громов не мог видеть балку в сарае. И он не мог прочитать текст записки от двери.

— Мы приехали забрать тебя в отдел, — так же спокойно продолжил Громов, игнорируя ужас в глазах Барадачева. — Если бы мы поехали по просеке, мы бы опоздали на двадцать минут. И ты бы уже висел. Но мы здесь. Собирайся. Твое время умирать еще не пришло.

Отличный выбор! Это добавит в историю глубины и даст нам зацепку для развития сюжета — ту самую ниточку, за которую Костырко потянет и выйдет на что-то большее.

Лови продолжение. Копируй в свой файл!

Барадачев смотрел на Громова так, словно перед ним стоял сам дьявол. Его нижняя челюсть мелко дрожала, а мутные глаза наполнились животным ужасом. Серая, пепельная аура вокруг него вдруг пошла крупной рябью, словно в неё бросили камень.

А потом он сломался.

Мужик закрыл лицо грязными, мозолистыми руками, и его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Это был не плач пьяницы, которого поймали с поличным, а жуткий, утробный вой человека, загнанного в угол.

— Да лучше бы вы опоздали... — провыл он сквозь пальцы, раскачиваясь на стуле. — Лучше бы опоздали, суки! Вы же ничего не понимаете! Вы меня сейчас заберете, а они... они всё равно придут! Они сказали, если до вечера деньги не отдам, они дом спалят. А мне отдавать нечего! Всё выгребли, всё до копейки!

Я шагнул вперед, инстинктивно отодвигая Громова чуть в сторону. Мой внутренний мент, привыкший к истерикам потерпевших, включился на автомате.

— Кто придет, Михайлович? — я постарался сделать голос максимально жестким, но спокойным. — Какие деньги? У тебя три штрафа по линии ГИБДД висят неоплаченные, мы за ними приехали. Кому ты еще должен?

Барадачев оторвал руки от лица. По его небритым щекам текли слезы, смешиваясь с грязью.

— Да плевать мне на ваши штрафы! — крикнул он, срывая голос. — Кредит я взял... В «Быстрых Деньгах», будь они прокляты. Жена болела, на операцию не хватало. Взял пятьдесят тысяч, а через месяц насчитали двести. Я платил, клянусь, платил! А потом с работы поперли... И началось. Сначала звонили, потом окна били. А вчера приехали двое. На черном джипе.

Он судорожно сглотнул, глядя на пустую бутылку.

— Сказали, счетчик включили. Полмиллиона до вечера. Или сожгут всё к чертовой матери, вместе со мной. Я к участковому вашему, к Бавыкину бегал! А он... — Барадачев зло сплюнул на пол. — Он меня даже слушать не стал. Сказал, сам брал, сам и разбирайся. А мне жить незачем больше. Жена померла, работы нет, долг этот... Я записку написал, чтобы хоть знали, из-за кого в петлю полез.

Я почувствовал, как внутри закипает глухая злость. Бавыкин. Наш доблестный участковый, на которого постоянно жаловался мой сосед Артём Витальевич. Опять отмахнулся от человека, как от назойливой мухи.

Я скосил глаза на Громова. Лейтенант стоял неподвижно, его лицо по-прежнему ничего не выражало. Но фиолетовые искры вокруг его плеч стали острее, словно лезвия.

— Кто приезжал на джипе? Номера запомнил? — спросил я, доставая из кармана блокнот.

— Номера заляпаны были грязью, — Барадачев вытер нос рукавом свитера. — Зато лица запомнил. Один здоровый, лысый, со шрамом через бровь. А второй... странный какой-то. Худой, в очках. У него на шее татуировка была. Глаз в треугольнике.

Я замер. Ручка остановилась на бумаге. Треугольник с глазом. Я видел эту татуировку. Полгода назад, когда мы с Заскалько оформляли мелкого наркоторговца. И тогда это дело очень быстро и тихо забрали люди из Управления, а сам задержанный бесследно исчез.

— Собирайся, Михайлович, — я захлопнул блокнот. — Поедешь с нами в отдел. Там безопаснее будет. Оформим тебя по административке за штрафы, посадим в камеру на сутки. До туда твои коллекторы точно не доберутся. А там разберемся.

Барадачев с сомнением посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Громова. Новичок медленно кивнул.

— Одевайтесь, Константин Михайлович, — тихо сказал Громов. — Младший лейтенант прав. В отделе сегодня будет безопаснее. Пока что.

Последние слова он произнес с такой странной интонацией, что у меня снова похолодело внутри. Что значит «пока что»?

