Смерть ей к лицу. И по работе

Я сбросила вызов, и почти дошла до своей арки, когда из соседнего двора пулей вылетел мужик в темной куртке. Он едва не снес меня, мазнул по лицу безумным взглядом, натянул капюшон и рванул вдоль по улице. Я рефлекторно отшатнулась, прижимая к себе пакеты. А следом за ним из арки выплыла женщина. Именно выплыла — ее ноги в туфлях лодочках не касались асфальта сантиметров на десять. — Держите урода! — пронзительно верещала она, размахивая полупрозрачными руками. — Полицию! Мой идеальный выходной с тихим треском накрылся медным тазом. Тяжело вздохнув, я свернула в арку. Далеко идти не пришлось — тело лежало в тени, у кирпичной стены. Женщина, на вид лет сорока. Одета явно не для прогулок по питерским подворотням: светло-серое пальто, шелковый платок на шее, идеальная укладка. Сумки при ней ожидаемо не было. Призрак метнулся обратно ко мне, заглядывая в лицо. — Девушка, вы видели?! Маньяк какой-то! Сумку вырвал! Хорошо хоть ранить не успел, у него нож был, но я увернулась! Вызовите скорую, кажется, я сознание потеряла, когда упала... Я сделала вид, что очень увлечена расстегиванием сумки. Правило медиума номер один: никогда не сообщай призраку в состоянии аффекта, что он мертв. Тем более такому уверенному в себе. Скривившись, я аккуратно поставила пакеты со своими новыми шмотками на относительно чистый край облупленной скамейки. Подошла к телу, присела на корточки. Двумя пальцами привычно нащупала сонную артерию. Кожа была еще теплой, но пульса, естественно, не было. Взгляд СМЭ автоматически скользнул по фигуре. «Увернулась она, как же», — мысленно хмыкнула я. На левой стороне груди, прямо на дорогом светлом кашемире, расплывалось темное, почти черное пятно. Края ткани были аккуратно прорезаны. Удар был один, ювелирно точный — прямо меж ребер, снизу вверх, четко в миокард. Тонким лезвием. Смерть наступила за пару секунд, давление рухнуло, поэтому она даже боли испугаться не успела. Для обычного уличного грабителя-наркомана — слишком уж профессионально. Или просто дьявольски повезло. — Девушка, вы глухая?! — надрывался призрак над моим ухом. — Я же ледяная вся лежу, простужусь! Скорую звоните! Я достала телефон и набрала номер. — Соколов, — голос следователя в трубке звучал так, будто он спал лицом в документы. — И тебе добрый вечер, Антон, — ровным, скучным голосом произнесла я. — Хватай опергруппу и дуй на Петроградку, в мой соседний двор. У меня тут жмурик свежий. В трубке раздался мученический стон: — Навская... Воскресенье. Восьмой час вечера. — Я, между прочим, просто домой шла с шопинга. И на меня буквально выбежал убийца. Женщина, приличная, ограблена. И, Антон... — я еще раз покосилась на аккуратный разрез. — Удар в сердце. Один. Очень чистый. Бери Громова и приезжайте, пока тут зеваки не набежали. Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и открыла мессенджер, чтобы написать Никите: «Планы меняются. Я в соседнем дворе, жду следственную группу. Если освободишься раньше меня иди на мигалки».

Пока я убирала телефон обратно в карман, женщина продолжала возмущаться, требуя немедленно перенести ее в тепло. Я лишь плотнее запахнула пиджак, спасаясь от зябкого вечернего ветра, и достала электронную сигарету, глубоко затягиваясь фруктовым дымом. Правило медиума: нет зрительного контакта — нет проблемы.

Минут через пятнадцать тихий петербургский двор расцветил пульсирующий синий свет мигалок. Первыми прилетели патрульные, шустро натянув полосатую ленту между мусорными баками и водосточной трубой. А следом во двор вкатился помятый ведомственный «Форд».

