Повести о настоящей любви

I

Петропавловская крепость.

Каменный остров посреди Невы. Стены, ушедшие в землю на многие сажени. Толстые своды казематов, в которых никогда не бывает света. Тюрьма, из которой почти никто не выходил на свободу.

Здесь, в этих сырых холодных камерах, теперь сидели те самые люди, которые ещё месяц назад блистали на балах, командовали полками, писали стихи. Князь Сергей Волконский. Князь Сергей Трубецкой. Кондратий Рылеев. Павел Пестель. Братья Бестужевы. Каховский. Муравьёв-Апостол. Десятки офицеров, дворян, поэтов — цвет русского общества.

Их арестовывали по всей России — в Петербурге, в Умани, в Тульчине, в маленьких провинциальных гарнизонах. Их привозили в столицу. Их бросали в казематы. Их допрашивали — днём и ночью, неделями, месяцами.

Следственную комиссию возглавлял сам император Николай I. Он лично допрашивал многих. Он лично читал протоколы. Он лично решал, кого казнить, кого сослать, кого простить.

Всего под следствием оказалось около шестисот человек.

II

Мария Николаевна Волконская узнала об аресте мужа десятого января тысяча восемьсот двадцать шестого года. Утром к ней приехал курьер от Бенкендорфа — новоиспечённого шефа жандармов — с официальным уведомлением. Сухо. По форме. Ваш муж, князь Сергей Григорьевич Волконский, задержан в Умани и препровождён в Петропавловскую крепость по делу о государственном преступлении.

Мария прочитала бумагу. Перечитала. Потом упала в обморок прямо в передней.

Её подняли слуги. Уложили на диван. Дали нюхательной соли. Она пришла в себя — и первое, что сделала, — приказала запрягать сани.

— Куда, ваше сиятельство? — растерянно спросила горничная.

— К Кате. К княгине Трубецкой.

III

Екатерина Ивановна Трубецкая жила теперь в постоянной осаде. Дом её был под негласным наблюдением. Слуг допрашивали. Письма перлюстрировали. Каждый шаг был на виду.

Но она держалась.

Она была старше Марии — ей исполнилось тридцать шесть. Взрослая женщина, много повидавшая. Дочь известного вельможи графа Лаваля. Выросшая в роскоши, но не избалованная. С сильным характером и глубокой душой.

Когда Мария вошла в её гостиную — Екатерина сразу встала ей навстречу, взяла за руки. Не говоря ни слова. Просто держала.

— Катя, — прошептала Мария. — Взяли и Серёжу.

— Я знаю, милая. Мне уже сказали. Крепись. Мы теперь с тобой в одной лодке.

Они сели рядом на диван. Долго молчали.

— Ты видела своего? — наконец спросила Мария.

— Нет. Меня к нему не пускают. Ни к нему, ни к передачам. Только письма разрешают — и то читают.

— А как же мы будем… как же нам жить?

Екатерина посмотрела на подругу твёрдо:

— Мы будем бороться. За них. За наше право быть с ними. За то, чтобы они знали — мы рядом. Ты понимаешь, Машенька? Мы теперь не просто их жёны. Мы теперь — их последняя опора. Всё, что у них осталось — это мы.

Мария кивнула. И в этот момент — впервые с того страшного дня — она перестала плакать. В ней родилась новая сила. Не отчаяние, а решимость.

IV

Начались долгие месяцы борьбы за право хотя бы увидеться с мужьями.

Мария писала письма — императору, императрице-матери, Бенкендорфу, коменданту крепости. Ответы приходили одинаковые: «Свидание невозможно. Переписка через комиссию».

Она ездила на приёмы. Ходила в приёмные. Часами ждала — иногда чтобы услышать: «Их сиятельство сегодня не принимает». Или того хуже: «По вашему делу решения нет».

Она обошла всех знатных родственников — своих и мужа. Обращалась к ним с одной просьбой: помогите. Замолвите слово. Похлопочите. Ответы были уклончивыми. Многие боялись — не хотели быть замешанными в дело о «государственном преступлении». Другие сочувствовали, но разводили руками: «Что мы можем? Император решил».

Император действительно решил.

Он смотрел на дело декабристов как на личное оскорбление. Как на попытку убить его, свергнуть, унизить. Он не собирался прощать. Он собирался наказать так, чтобы память об этом наказании передавалась из поколения в поколение.

Но одно его удивило. И заставило задуматься.

Это были жёны.

V

Николай Павлович был человеком по-своему прямым и по-своему справедливым. У него были свои представления о чести, о долге, о семье. Он любил свою жену, императрицу Александру Фёдоровну. Он был хорошим отцом.

И он не мог понять — как могут молодые, красивые, знатные женщины, у которых впереди вся жизнь, — привязывать себя к мужьям, которые уже мертвы для общества. К государственным преступникам. К каторжникам.