В этот момент с улицы раздался громкий, протяжный гудок автомобильного клаксона. Это был наш УАЗ. Заскалько сигналил, призывая нас поторопиться. Я схватил Барадачева за рукав растянутого свитера и потянул к выходу. Нужно было убираться из этого дома как можно быстрее. Предчувствие, которое мучило меня с самого утра, сейчас вопило сиреной.

До отдела докатились уже в глухих сумерках. Серая хмарь цеплялась за верхушки облезлых тополей, росших вдоль забора из профнастила. Ребята — Антон и оперативники — сразу поволокли Барадачева в допросную на первом этаже. Тот вяло упирался, размазывая по лицу грязные слезы и что-то бессвязно мыча. Я провожать их не стал. Внутри всё зудело от нехорошего предчувствия, и, вместо того чтобы оформлять протокол задержания, я повернул к лестнице и поднялся на второй этаж, к ротному. Нужно было поговорить с глазу на глаз, пока мозг окончательно не расплавился от усталости.

Перед дверью с облупившейся табличкой «Подполковник Папарыга Д. С.» я помедлил. Глубоко вздохнул, настраиваясь на тяжелый разговор, и негромко постучал. Не дождавшись ответа, толкнул тяжелую деревянную створку.

Кабинет встретил меня таким плотным, удушливым амбре, что на секунду перехватило дыхание. Пахло дешевым, ядреным одеколоном — из тех, что пахнут одновременно спиртом, залежалой гвоздикой и потными портянками. Этот запах буквально стоял в воздухе сизым туманом. Сам Дмитрий Сергеевич Папарыга сидел в своем старом дерматиновом кресле, которое жалобно поскрипывало при каждом его движении. Сейчас он был неподвижен. Его массивные, покрытые густой седой порослью руки безжизненно лежали на заваленном рапортами столе, а голова была тяжело опущена прямо на них, будто шея больше не могла держать этот чугунный котелок.

— Дмитрий Сергеевич, мы вернулись, — тихо сказал я, прикрывая за собой дверь. — Барадачева доставили. Парни сейчас с ним работают внизу.

Я замер у порога, внимательно вглядываясь в командира, пытаясь уловить его реакцию. Папарыга зашевелился не сразу. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой болотной жижи, он поднял голову. На меня уставились полумертвые, затянутые мутной пеленой глаза. В этом взгляде не было злости или усталости — там застыло тяжелое, глухое равнодушие человека, который смотрит на покойника. Будто меня, Сергея, уже давно не было в живых, а перед ним стоял лишь призрак.

Его губы, сухие и потрескавшиеся, плотно сжались, не оставляя ни единого шанса даже на подобие дежурной улыбки. Волосы на висках, всегда аккуратно подстриженные, теперь торчали грязными сивыми вихрами. Он выглядел постаревшим сразу на десяток лет.

— Сергей… — его голос прозвучал глухо, с хрипотцой, будто он долго молчал или кричал в подушку. — Ты вообще понимаешь, что здесь происходит? Что вообще творится в этом чертовом районе?

Он спросил это, глядя куда-то сквозь меня, на стену. Я открыл было рот, чтобы ответить, но Папарыга резко махнул рукой, обрывая меня на полуслове, и продолжил: — А я вот не понимаю. Сколько лет я здесь служу… сколько дерьма повидал, от бытовухи до бандитских разборок в девяностых. Но чтобы такое… Ни разу за всю службу я не видел, чтобы мы ловили долбаных ведьм. Настоящих ведьм, Сережа! Которые пронзают головы собственным мужикам, а потом подвешивают эти трупы на придорожных соснах, зацепив за рукоятку кинжала, торчащего прямо из темени. Ты можете себе такое представить?

У меня по спине пробежал неприятный холодок.

— В каком смысле — ведьм, Дмитрий Сергеевич? — переспросил я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Что за дичь?

— В прямом, Сережа. В самом что ни на есть прямом, — Папарыга тяжело вздохнул и полез в карман форменной куртки. — Сегодня гаишники патрулировали трассу М7. Время — четвертый час утра, туман стелется, видимость паршивая. И тут фары выхватывают у обочины картину: стоит старая «Лада», а рядом, прямо в грязи на коленях, сидит молодая девка в одной сорочке. Раскачивается, воет что-то под нос, руки к небу тянет. Словно обряд какой-то проводит. А над ней, на толстом суку вековой сосны, висит ее законный супруг. И висит не на веревке, понимаешь? В череп по самую рукоять вбит охотничий нож. И этим самым ножом он зацепился за сук. Девка сидит внизу, вся в его крови, и улыбается.