Из машины выбрался Соколов, на ходу доставая свой неизменный блокнот, а с заднего сиденья вылез криминалист с тяжелым чемоданчиком и сразу пошел к телу, настраивая вспышку фотоаппарата. Последним вывалился Громов. Наш необъятный опер-«шкаф» сразу помрачнел, завидев труп у стены, и предусмотрительно затормозил метрах в трех. Его фобия морга и покойников была неистребима.

— Мужчина! Куда вы прете, вы мне на ногу наступили! — взвизгнула призрак, когда криминалист прошел прямо сквозь ее полупрозрачное плечо. Я едва заметно поморщилась от этих ультразвуковых частот и выпустила облако пара.

— Ну, радуй, — выдохнул Антон, подходя ко мне и бросая тоскливый взгляд на труп, над которым уже щелкала вспышка. — Дежурит сегодня Илья Петрович, он пока со своей радикулитной поясницей доедет — мы тут корни пустим. Так что рассказывай. Кого видела?

Я прикрыла глаза, на секунду вызывая в голове стоп-кадр. Моя фотографическая память всегда работала безупречно. Я вообще искренне считала ее таким же проявлением своего дара, как и способности медиума — иначе хрен бы я вызубрила всю эту зубодробительную латынь и топографическую анатомию в меде.

— Пиши, Соколов, — я открыла глаза. — Мужчина, на вид около тридцати. Рост метр восемьдесят. Выцветшая черная ветровка с оторванной нижней кнопкой. Заношенные кроссовки с красным логотипом. Над левой бровью — свежий белесый шрам. Глаза карие, зрачки расширены до состояния блюдец, явно под какими-то стимуляторами. Волосы темные, брюнет. Рванул в сторону проспекта.

Антон присвистнул, быстро строча в блокноте, а затем с уважением посмотрел на меня.

— Навская, цены тебе нет. Твоя память когда-нибудь спасет этот город. Ден! — рявкнул он оперу. — Ориентировку в дежурку, живо! И пробегись по аркам, посмотри, где висят камеры "Безопасного города".

Громов торопливо закивал, доставая рацию. Стараясь не смотреть в сторону убитой женщины и работающего криминалиста, он перевел взгляд на облупленную скамейку, где сиротливо стояли мои покупки. Край одного из бумажных пакетов от порыва ветра предательски завалился, и на свет божий наполовину высунулась коробка с крошечными оригинальными кроссовками «Найк» и упаковка белых детских носочков в мелкую полоску — размер максимум на трехлетку.

Тот самый откуп для Фили за мое дезертирство с генеральной уборки. Домовой обожал брендовые вещи своего размера и новые технологии.

Опер завис. Рация в его огромной руке замерла на полпути к лицу. Он удивленно похлопал глазами, переводя взгляд с крошечных носков на меня и обратно.

— Василиса Михайловна... — Денис неловко переступил с ноги на ногу, понизив бас до заговорщицкого полушепота. — А я и не знал. У вас... это... дети, что ли, есть?

Я проследила за его взглядом, мысленно закатила глаза и невозмутимо задвинула коробку поглубже в пакет.

— Подарок, Денис, — я отмахнулась, всем своим видом показывая, что тема закрыта. — Племяннику. Давай ориентировку передавай, пока твой беглец в метро не нырнул.

— А, понял. Да, конечно, — Громов с явным облегчением выдохнул, прижал рацию к губам и зашагал к патрульной машине, радуясь легальному поводу отойти от трупа еще дальше.

