Повести о настоящей любви
Первое письмо — императору. Прошение о разрешении следовать за мужем в Сибирь.
«Ваше Императорское Величество. Обращаюсь к Вам с почтительнейшей просьбой. Мой муж, князь Сергей Григорьевич Волконский, приговорён к каторжным работам в Сибири. Я, его законная жена, прошу Вашего высочайшего дозволения последовать за ним и разделить его участь. Я готова принять все ограничения, которые Вы сочтёте нужным на меня наложить. Готова отказаться от дворянского звания, от имения, от всех прав. Прошу только об одном — не разлучать меня с супругом. Милостивая государыня княгиня Мария Волконская».
Второе письмо — родителям. Мужу написать не могла — он был в крепости, письма перлюстрировались. А родителям — нужно было. Нужно было предупредить. Подготовить. Попросить.
«Дорогие мои, любимые маменька и папенька. Пишу вам с тяжёлым сердцем. Я приняла решение, которое, я знаю, вас огорчит. Но иного пути у меня нет. Я еду за Сергеем в Сибирь. Прошу вас — не отговаривайте. Прошу вас — благословите. Прошу вас — позаботьтесь о Николушке. Я оставляю его вам. Я знаю, что вы его любите не меньше, чем я. Я надеюсь, что когда-нибудь смогу вернуться. Или он приедет ко мне. Или… как Бог даст. Ваша дочь Маша».
Она написала эти письма. Запечатала. Позвонила слуге. Отдала распоряжение — отправить с курьером.
И только когда слуга вышел — она разрешила себе заплакать.
IV
Реакция родителей была страшной.
Первым в Петербург приехал отец — генерал Николай Николаевич Раевский. Герой войны двенадцатого года. Тот, кто под Салтановкой шёл в атаку с двумя сыновьями-подростками, ведя за собой солдат. Тот, о ком Пушкин писал стихи. Живая легенда русской армии.
Ему было пятьдесят пять лет. И он был сломлен горем.
Он вошёл в дом дочери — сгорбленный, с покрасневшими глазами, с трясущимися руками. Обнял её. Долго не отпускал. Потом посадил напротив себя. И заговорил — тихо, тяжело, каждое слово с трудом.
— Маша. Ты моя старшая. Моя любимая. Я тебя всегда любил больше всех. Ты знаешь.
— Знаю, папенька.
— Маша. Я солдат. Я всю жизнь исполнял долг. Я знаю, что такое честь. И я тебе говорю: то, что ты задумала — это не честь. Это безумие. Это самоубийство.
— Папенька…
— Погоди. Дай мне сказать. Я думал об этом день и ночь. Всю дорогу из Одессы. Ты — молодая женщина. Тебе двадцать лет. У тебя грудной ребёнок. У тебя вся жизнь впереди. А ты хочешь всё это бросить. Ради чего? Ради человека, который сам себя погубил. Который вас всех погубил.
— Он мой муж.
— Он был твоим мужем. Теперь он — государственный преступник. Мертвец для общества. Мертвец для семьи. Он сам, своими руками, разрушил всё. И теперь ты хочешь пойти за ним в могилу?
— Папенька, — Мария подняла на отца глаза, полные слёз. — Я перед Богом клялась. В горе и в радости.
— Бог не требует от нас самоубийства! Бог требует от нас разума! Бог дал тебе сына — думай о сыне!
— Я думаю о сыне.
— Как? Как ты о нём думаешь? Ты его бросаешь!
— Я его не бросаю. Я оставляю его вам. Вы его вырастите. Вы его любите. Он будет с вами счастлив. А я…
— А ты — что? Умрёшь в Сибири? От чахотки? От родов в глухой избе? Замёрзнешь в тайге? Тебя изнасилуют беглые каторжники? Ты об этом подумала?
Мария молчала.
Отец встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна.
Долго стоял. Потом обернулся.
Лицо его было мокрым от слёз. Но голос — твёрдым.
— Мария Николаевна. Слушай меня. Если ты поедешь — я тебя прокляну. Ты слышишь? Проклясть я тебя не смогу — потому что люблю. Но я скажу тебе так: если ты поедешь — ты убьёшь меня. Я не переживу этого. Я не проживу и года. Ты понимаешь? Ты берёшь на душу ещё и мою смерть.