— А может, это не она? — я попытался уцепиться за остатки здравого смысла. — Мало ли на трассе отморозков. Может, банде какой дорогу перешли, а девчонка просто от шока умом тронулась?

— Мы тоже так сначала подумали, — подполковник наконец нащупал под завалами бумаг помятую пачку сигарет с кричащим названием «Сексист». Достал одну, чиркнул дешевой пластиковой зажигалкой. Огонек на секунду выхватил его глубокие морщины. — Но эксперты уже дали предварительное заключение. Отпечатки на рукоятке ножа — только ее. И ладно бы просто отпечатки… Нож вогнали в череп одним ударом. Рукоятка вошла по самый мозг, кость раздроблена в труху. Ты представь, какая силища должна быть у девки весом в пятьдесят килограммов, чтобы пробить человеческий череп, как гнилой кабачок? Тут здоровый мужик кувалдой с первого раза так не попадет.

Подполковник глубоко затянулся. Сизый, едкий дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом дешевого одеколона. От этой смеси у меня заслезились глаза.

— А тут еще этот… новобранец, — Папарыга раздраженно сплюнул на пол сквозь зубы. — Прислали на мою голову лейтенанта этого. Мне тут Хорошуна за глаза хватало — дьявол, черт его дери, вечно от него одни проблемы и мутные схемы. Из-за него одного в отделе вечно какая-то чертовщина творится, проверки за проверками. А теперь еще этот новый… Я не знаю, что делать, Сергей. Голова кругом идет. Вы с Антоном — единственные нормальные, надежные мужики, которые еще дело делают, а не херней страдают. Так что, пожалуйста… служите родине, как и всегда. Не подводите меня.

Подполковник тяжело поднялся со своего кресла. Скрипнув половицами, он подошел ко мне почти вплотную. По пути он аккуратно, с каким-то ожесточением затушил окурок о старую стеклянную пепельницу, доверху забитую серым пеплом.

— Ладно, — Папарыга потряс головой, прогоняя наваждение. — Чего зашел-то? Не просто же так у меня над душой стоять. Что-то нужно?

— Да, Дмитрий Сергеевич, — я выпрямился. — Мне бы рапорт подписать. Нужно из города на выходные уехать по личным делам. Обещал одному человеку показаться, очень надо.

Я невольно отвел взгляд в сторону. В углу кабинета, зажатая между пыльным сейфом и шкафом с архивными папками, царила густая, почти осязаемая темнота. Там, в полумраке, висела маленькая, потемневшая от времени и копоти деревянная иконка Георгия Победоносца. Мне показалось, что лик святого смотрит на меня с сочувствием и тревогой.

Папарыга проследил за моим взглядом, едва заметно поморщился и кивнул: — Ладно. Дело нужное, отдыхать тоже надо, а то свихнешься тут с вами. Сейчас рапорт распечатаю, заполнишь по форме.

Он вернулся к столу и нажал кнопку включения на системном блоке. Его старый компьютер — древний, покрытый слоем вековой пыли гроб — отозвался натужным воем. Он то свистел на ультразвуке, то утробно трещал жестким диском, словно собирался испустить дух прямо сейчас, но каким-то чудом продолжал работать, упрямо цепляясь за жизнь.

Когда я наконец заполнил рапорт, оставил его на столе у ротного и сдал дежурному свой табельный Макаров, на улице уже окончательно стемнело. Смена закончилась. Тяжелая стальная дверь отдела захлопнулась за моей спиной с глухим, режущим ухо стуком. Воздух на улице был сырым, пахло близким дождем и прелой листвой.

Не успел я сделать и пары шагов по разбитому крыльцу, как из темноты двора показался силуэт. Это был Антон Заскалько. Он шел не торопясь, засунув руки в карманы куртки и смешно почесывая кончик носа.

— Серег, здорово еще раз, — негромко сказал он, подойдя ближе. — Слушай, предупредить хотел. Меня на выходных в городе не будет. Моя со своей мамой договорилась, едем к теще на дачу. Придется все выходные грядки копать да заборы латать, будь они неладны.

— Да меня тоже в городе не будет, Антон, — ответил я, и на губах сама собой появилась усталая, но искренняя улыбка. — Поеду по своим делам. Надо кое-какие старые долги закрыть.

Антон понимающе кивнул, но улыбка быстро сошла с его лица. Он опасливо огляделся по сторонам, словно проверяя, не греет ли уши кто-то посторонний в густых тенях полицейского двора, и придвинулся ко мне ближе.