Проводив Громова взглядом, я сделала глубокую затяжку и по привычке шагнула к телу, собираясь указать Соколову на странный характер ранения. — Антон, ты глянь сюда... — Э-э-э, нет, стоять, Навская! — Соколов выставил вперед руку с блокнотом, преграждая мне путь. — Ни шагу ближе. Я удивленно подняла бровь, выпустив облако пара. — В чем дело? — В УПК, Василиса Михайловна. Статья семидесятая, — нравоучительно произнес следователь. — Ты у нас сегодня прямой очевидец. Лицо, заставшее предполагаемого преступника на месте преступления. Если ты сейчас полезешь к трупу в качестве специалиста, любой первокурсник юрфака развалит мне это дело в суде. — Антон, я просто хотела сказать, что там один ювелирный удар в миокард. Это не похоже на обычную бытовуху или грабеж наркомана. — Я ценю твое экспертное мнение, — Соколов выразительно принюхался. — Особенно с учетом того, что от моего лучшего судмедэксперта отчетливо несет темным нефильтрованным. Ты выходная, Вася. Пей пиво, покупай носки племянникам, а тут мы подождем Илью Петровича. Не порть мне протокол.

Я мысленно выругалась. Соколов был прав на все сто процентов. Бумажная бюрократия — вещь безжалостная, а терять должность из-за процессуальной ошибки в мои планы не входило.

— Как скажешь, начальник, — я примирительно подняла свободную руку, отступая на шаг. — Поняла, умолкаю. Но я тут постою, посмотрю из-за ленточки. Чисто из спортивного интереса. И подожду нашего радикулитного маэстро.

Антон только отмахнулся, возвращаясь к криминалисту, который уже расставлял желтые номерки-маркеры вокруг тела.

А тихий петербургский вечер тем временем стремительно переставал быть тихим. Пульсирующий синий свет мигалок, отражающийся от облупленной желтой штукатурки двора-колодца, сработал как магнит. Воскресенье, восьмой час — самое время для выгула собак и походов в ближайший ларек за сигаретами.

Уже через пять минут за натянутой патрульными киперной лентой собралась приличная толпа зевак.

Справа от меня пристроилась колоритная мадам в леопардовых лосинах, удерживающая на поводке истерично хрюкающего мопса. Слева два мужика в спортивных костюмах, дыша перегаром, уже выстраивали свои гениальные версии преступления, варьирующиеся от «это все мигранты» до «закладку не поделили». Какой-то прыщавый подросток нагло тянул телефон поверх ленты, пытаясь снять труп для своего телеграм-канала, пока патрульный не рявкнул на него басом.

Я задвинула свои дорогущие пакеты поближе к ногам, чтобы их не затоптали, и сделала очередную затяжку вейпом, сливаясь с толпой местных жителей.

— Что значит «к трупу»?! Какому трупу?! Вы что, ослепли?! Я здесь! — надрывался призрак убитой женщины, метаясь по оцепленному периметру.

Ее идеальная укладка слегка растрепалась, а на лице проступала та самая стадия паники, которая предшествует полтергейсту. Она кинулась к Соколову, попыталась схватить его за рукав плаща, но ее полупрозрачные пальцы просто скользнули сквозь ткань. Женщина замерла, с ужасом уставившись на свои руки. Потом она резко обернулась к толпе.

— Помогите! — крикнула она, бросаясь к ленте.

Прыщавый подросток с телефоном нечаянно сделал шаг вперед, проходя ровно сквозь ее грудную клетку. Призрак охнул и отшатнулся. И только мопс в леопардовой шлейке внезапно зашелся хриплым, паническим лаем, глядя прямо на духа.

— Мусенька, фу! Кому говорю! — зашипела хозяйка, дергая поводок. — Труп собачка унюхала, волнуется, — доверительно сообщила она мне.

Я лишь многозначительно хмыкнула. Мусенька унюхала не труп, Мусенька унюхала неупокоенную душу в состоянии тяжелого экзистенциального кризиса, но обывателю такие подробности ни к чему.

Наконец, во двор, надсадно урча двигателем, вползла старая белая «Газель» медицинской службы.