Мария закрыла лицо руками. Она рыдала беззвучно, только плечи дрожали.
Отец подошёл. Опустился перед ней на колени. Взял её руки в свои.
— Маша. Родная моя. Умоляю. Не езжай. Останься. Ради сына. Ради меня. Ради матери. Ради всех нас.
— Папенька… — прошептала она сквозь слёзы. — Я не могу. Я поеду.
Он посмотрел на неё долго-долго. Потом медленно поднялся. Отошёл к двери. У порога обернулся.
— Значит, ты его любишь больше, чем нас.
— Я люблю вас всех. Но он мой муж. Я перед Богом. Я не могу иначе.
Отец кивнул. Молча. Открыл дверь. И вышел.
Они больше никогда не увиделись при жизни. Генерал Раевский умер через три года. Мария была уже в Сибири. Она получила известие о смерти отца с большим опозданием. И плакала о нём до конца своих дней.
V
Свекровь Марии — княгиня Александра Николаевна Волконская — была фрейлиной императрицы-матери. Женщина при дворе, привыкшая к придворным интригам. Гордая. Умная. Холодная.
Она вызвала невестку к себе. Не приехала — вызвала.
Мария явилась. Свекровь приняла её в парадной гостиной. Не встала навстречу. Только указала на кресло.
— Итак, вы решили ехать.
— Да, ваше сиятельство.
— Оставив ребёнка на моё попечение.
— Ваше сиятельство, я не могу его взять. Закон не позволяет.
— Разумеется. Я знаю закон. Я вас не упрекаю. Я только уточняю.
Свекровь помолчала. Потом заговорила — спокойно, размеренно:
— Мария. Я тоже мать. Я тоже теряю сына — навсегда. Мой Серёжа для меня мёртв. Ни разу его не увижу больше. Не смогу проводить в последний путь. Не смогу похоронить. Я старею, я его переживу — но не по-настоящему, а формально, потому что фактически он для меня уже умер.
— Мне очень жаль, ваше сиятельство.
— Не перебивайте. Я к чему это говорю. Я не буду вас отговаривать. Я знаю — бесполезно. Раз вы приняли решение — вы поедете. Я даже — как ни странно — уважаю ваш выбор. Я в вашем возрасте, наверное, не решилась бы. У меня не хватило бы мужества.
Мария подняла голову. Она не ожидала таких слов.
— Ваше сиятельство…
— Слушайте дальше. Ребёнка я возьму. Николушку. Я буду ему бабушкой. Настоящей. Я его вырасту. Дам ему образование. Введу в свет. Он будет знать, кто его отец. Я не позволю никому его унижать. Обещаю вам.
— Спасибо, ваше сиятельство.
— И ещё. Я оставлю ему часть состояния, положенную ему по праву. Он не будет нищим. У него будет всё.
— Я знаю. Я вам доверяю. Иначе я не смогла бы уехать.
Свекровь помолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:
— Мария. Я хочу, чтобы вы знали. Я горжусь вами.
Мария не выдержала — заплакала.
Свекровь встала. Подошла. Положила руку на её голову.
— Не плачьте, дочь моя. Езжайте. И передайте моему сыну — что мать его благословляет. И что она будет молиться о нём каждый день до самой своей смерти.
VI
Екатерина Трубецкая уехала первой.
Двадцать четвёртого июля тысяча восемьсот двадцать шестого года — через одиннадцать дней после казни на кронверке. Её муж уже был отправлен по этапу в Иркутск. Она собиралась быстро. Пока не передумала. Пока не сломалась.
Родители — старый граф Лаваль и его жена — плакали, но не отговаривали. Они знали свою дочь. Они знали: если она решила — не остановишь.
Отец дал ей на дорогу большую сумму денег. Золотом. Она понадобится — во всех смыслах.
Мать благословила иконой.
На прощание Екатерина зашла к Марии. Обнялись. Долго не могли отпустить друг друга.
— Катя, — прошептала Мария. — Не оставляй меня. Я скоро приеду. Только соберусь. Только с сыном попрощаюсь.