— Слушай, Серег… — его голос упал до шепота. — А что ты вообще думаешь по поводу этого… нового? Ну, лейтенанта нашего свежего?

Я невольно посмотрел вверх, на темные, почти черные окна второго этажа нашего отдела. В одном из них, где не горел свет, мне на секунду почудился силуэт, неподвижно наблюдающий за нами.

— Жутковатый он какой-то, Антон, — честно признался я, и по спине снова пробежали мурашки. — Сам не пойму, что с ним не так, но нутром чую — бежать от него надо. Я в следующую нашу совместную смену, пожалуй, пару иконок из дома прихвачу. В бардачок закину и в карман положу. Так спокойнее будет.

— Ну-ну, — хмыкнул Антон, хотя в его глазах отразилась вполне реальная тревога. — Ладно, бывай. До понедельника.

Он повернулся, зашагал к своей ухоженной, сияющей в свете редких фонарей BMW E60. Мотор «пятерки» сыто заурчал, Антон резко сдал назад, развернулся и с тихим шурхом шин рванул с парковки в сторону проспекта, спеша поскорее скрыться в уютном домашнем тепле.

Я остался один. Медленно подошел к своей машине, стоявшей на краю площадки. Под ногами блестел влажный от вечерней росы асфальт. В голове, перебивая все мысли о ведьмах и рапортах, вдруг заиграла музыка. Это была странная мелодия — тяжелая, ритмичная, скрежещущая, какая-то потусторонняя. «Музыка дьявола», как я сам ее называл. Она не пугала, наоборот — почему-то вдохновляла, задавала дикий, яростный ритм жизни, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

Я взялся за ручку водительской двери, как вдруг прямо за моей спиной раздался тихий, вкрадчивый шепот: — Иконы тут не помогут, Сережа…

От неожиданности я подпрыгнул на месте. Сердце ушло в пятки. Я резко развернулся, прижавшись спиной к мокрой дверце машины. Передо мной стоял он. Этот проклятый новый лейтенант. Он возник бесшумно, словно соткался из самого ночного тумана. Его глаза в темноте отливали каким-то неестественным, фосфоресцирующим желтоватым блеском.

— Тут даже святая вода не поможет, — продолжить шептать он, глядя мне прямо в душу. — А ты за деревяшки хвататься сразу вздумал… Глупый.

Жуткая, неестественно широкая улыбка, которая до этого кривила его тонкие губы, вдруг мгновенно исчезла. Лицо лейтенанта стало холодным, недовольным и каким-то плоским, словно маска. Он медленно поднял руку в кожаной перчатке и указал пальцем в сторону выезда на главную дорогу.

— На дороге будет очень скользко сегодня. Береги себя, Сергей.

Я недоуменно моргнул, переводя взгляд туда, куда он указывал — на темную полосу асфальта за воротами отдела.

— В смысле — очень скользко?.. — спросил я, поворачиваясь обратно.

Но позади меня уже никого не было. Пустота. Только сырой ночной воздух и тусклый свет фонаря. Лейтенант исчез так же бесшумно, как и появился. Не могло человеческое существо испариться за долю секунды на открытом пространстве.

Я опустил взгляд на землю и похолодел. На мокром асфальте, прямо там, где только что стоял этот чертов новобранец, отчетливо виднелись следы. Но это были не отпечатки армейских берцев или туфель. Это были глубокие, отчетливые следы раздвоенных козьих копыт. И самое страшное — асфальт вокруг этих следов слегка дымился. Обувь лейтенанта буквально прожгла, растопила твердое покрытие, оставив глубокие, обугленные промятины, из которых пахло серой и горелой резиной.

Дрожащими руками я открыл машину, буквально упал на водительское сиденье и запер дверь. Сорвал с головы форменную фуражку, швырнул ее на соседнее сиденье и тыльной стороной ладони вытер холодный, липкий пот, крупными каплями выступивший на лбу.

— Господи, спаси и сохрани… — прошептал я, хотя слова лейтенанта о том, что это не поможет, намертво засели в голове.

Я повернул ключ в замке зажигания. Мотор отозвался привычным рокотом. Включив первую передачу, я резко нажал на газ и буквально вылетел с территории отдела, стремясь оказаться как можно дальше от этого проклятого места.

Дорога действительно была странной. На первый взгляд — обычный влажный асфальт после вечерней измороси, но колеса держались за него неохотно, машину то и дело слегка водило из стороны в сторону, будто под колесами был не мокрый камень, а тонкий слой жидкого сала.