Толпа неохотно расступилась. Из пассажирской двери, кряхтя и ругая питерскую сырость, медленно выбрался Илья Петрович. Наш старейший судмедэксперт, человек старой закалки, который делал вскрытия под «Ретро FM» и помнил еще бандитский Петербург девяностых. Он нацепил на нос очки в роговой оправе, поправил потертый кожаный чемоданчик и, тяжело шаркая, направился к Соколову.

— Антоша, ну имей совесть, — скрипучим голосом завел он еще на подходе. — Воскресенье же. У меня поясницу ломит к дождю, а ты меня по подворотням таскаешь. Что тут у нас? Опять алкаши поножовщину устроили?

— Если бы, Илья Петрович, — вздохнул Соколов, пожимая эксперту руку. — Тут что-то поинтереснее. Женщина, прилично одета. На первый взгляд — ограбление, сумки нет. Но вы гляньте на ранение.

Призрак убитой, окончательно впавший в ступор от осознания происходящего, медленно подошел к собственному телу. Она стояла рядом с Ильей Петровичем и смотрела, как старый врач с кряхтением опускается на одно колено, надевает синие нитриловые перчатки и аккуратно расстегивает воротник ее дорогого светлого пальто.

Я вытянула шею, наблюдая из-за спин зевак. Давай, Петрович. Не спиши это на обычную «бытовуху».

Старик включил мощный фонарик, посветил на аккуратный разрез в районе сердца, пощупал края раны. Потом наклонился ближе, почти касаясь носом окровавленного кашемира. Толпа вокруг притихла, даже мопс перестал хрюкать.

— Интересно девки пляшут... — пробормотал Илья Петрович себе под нос, но в вечерней тишине двора это услышали все, включая меня. Он поднял взгляд на Соколова. — Антоша, а где кровище?

— В смысле? — нахмурился следователь.

— В прямом, — старик ткнул пальцем в перчатке в пятно на пальто. — Удар в сердце. Клинок узкий, обоюдоострый, вошел как по маслу. Смерть почти мгновенная. Но при таком ранении, пока сердце еще делает последние качки, должно было выплеснуть прилично крови наружу. А тут... — он снова посветил на рану. — Края аккуратные. Крови минимум, только та, что в ткань впиталась. Как будто...

Илья Петрович замолчал, хмуря кустистые брови.

— Как будто что? — поторопил его Соколов.

— Как будто клинок после удара не вытащили сразу, а провернули и подержали, работая как пробка, пока давление не упадет, — старик с трудом выпрямился, держась за поясницу. — Профессионал работал, Антон. Очень хладнокровный и с хорошим знанием анатомии. Обычный гопник так не бьет. У гопника руки дрожат и адреналин скачет. А тут — мясницкая точность.

Я довольно усмехнулась и выпустила в небо струю пара. Старая школа. Петрович, конечно, медлительный и глуховат, но глаз у него по-прежнему алмаз-острый.

— Ну всё, господа хорошие, кино кончилось! — рявкнул подошедший Громов, расталкивая зрителей своими необъятными плечами. — Расходимся! Не мешаем следствию!

Толпа недовольно загудела, но начала нехотя рассасываться.

Ко мне подошел Соколов, на ходу отрывая от специального планшета бланк. — Так, Навская, держи ручку. Читай и подписывай объяснение. Нормальный допрос под протокол проведем завтра у меня в кабинете.

Я поставила пакеты на асфальт, зажав их коленями, и быстро пробежала глазами по корявому почерку Антона. Описание убегающего мужика совпадало до миллиметра. Размашисто расписавшись внизу страницы, я вернула планшет.

— Всё, следователь Соколов. Мой гражданский долг выполнен, — я подхватила свои многострадальные пакеты, от тонких ручек которых уже невыносимо ныли пальцы. — Завтра понедельник, моя смена. Так что жду вас с Денисом в гости на Обводный.

— Умеешь ты на свидания приглашать, Навская, — криво усмехнулся Антон, пряча бумаги во внутренний карман плаща. — Иди давай, грейся.