— Жду тебя. В Иркутске жду. Как только сможешь — приезжай. Вместе нам будет легче.
— Береги себя. Не заболей в дороге.
— И ты. И ты береги себя.
Ещё одно объятие. Ещё слёзы. И — Екатерина ушла.
Её карета выехала из Петербурга ранним утром. По Ярославскому тракту. На восток. На восход. Туда, где солнце встаёт над Уралом. Туда, где ждёт Сибирь.
Мария стояла у окна и смотрела вслед. Долго. Пока карета не скрылась за поворотом.
Потом она подумала: «Теперь я осталась одна. Совсем одна. Мне нужно быть сильной».
VII
Начались последние дни в Петербурге.
Мария готовилась к отъезду методично, обстоятельно. Она понимала: возврата не будет. Всё, что она возьмёт с собой, — это всё, что у неё останется. Всё, что оставит — она никогда больше не увидит.
Она собирала вещи. Не роскошные — практичные. Тёплую одежду. Шубы. Валенки. Простые платья, которые не жалко будет носить в глуши. Бельё. Немного украшений — на случай, если понадобится продать. Иконы — родительское благословение и старинную семейную икону Богородицы.
Книги. Много книг. Она не могла ехать без книг. Собрания сочинений — Пушкина, Жуковского, Байрона. Учебники — французского, немецкого, английского. Тома по истории, философии, естественным наукам. Она думала: в Сибири нам не будет с кем говорить, кроме друг друга и своих книг. Книги нужно взять.
Ноты. Мария играла на фортепиано, хорошо пела. Она не могла ехать без музыки. Взяла ноты Моцарта, Гайдна, Шуберта. Романсы. Церковные песнопения.
Медикаменты. Хинин от лихорадки. Опий от боли. Мази. Бинты. Она понимала, что там врачей не будет.
Семена. Мария взяла с собой семена цветов — резеды, гвоздики, левкоя. Она хотела посадить их там, где будет жить. Чтобы было немного красоты. Немного дома.
И — деньги. Много денег. Свекровь дала. Мать прислала. Родственники собрали. Мария понимала: деньги в Сибири решают всё. За деньги можно купить лошадей, продовольствие, лекарства. За деньги можно подкупить охрану, чтобы разрешили лишнее свидание. За деньги можно спасти жизнь — свою или мужа.
Всё было готово. Только одно ещё оставалось.
Прощание с сыном.
VIII
Николушке было в это время почти год.
Он уже стоял, держась за мамину юбку. Уже говорил первые слова — «мама», «баба», «на». Уже улыбался всем своим беззубым ртом. Уже узнавал всех своих — маму, бабушку, кормилицу, няню.
Он был очень красивый ребёнок. Тёмненький, кудрявый — весь в мать. Только глаза — как у отца. Умные, глубокие, серьёзные.
Мария в последние дни почти не отходила от него. Держала на руках. Пела ему. Рассказывала сказки — хотя он ещё ничего не понимал. Целовала — крошечные пальчики, тёплую макушку, пухлые щёчки.
Она понимала: она видит его в последний раз.
Может быть, она вернётся. Может быть, он приедет к ней. Может быть, Господь даст им встречу. Но того Николушки — годовалого, розового, тёплого, только начинающего жить — она больше не увидит никогда. Он вырастет без неё. Первые слова, первые шаги, первые радости, первые слёзы — всё это пройдёт без неё. Она узнает о них из писем.
Накануне отъезда — тридцатого декабря тысяча восемьсот двадцать шестого года — Мария не спала всю ночь.
Она сидела у колыбели сына. При свечах. Смотрела, как он спит. Слушала его тихое дыхание.
Она молилась. Тихо, беззвучно. Просила Бога об одном — сохрани его. Что бы ни было со мной — сохрани его. Дай ему жизнь. Дай ему счастье. Дай ему любовь. А мне — только знать, что он жив. Больше ничего не прошу.
Под утро она задремала прямо в кресле. Проснулась от того, что кормилица тихо трясла её за плечо.
— Ваше сиятельство. Пора вставать. Пора ехать.
Мария посмотрела в окно. Уже светало. Первое утро тысяча восемьсот двадцать седьмого года.