Ему приносили доклады: княгиня Волконская снова просит о свидании. Княгиня Трубецкая пишет седьмое прошение. Их можно освободить от брачных обязательств — по особому монаршему указу. Они молоды. Они смогут снова выйти замуж. Найдут себе достойных мужей. Будут счастливы.

Николай Павлович читал эти доклады — и хмурился.

Он приказал вызвать княгиню Волконскую к себе.

VI

Приём был назначен на конец марта тысяча восемьсот двадцать шестого года.

Мария готовилась к нему как к самому важному сражению в жизни. Она понимала: от того, как она себя поведёт, может зависеть судьба её мужа. А может быть — и её собственная.

Она надела своё самое строгое, тёмное платье. Без украшений — кроме венчального кольца. Волосы уложила скромно, гладко. Никаких завитушек, никакой моды. Она хотела, чтобы император увидел не светскую даму — а жену.

В карете, по пути в Зимний, она молилась. Про себя, беззвучно.

«Господи, дай мне сил. Дай мне слов. Не дай мне сломаться».

Её провели через анфиладу залов. Мимо часовых. Мимо камергеров в напудренных париках. Мимо портретов прежних государей — от Петра до Александра. Каждый из них когда-то тоже вершил чужие судьбы. Каждый решал — казнить или миловать.

Наконец её ввели в кабинет. Небольшой, строгий, без украшений. За письменным столом стоял император.

Он был в военном мундире. Прямой, высокий, с холодным правильным лицом. Глаза — серо-голубые, внимательные, проницательные.

Мария сделала глубокий реверанс.

— Ваше Императорское Величество.

— Княгиня. Прошу вас.

Он указал ей на кресло. Сам сел напротив. Между ними — только небольшой столик.

VII

— Княгиня Волконская, — начал Николай Павлович, — я вызвал вас, чтобы поговорить с вами откровенно. Как с женщиной. Не как с подданной, а как с человеком.

Мария молчала, глядя ему в глаза.

— Вы понимаете, что ваш муж совершил тяжкое преступление? Государственную измену? Заговор против престола?

— Я понимаю, ваше величество, что мой муж действовал по совести. Он не желал зла ни вашему величеству, ни России.

— По совести? — брови императора чуть поднялись. — А что такое совесть, княгиня? Совесть — это когда человек соблюдает данную им присягу. А ваш муж присягу нарушил. Он присягал моему покойному брату. Он должен был присягнуть мне. Вместо этого он готовил восстание.

— Ваше величество, я не хочу спорить о политике. Я в ней не разбираюсь. Я — жена. И я пришла просить об одном.

— О чём же?

— О свидании с мужем. Позвольте мне его увидеть. Хотя бы раз. Хотя бы через решётку. Я не видела его уже три месяца.

Император помолчал. Он смотрел на неё изучающе. Она была очень красива в эту минуту — не красотой светской львицы, а красотой женщины, которая любит и страдает.

— Княгиня, — сказал он мягче, — я вижу вашу боль. И я хочу вам помочь. Но не так, как вы просите. Я хочу помочь вам иначе.

— Как, ваше величество?

— Я готов освободить вас от вашего брака. Особым указом. Как будто вы никогда не были замужем. Вы молоды. Вы прекрасны. У вас впереди вся жизнь. Вы сможете снова выйти замуж — за достойного человека. Не за преступника. Государство возьмёт на себя заботу о вашем сыне. Он получит образование, достойное его происхождения. У вас будет всё. Только откажитесь от этого… от этого человека.

Мария почувствовала, как холодеет в груди.

Она встала. Медленно. Спокойно. И посмотрела императору прямо в глаза.

VIII

— Ваше величество. Я благодарю вас за милость. Но я не могу принять её.

— Почему?

— Потому что я — жена. Я венчалась в церкви. Я давала клятву — перед Богом, перед людьми — быть с ним и в радости, и в горе. И я эту клятву нарушать не собираюсь.

— Даже ценой всей вашей жизни?

— Даже ценой всей моей жизни.

— Княгиня, вы понимаете, что если суд приговорит его к каторге — а он приговорит, это уже практически решено, — то ваш муж будет отправлен в Сибирь? На двадцать, тридцать лет? Может быть, навсегда?

— Понимаю.

— И вы понимаете, что если вы решите поехать за ним — вы потеряете всё? Дворянство. Титул. Имение. Право распоряжаться своим имуществом. Право вернуться. Даже право взять с собой ребёнка?

— Понимаю.

— И вы всё равно готовы это сделать?

Мария глубоко вдохнула. И ответила голосом, который был твёрд, как сталь:

— Да, ваше величество. Я готова.

IX

Николай Павлович смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно встал. Подошёл к окну. Долго стоял там, глядя на замёрзшую Неву.