На фоне продолжала возмущаться призрак, требуя найти ее кольцо, но я лишь плотнее запахнула новый пиджак и решительно зашагала к своей арке. Ветер с Невы пробирал до костей, кашемир спасал слабо, и единственным моим желанием было залезть в кипяток.

Ключ провернулся в замке со знакомым щелчком. Стоило мне переступить порог квартиры, как на меня обрушилась волна благословенного тепла от полов и гневный писк из коридора.

— На кого ж ты меня покинула, хозяюшка?! — Филя стоял посреди прихожей, уперев мохнатые лапы в бока. Позади него, в углу, тихо заряжался намытый до блеска робот-мойщик окон. — Бросила на произвол судьбы! Всю пыль сам изводил, все плинтуса отмывал, спины не жалея!

Я была слишком замерзшей и уставшей для воспитательных бесед. Молча скинув кроссовки, я порылась в одном из бумажных пакетов. Выудила ту самую картонную коробку с заветной галочкой и упаковку белых носков той же фирмы. И просто всучила это богатство возмущенному домовому.

Филя осекся на полуслове. Его глаза округлились. Мохнатые пальцы осторожно, почти с трепетом приоткрыли крышку. Раздался счастливый, оглушительный писк.

— Батюшки-светы! Оригинал! — домовой благоговейно погладил крошечный кроссовок, мгновенно меняя гнев на милость. — Ты ж моя лучшая хозяюшка! Кормилица! А я ведь и ужин успел сварганить, извольте откушать, всё с пылу с жару!

— Всё потом, Филь, — я устало отмахнулась, проходя мимо него в коридор и стягивая на ходу пиджак. — Оставь на плите. Я в ванну, пока у меня сосуды от холода не полопались.

Оставив абсолютно счастливого домового примерять обновку перед зеркалом, я скрылась в ванной. Включила воду почти на максимум, сыпанула в ванну горсть магниевой соли и с наслаждением выдохнула, глядя, как комнату медленно заволакивает густым теплым паром.

***

Сон отступал неохотно, но как-то подозрительно приятно.

Мой внутренний таймер, надрессированный годами дежурств, подсказывал, что до будильника еще уйма времени. А значит, спать мне бессовестно не дают.

Вчерашний ледяной майский ветер остались где-то в прошлой жизни. В этой жизни мне было очень, очень жарко.

Кто-то планомерно лишал меня остатков разума. Горячие губы мягко скользнули по плечу, задержались на шее, а длинные пальцы уверенно очертили изгиб талии, забираясь под край моей майки. Каждое движение было выверенным и неспешным — Ник трогал меня так, словно настраивал тонкий механизм.

Я тихо выдохнула и, вместо того чтобы возмутиться нарушением режима сна, сладко потянулась, выгибаясь навстречу его рукам.

— Чернов... — промурлыкала я в подушку, пока его губы спускались вдоль позвоночника. — Если ты пытаешься нащупать у меня кнопку отключения будильника, то спешу огорчить: анатомически она расположена не там.

— Я ищу скрытые резервы, душа моя, — отозвался Ник. Его голос, хриплый со сна, завибрировал у самой кожи, пуская по телу новую стайку мурашек. — И, судя по твоему пульсу, я на верном пути.

Он легко поцеловал меня между лопаток, а затем рука на моей талии собственнически потянула меня на себя. Я перевернулась на спину, жмурясь, и тут же наткнулась на его потемневший взгляд. Растрепанный, без своей идеальной укладки, теплый и пахнущий бергамотом.

— Ты обещал приехать, как только освободишься, — я лениво закинула руки ему на шею, запуская пальцы в темные волосы. — Я честно пыталась дождаться, но после ванны меня просто вырубило.

— Я заметил, — уголки его губ дрогнули в улыбке. Ник подался вперед, мягко перехватывая мои запястья и прижимая их к матрасу по обе стороны от моей головы. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах. — Ты спала так сладко, что я не решился будить тебя ночью. Но сейчас... извольте получить компенсацию за ожидание, Василиса Михайловна.