IX
Она взяла сына на руки.
Он ещё спал. Только когда она подняла его — открыл глазки. Посмотрел на маму. Улыбнулся сонной улыбкой.
Она прижала его к груди.
— Николушка мой. Сыночек. Прости меня.
Он не понимал. Он был слишком мал. Он только тянулся к маминому лицу, гладил её мокрые щёки маленькой ручкой.
Мария целовала его — макушку, лоб, щёки, ручки, ножки. Все места. Все места, чтобы запомнить. Чтобы взять с собой в память — теплоту его тела, запах его волос, мягкость его кожи.
Потом отдала кормилице. Отвернулась. Не могла больше смотреть.
— Дарья. Береги его. Береги его, как своего.
— Ваше сиятельство. Не сомневайтесь. Как родного буду.
— Пиши мне. Каждый месяц пиши. О нём. О каждой мелочи. О том, что он ест, что говорит, что делает.
— Буду писать.
— И если… если что случится… сразу дай знать. Обязательно.
— Господь милостив, ваше сиятельство. С Николушкой всё будет хорошо.
Мария кивнула. Не могла говорить.
В комнату вошла свекровь. Тоже с сухими глазами — она держалась. Потом подошла. Обняла невестку.
— Езжай с Богом, дочь моя. Езжай.
— Александра Николаевна… берегите его. Как своего. Он всё, что у меня осталось.
— Знаю. Обещаю. Он будет расти в любви.
Ещё одно объятие. Ещё один взгляд на спящего сына в руках кормилицы.
И — Мария вышла.
Она шла через анфиладу комнат — своих комнат, где прожила два счастливых года с мужем. Прошла мимо гостиной — где были балы. Мимо кабинета — где Сергей писал письма. Мимо детской — где она рожала.
Всё это оставалось позади. Всё это переставало быть её.
X
На улице ждала кибитка. Простая. Крытая. Тёплая. Запряжённая тройкой.
Возница — тот самый Иван, о котором ещё будет история. Молодой, крепкий, с честными глазами. Свекровь наняла его лично. Проверила. Одобрила.
Мария села в кибитку. Укутала ноги медвежьей полостью. Прижала к груди небольшую икону Богородицы — мамино благословение.
Свекровь стояла у крыльца. Крестила уходящую невестку.
— С Богом. С Богом, доченька.
— Александра Николаевна… — Мария наклонилась из кибитки. — Скажите Николушке когда-нибудь. Когда он вырастет. Скажите, что мама его любила. Больше жизни. Слышите? Больше жизни. И что уехала не потому, что не любила. А потому, что должна была. Скажете?
— Скажу. Обязательно скажу. Езжай, милая. Езжай.
Иван тронул лошадей. Кибитка покатилась.
Мария оглянулась в последний раз.
Дом на Мойке. Тёплые жёлтые окна. Свекровь на крыльце — маленькая, укутанная в шаль. И где-то там, в глубине дома, — её сын. Спящий. Не знающий, что мама уехала. Не знающий, куда. Не знающий, что не увидит её долгие годы.
Кибитка выехала со двора. Свернула на набережную. Побежала по петербургским улицам — к городской заставе. К дороге. К Уралу. К Сибири.
Мария прижимала к груди икону. Смотрела перед собой.
Слёзы текли по её лицу — но она их не вытирала.
Она думала: «Всё. Всё кончено. Прошлая жизнь закончилась. Начинается новая. Господи, дай мне сил. Господи, доведи меня до него. Господи, сохрани моего сына».
Кибитка выехала за городскую заставу. Впереди раскинулась заснеженная равнина — уходящая в бесконечность.
Начинался путь. Путь длиной в шесть тысяч вёрст. Путь, который длился месяцы. Путь, который знали немногие женщины в русской истории.
Дорога в Сибирь.
Часть 5. Первая в пути
I
Двадцать четвёртого июля тысяча восемьсот двадцать шестого года, ещё до восхода солнца, из Петербурга выехала карета.
Она была большая, крытая, дорожная — специально приспособленная для дальней дороги. Запряжена четвёркой лошадей. На козлах — опытный ямщик, нанятый графом Лавалем. В карете — молодая женщина в тёмном дорожном платье. Одна. Только с горничной.