Потом обернулся.

— Княгиня, — сказал он глухо, — я уважаю ваш выбор. Хотя и не понимаю его. Свидание с мужем я вам разрешу — одно, короткое, через решётку. О большем не просите. Что же касается вашего решения ехать в Сибирь… я не могу этому препятствовать. Это ваше право. Но подумайте ещё раз. Хорошо подумайте. У вас есть время.

— Благодарю, ваше величество. — Мария снова сделала реверанс. — Только позвольте один вопрос.

— Какой?

— Что будет с моим сыном?

Император помрачнел.

— По закону — вы не имеете права взять его с собой. Ребёнок остаётся в России. Под опекой родственников или государства.

— Но ему всего полгода. Он не выживет без матери.

— Это ваш выбор, княгиня. Вы должны решить: муж или сын.

Она стояла молча. Слёзы медленно катились по её лицу. Она их не вытирала.

— Идите, — сказал император. — И подумайте хорошо.

X

Мария вышла из Зимнего дворца в тумане. Она не помнила, как ехала домой. Не помнила, кто помог ей выйти из кареты. Не помнила, как оказалась в детской, над колыбелью Николушки.

Малыш спал. Ему было уже почти семь месяцев. Он ещё не ходил, но уже уверенно сидел. Он уже узнавал мать, тянулся к ней ручками, улыбался. Он был живой, тёплый, родной — самое дорогое, что у неё было в этом мире.

Кроме мужа.

Мария опустилась на колени у колыбели. Она положила голову рядом с сыном. Она смотрела на его личико — крошечный нос, длинные ресницы, маленькие кулачки.

«Как же я тебя оставлю? Как же я тебя оставлю, сыночек мой?»

И — впервые за все эти месяцы — она заплакала по-настоящему. Не тихими слезами. А в голос. Рыдая. Захлёбываясь. Так, как плачут только матери, которые знают: им предстоит выбор, от которого разрывается сердце.

XI

Через несколько дней к дому Волконских приехала Екатерина Трубецкая.

Она нашла Марию в её комнате — бледную, осунувшуюся, с покрасневшими глазами. Мария не выходила уже несколько дней. Не ела. Только сидела у окна и смотрела в никуда.

— Машенька, — сказала Екатерина, садясь рядом. — Я всё знаю. Мне рассказали про твой разговор с императором.

— Катя… я не знаю, что делать. Он поставил меня перед выбором. Муж или сын. Я не могу выбирать.

— Ты уже выбрала, — тихо ответила Екатерина.

— Что?

— Ты уже выбрала. В тот момент, когда сказала императору «нет». Ты выбрала мужа. Теперь тебе нужно только принять это.

— Но Николушка… как я его оставлю?

— Он останется под опекой твоей матери. Или свекрови. Его будут любить. Его вырастят. Когда он вырастет — он всё поймёт. Он не осудит тебя, поверь.

— А если я никогда его больше не увижу? Если умру там? Если он умрёт здесь?

Екатерина взяла подругу за руки.

— Машенька. Я тоже думала об этом. Я тоже боюсь. Но я приняла решение. Я еду. Хотя бы ради одной мысли: мой Сергей будет знать, что я с ним. Что я его не бросила. Что даже в конце мира — я рядом.

— Ты уже решила?

— Да.

— Когда?

— Как только объявят приговор. Как только их отправят по этапу. Я поеду следом.

Мария посмотрела на подругу — и что-то в ней окрепло. Она увидела в Кате свою собственную решимость. Своё собственное решение — которое она уже приняла, но ещё не признала.

— Катя. Я тоже поеду.

— Я знала.

XII

В мае тысяча восемьсот двадцать шестого года Марии разрешили короткое свидание с мужем.

Её привезли в Петропавловскую крепость. Провели через двор, через тяжёлые ворота, через длинные коридоры. Пахло сыростью, плесенью, тюрьмой.

Её остановили перед решётчатой дверью. За дверью — небольшая комната. Стол. Стул. И за столом — Сергей.

Мария не сразу его узнала.

Он похудел. Осунулся. Волосы были острижены. Борода не брита. На нём был серый арестантский халат. Он поднял глаза — и увидел её.

— Маша, — прошептал он.

— Серёжа…

Их разделяла железная решётка. Они не могли обняться. Не могли прикоснуться друг к другу. Только смотреть — через прутья.

Он подошёл ближе. Просунул руку через решётку. Она схватила его руку — тёплую, живую, родную.

— Серёжа. Как ты?

— Жив. Держусь. А ты? А Николушка?

— Николушка растёт. Уже сидит. Скоро пойдёт. Он очень похож на тебя.

Сергей улыбнулся — впервые за многие месяцы.