Я хотела съязвить, что принимаю компенсации исключительно натурой и без налогов, но он не дал мне договорить. Накрыл мои губы своими — требовательно, глубоко и так горячо, что все мысли окончательно вылетели из головы, оставив только пульсирующее желание.

Поцелуй, начавшийся как ленивое утреннее приветствие, быстро перестал быть томным. Он стал глубоким, собственническим и откровенно голодным.

Я ответила с не меньшим энтузиазмом. Ник наконец выпустил мои запястья, и я вцепилась в его плечи, чувствуя под ладонями горячую кожу и перекатывающиеся мышцы.

Его руки скользнули ниже, подхватывая край моей майки. Одно слитное движение — и тонкая ткань полетела куда-то на пол. Ник чуть отстранился, тяжело дыша. Его взгляд потемнел, когда он окинул меня взглядом.

— Идеальна, — хрипло выдохнул он, возвращаясь к моим губам.

Я только тихо простонала, когда его ладони уверенно заскользили по бедрам, спускаясь ниже, заставляя меня выгибаться и вцепляться пальцами в его волосы. Каждое движение было неспешным, сводящим с ума. Он слишком хорошо знал, как я реагирую на его прикосновения и ласки.

— Ник… — мой голос сорвался на позорный сип. — Если ты сейчас же не перейдешь к сути, я тебя прокляну.

— Не советую кидаться проклятьями в меня, душа моя, — усмехнулся он прямо мне в губы, наваливаясь всем своим весом, тяжелым и горячим. — Но просьбу я услышал... — резкий толчок, чувство заполненности, и мой тихий стон в ответ.

Движения Ника сначала плавные, потом с нарастающим темпом напрочь выбели все мысли из головы, оставив только чувство удовольствия и нарастающего напряжения.

Когда контроль окончательно сорвался, щиты Ника рухнули.

Воздух в спальне мгновенно стал плотным, обжигающим. На языке осел горький, электрический привкус озона и темного, агрессивного колдовства. Его магия ударила по нервам, но моя собственная сила уже рванула ей навстречу — инстинктивно, без всяких приказов.

Тягучая, ледяная энергия Грани, пахнущая травами и стылой землей, столкнулась с его жаром.

Они сплелись в один дикий, искрящийся комок, и это вышибло из меня остатки разума круче любой физической стимуляции. Я вскрикнула, выгибаясь и до боли вцепляясь пальцами в его плечи. Оргазм просто оглушил. Мир перед глазами рассыпался на контрастные вспышки, пока сила Ника тяжелой, пульсирующей волной прокатывалась по мне, выбивая из легких последний воздух. Ник глухо, рвано выдохнул куда-то мне в шею, стискивая меня в руках так, словно боялся, что я исчезну.

Меня трясло еще несколько долгих минут, пока дыхание не начало выравниваться, а всплески силы — медленно расползаться по углам.

Окончательно в реальность я вернулась только под тугими струями горячей воды.

В ванной стоял густой пар. Я прислонилась лбом к прохладному кафелю, чувствуя звенящую, кристальную легкость — словно вместе с напряжением сгорела вся накопившаяся за неделю статика.

Сзади прижался Ник — мокрый, скользкий от мыльной пены, пахнущий моим же цитрусовым гелем. Он молча забрал у меня из рук флакон с шампунем и принялся намыливать мне голову. Массировал он так бережно и приятно, что я застонала от удовольствия, позволяя за собой ухаживать.

Я прикрыла глаза, млея под его руками. И почему Зойка считает его жутким типом? Мечта, а не мужик.

— Если ты бросишь ювелирку, сможешь открыть спа-салон. Буду твоим первым и постоянным клиентом, — пробормотала я вслух.

— Эксклюзивно для вас, Василиса Михайловна, — Ник поцеловал меня в мокрое плечо и пустил струю воды из лейки мне на макушку. — Вылезай, иначе будильник зазвенит, и магия утра будет разрушена.