Это была Екатерина Ивановна Трубецкая. Двадцать восьмая по счёту княгиня из знатнейшего рода. Дочь тайного советника графа Ивана Лаваля. Внучка герцога де Лаваль-Монморанси. Красавица, умница, любимица петербургского света. Хозяйка одного из самых блестящих салонов столицы.
Теперь она ехала — навсегда — из этого света. В Сибирь. За мужем.
Провожать её вышли только родители. Больше никого. Так распорядилась она сама — не хотела ни слёз, ни прощальных сцен. Хотела уехать тихо. Как будто просто в имение.
Отец, старик уже, обнял её последний раз.
— Катенька. Пиши. Как только сможешь — пиши.
— Буду писать, папенька.
— Береги себя.
— Постараюсь.
Мать — француженка, приехавшая когда-то в Россию гувернанткой, вышедшая замуж за русского графа, ставшая великосветской дамой — плакала беззвучно. Она умела держаться. Но сейчас держаться не получалось.
— Adieu, ma fille chérie…
— Adieu, maman.
Ещё поцелуй. Ещё объятие. И — карета тронулась.
II
Первые дни пути были самыми лёгкими.
Ярославский тракт — большая дорога, ухоженная, с исправными почтовыми станциями. На каждой станции меняли лошадей. Кормили. Давали отдохнуть.
Екатерина ехала быстро. По двадцать-двадцать пять вёрст в день. Иногда больше — если позволяли лошади и погода.
Она везла с собой немного вещей. Тёплую одежду. Книги. Иконы. Немного украшений — на всякий случай. И — самое главное — большую сумму денег. Золотом. Отец настоял. «Кать, деньги в России решают всё. Особенно там, куда ты едешь. Не жалей их. Плати щедро. Тебе всё пригодится».
Она не жалела. Платила ямщикам сверх меры — чтобы гнали быстрее. Платила смотрителям станций — чтобы давали лучших лошадей. Платила трактирщикам — чтобы кормили получше.
Через две недели она была уже за Волгой. Ещё через неделю — за Уралом.
Урал. Здесь кончалась Европа. Здесь начиналась Азия. Здесь начиналась Сибирь.
III
Сибирь встретила её тайгой.
До этого — были поля, деревни, монастыри, знакомая среднерусская природа. За Уралом — тайга. Бесконечная. Тёмная. Молчаливая. Дорога вилась через неё узкой лентой. По сторонам — стена деревьев. Ни жилья на многие вёрсты. Только изредка — небольшая деревня, ямщицкая станция, постоялый двор.
Люди тоже были другие. Крестьяне здесь никогда не знали крепостного права — Сибирь заселялась вольными людьми, беглыми, ссыльными, старообрядцами. Смотрели на проезжих спокойно, с достоинством. Не кланялись до земли. Разговаривали без подобострастия.
Екатерина заметила это сразу. И — почувствовала уважение к этим людям. За их независимость. За их спокойное достоинство.
На одной из станций она разговорилась со старым сибиряком.
— Куда путь держите, барыня?
— В Иркутск.
— Далеко. К мужу небось едете? К декабристу?
Екатерина насторожилась.
— Откуда вы знаете?
— А тут не первый год слышим. Многих ваших повезли. Всех — в Сибирь. Молва впереди вас идёт, барыня. И слух такой — что жёны за ними поедут. Вы, значит, первая?
— Первая.
Старик кивнул, глядя на неё внимательно.
— Хороший поступок. Достойный. Не забудет вас Бог за такое.
Она поблагодарила его и пошла в комнату для проезжающих. Там она долго думала над словами старика.
Молва впереди неё идёт.
Значит, там, впереди, — уже ждут. Уже готовятся. Уже думают, что с ней делать.
IV
Она была права.
В Иркутске сидел губернатор — Иван Богданович Цейдлер. Немец на русской службе. Педантичный, исполнительный, безупречный чиновник. К декабристам относился без личной злобы, но с полным сознанием своего долга.
А долг его был очень непростым.