— Маша, — сказал он. — Я знаю, что мне грозит. Скорее всего — смертная казнь. Или каторга навсегда. Я хочу, чтобы ты знала. Не жди меня. Не губи свою жизнь. Ты молода. У тебя всё впереди.

— Серёжа. Замолчи. Я не хочу этого слышать.

— Маша…

— Я поеду за тобой.

Он замер. Посмотрел на неё широко открытыми глазами.

— Куда?

— В Сибирь. Если будет каторга — я поеду. Если будет смертная казнь… — её голос дрогнул, — тогда я буду молиться о тебе всю оставшуюся жизнь. Но если ты будешь жив, где бы ты ни был, — я буду рядом.

— А сын?

Она заплакала.

— Сын останется. У мамы. Она его вырастит. А когда он вырастет… когда он вырастет, я вернусь. Или он приедет ко мне. Или…

Сергей крепче сжал её руку. По его щеке текла слеза — впервые Мария видела, как он плачет.

— Мария Николаевна, — сказал он торжественно, как когда-то на венчании. — Я не заслуживаю такой жены. Господь послал мне тебя — а я не сберёг тебя. Я разрушил твою жизнь.

— Ты не разрушил, — прошептала она. — Ты сделал её настоящей. Только теперь я понимаю, что такое любовь. Не бальные танцы. Не подарки. А вот это. Твоя рука в моей. Через решётку. В самую страшную минуту.

XIII

Свидание длилось десять минут.

Потом пришёл жандарм и увёл Сергея. Мария осталась стоять у решётки, глядя вслед. Он оборачивался — раз, другой. Потом дверь за ним закрылась.

Мария вышла из крепости. Села в карету. Поехала домой.

По дороге она уже не плакала. Она была спокойна. Что-то большое и ясное родилось в ней в те десять минут у решётки.

Она знала теперь всё. Она знала, что будет. Она знала, что сделает.

Она поедет.

Как только объявят приговор — она поедет.

Через всю Россию. Через снега. Через леса. Через все препятствия, которые ей поставят.

Она поедет.

Потому что её место — рядом с ним.

И никакой император на свете не мог этого изменить.

I

Приговор был объявлен тринадцатого июля тысяча восемьсот двадцать шестого года.

Верховный уголовный суд заседал полтора месяца. Судей было больше семидесяти — сенаторы, члены Государственного совета, высшие иерархи церкви. Всё было обставлено торжественно, по всем правилам. Государству нужно было показать: правосудие свершается.

Пятерых — Пестеля, Рылеева, Каховского, Сергея Муравьёва-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина — приговорили к смертной казни через повешение. Император «смягчил» приговор — заменил четвертование повешением. И это было названо «милостью».

Остальных — к разным срокам каторги, ссылки, разжалования. Сергей Волконский — двадцать лет каторжных работ. Сергей Трубецкой — вечная каторга. Пожизненно.

Приговор был окончательный. Обжалованию не подлежал.

II

Тринадцатого июля, в четыре часа утра, на кронверке Петропавловской крепости началась казнь.

Летнее петербургское утро было тихим. Небо только начинало светлеть. Над Невой стелился туман. Птицы ещё не пели — было слишком рано.

На кронверке — треугольном валу перед крепостью — были возведены две виселицы. Собрали войска — для устрашения. Собрали публику — тоже для устрашения. Пришли родственники приговорённых — не по своей воле, а по приказу.

Пятерых вывели из казематов. Они шли в белых саванах, с досками на груди, на которых было написано: «Государственный преступник». Руки связаны. Головы обриты.

Они шли молча. Ни один из них не просил пощады. Ни один не отрёкся от своих убеждений.

Рылеев, поднимаясь на эшафот, сказал: «Господа, надо отдать последний долг». И перекрестился.

Их поставили на скамьи. Накинули петли. Выбили скамьи из-под ног.

И тут случилось страшное. Три верёвки оборвались. Пестель, Рылеев и Каховский упали в яму, вырытую под виселицами. Живые. Оглушённые. Со сломанными костями.

По старому русскому обычаю — если верёвка оборвалась, преступника миловали. Считалось: сам Бог не хочет его смерти.

Но не в этот раз.

Их снова подняли на эшафот. Снова накинули петли. Уже новые — старые не готовили, потому что не думали, что понадобятся.

Рылеев успел сказать: «Проклятая страна, где не умеют ни составить заговор, ни судить, ни вешать!»

И их повесили.

Вторично.

III

В доме Волконских Мария узнала о казни в тот же день.

Ей рассказала мать — со слезами, с горечью. Она знала многих казнённых лично. Пестель гостил у них в Одессе. Рылеев переписывался с её братом Николаем.

Мария выслушала молча. Потом ушла в свою комнату. Долго стояла у окна.

Потом села к письменному столу. И начала писать.