На кухню я выползла минут через пятнадцать, плотнее кутаясь в халат.

Кофемашина уже мерно гудела, выдавая спасительную дозу кофеина. Ник, переодевшийся в свои брюки и черную рубашку, педантично колдовал у электрочайника. Он с легким прищуром вымерял правильную температуру воды для какого-то элитного китайского чая, который домовой лично выделил ему из своих закромов.

А у плиты орудовал лопаткой Филя.

Пушистый, лохматый тип ростом мне по колено был при полном параде: фартук, ослепительно белые носки с полосками и новые, сверкающие кроссовки.

Филя ловко подкинул на сковородке блинчик и обернулся ко мне.

— Доброе утро, хозяюшка! А я вот решил испечь ваши любимые, — пропищал домовой, то и дело многозначительно и довольно поглядывая на свою обувь.

Видимо, это была благодарность за обновку. Хотя с моей стороны покупка этих кроссовок была чистой воды откупом.

Ник тем временем поставил передо мной огромную кружку отличного капучино с густой пенкой и каплей карамельного сиропа, а сам прислонился бедром к столешнице, держа в руках свою пиалу с чаем.

— Твои блины, Филипп, как всегда, произведение искусства, — элегантно кивнул Ник домовому.

— Извольте откушать, барин. И вы, хозяюшка, налетайте, — Филя от комплимента аж распушился еще больше, выставляя на стол тарелку с внушительной стопкой горячих блинов и плошку со сметаной. — А то худая совсем, ветром сдует еще.

Я хмыкнула, сделала большой глоток восхитительно горячего кофе и зажмурилась от удовольствия. Отличный мужик, хозяйственный домовой, вкусный капучино.

Идеальное утро.

***

Быстро разделавшись с блинами и поцеловав Ника на прощание, я решительно свернула утреннюю идиллию. За окном вовсю сияло солнце, обещая теплый майский день. Я влезла в светлые джинсы, накинула легкую голубую рубашку и впрыгнула в мягкие белые кеды. Поверх — тонкий бежевый тренч, и можно жить.

Моя старенькая, но верная «Вольво» завелась с пол-оборота. Я опустила стекло, впуская в салон свежий весенний ветер, пахнущий нагретым асфальтом и распускающимися почками, и влилась в плотный утренний поток на Петроградке.

Здание морга на Обводном встретило меня привычным контрастом: красный исторический кирпич снаружи и ледяное царство стерильного белого кафеля внутри. Как только я переступила порог, в нос ударил родной коктейль из запахов дезсредств, формалина и крепкого кофе.

— Утро, дядь Миш, — кивнула я хмурому санитару, который как раз катил по коридору пустую металлическую каталку. — И вам не хворать, Василь Михайловна, — прогудел он, не сбавляя шага.

В раздевалке я стянула уличную одежду, облачилась в темно-синий хирургический костюм и, стянув с запястья резинку, попыталась собрать волосы. Мелкие кудри, как всегда, застряли в ткани, пришлось с легким раздражением распутывать непослушную прядь и скрутить на затылке небрежный пучок.

Смена покатилась по накатанным, рутинным рельсам. Ничего сверхъестественного: пара «подснежников» да вчерашняя жертва с Петроградки. В соседней секции, под тихое бормотание «Ретро FM», трудился Илья Петрович.

Я методично диктовала лаборантке Галине через стекло параметры повреждений, стараясь абстрагироваться от ультразвуковых возмущений, доносящихся из секционной. — Что он делает?! Зачем он меня раздел?! Уберите от меня этого глухого старика с его жуткими ножами! Я буду жаловаться! — надрывался призрак вчерашней дамочки, кружа под потолком над собственным телом. Ее идеальная укладка окончательно растрепалась, а стадия отрицания плавно переходила в гнев. Я лишь мысленно хмыкнула. Скукота.