Ещё в июле тысяча восемьсот двадцать шестого года — сразу после приговора — он получил из Петербурга секретное предписание. Подписанное лично императором Николаем I.
В предписании было следующее:
Всем губернаторам губерний, через которые будут следовать жёны государственных преступников, надлежит применить все возможные меры, чтобы отговорить упомянутых женщин от их намерения. Приказано: не препятствовать явно, но всячески затруднять. Показывать им условия ссыльнокаторжных в самом мрачном виде. Требовать подписания документов, лишающих их всех прав. Не давать легких и удобных возможностей продолжить путь. Если возможно — задерживать под разными предлогами. Цель: чтобы упомянутые женщины сами отказались от своих намерений и вернулись назад.
Иван Богданович Цейдлер прочитал это предписание, вздохнул и убрал в верхний ящик стола. Он знал: рано или поздно эти женщины появятся. И тогда ему придётся исполнять.
Первая появилась в сентябре. Княгиня Трубецкая.
V
Екатерина въехала в Иркутск шестнадцатого сентября тысяча восемьсот двадцать шестого года.
Она проехала почти две месяца. Устала невыразимо. Но была полна решимости — только бы поскорее к мужу.
Из Иркутска до Нерчинских рудников, где содержали её Сергея, оставалось ещё около семисот вёрст. Она рассчитывала за неделю добраться.
Не тут-то было.
На следующий день после приезда её пригласил к себе губернатор.
Приёмная губернатора была строгая. Портрет императора на стене. Стол под зелёным сукном. Иван Богданович встал ей навстречу — вежливо, но без улыбки.
— Ваше сиятельство. Присаживайтесь, прошу вас.
Он был человеком лет пятидесяти. Аккуратный, подтянутый, с холодными светлыми глазами.
Екатерина села. Ждала.
— Ваше сиятельство, — начал он, — я обязан сообщить вам, что дальнейший путь ваш связан с определёнными формальностями. Прежде чем вы сможете продолжить, вам необходимо ознакомиться с несколькими документами.
— Какими документами?
Он открыл папку. Достал несколько листов.
— Вот. Это перечень условий, которые вам необходимо принять. В соответствии с высочайшим повелением.
Он передал ей бумаги. Она взяла. Начала читать.
VI
Условия были составлены так, чтобы напугать. Чтобы сломать.
Первый пункт. Княгиня, следующая за мужем-каторжником, лишается всех прав дворянства. Отныне она становится женой ссыльнокаторжного. С соответствующими последствиями. Ни титула, ни привилегий. Формально — приравнивается к жене простого крестьянина.
Второй пункт. Княгиня лишается всякого права на владение собственным имуществом. Всё её имение — родительское, приданое, дарёное — переходит в казну или к родственникам. Она не может ничего продать, купить, завещать.
Третий пункт. Все дети, которые родятся у неё в Сибири, будут считаться государственными крестьянами. Не дворянами. Не наследниками титула. Обычными крестьянами. С крепостной судьбой.
Четвёртый пункт. Свидания с мужем — только по особому разрешению коменданта. Не чаще двух раз в неделю. Продолжительностью не более часа. В присутствии часового.
Пятый пункт. Проживать княгиня будет не в доме мужа — а в отдельной, снятой ей квартире или в казённом домике при остроге. Совместное проживание запрещено.
Шестой пункт. Обратный выезд из Сибири категорически запрещён. Даже после смерти мужа. Даже по амнистии. Она остаётся в Сибири навсегда.
Седьмой пункт. Переписка ограничена. Все письма — только через комендатуру. Читаются. Могут быть задержаны. Могут быть уничтожены.
И — последний, самый страшный пункт.
Восьмой. Княгиня должна подписать документ, что она осознаёт все эти условия и добровольно принимает их. Что она понимает: возврата назад — не будет. Что она сознательно разрушает свою жизнь.
VII
Екатерина дочитала до конца. Положила бумаги на стол. Подняла глаза на губернатора.
— Иван Богданович. Разрешите узнать. Все эти условия — они действительно необходимы? Или это способ меня отговорить?
Цейдлер вздрогнул. Не ожидал такой прямоты.
— Ваше сиятельство. Условия таковы, как я их вам предъявил. Это высочайшее повеление.