— Заткнись! — рявкнул Торвальд, брезгливо вытирая окровавленное топорище о суконные штаны обезглавленного трупа. — Живо хватай пергамент и рисуй, где остальные логова чернокнижников! Карту мне! Описывай подходы, тропы и сколько там их сидит! Попробуешь соврать — кожу заживо спущу!
Молодой наемник, воя от страха, судорожно выхватил кусок угля прямо из жаровни. Давясь слезами, он принялся чертить на куске пергамента рваные линии, хрипло рассказывая детали. Он подробно выводил лабиринты ущелий, скрытые штреки в скалах и караулы сектантов, боясь лишний раз поднять глаза на ярла.
Я подошел ближе, опершись ладонью на шершавую кость посоха. Корнелий встал рядом со мной, его лицо под капюшоном сутаны оставалось холодным и каменным. Торвальд долго разглядывал черные угольные линии на карте, а затем со злостью швырнул пергамент на стол палача.
— Сучьи щели, — глухо процедил ярл, утирая пот со лба грязной тыльной стороной ладони. — До больших холодов мой хирд уже не успеет туда дойти, буран тропы завалит. А вот весной... Весной мы их всех там выжжем.
Торвальд резко обернулся к хныкающему молодому парню и с маху пнул его тяжелым сапогом в бок.
— Весной, тварь, ты лично проведешь нас к этим логовам чернокнижников. В этом лабиринте из скал без проводника можно и не найти их гнезда. Только поэтому тебя, гниду, и оставим живым в темнице. Палач, тащи его в камеру!
В этот момент, прерывая допрос на середине разговора, калитка управы наверху с грохотом распахнулась, и на крутую лестницу подвала ступили латники хирда. Двое дружинников с ходу бросили на колени прямо в купеческую кровь сержанта Брана — стража взяла предателя прямо на посту.
На сержанте не было плаща, кольчуга на груди была разорвана, а из глубокого рассечения на лбу хлестала свежая багровая струя. Бран тяжело хрипел, судорожно сжимая кулаки в грязных кожаных перчатках и со страхом глядя на тяжелую сталь ярла. Он признался быстро, трясясь от ужаса и давясь слюной.
— Пощади, ярл... — Бран в панике затараторил, косясь на отрубленную голову наемника на полу. — Я не ради ереси... Олаф платил! По пять золотых за каждую повозку, чтобы я под брезент не заглядывал! Я просто брал монету, клянусь! У меня в сундуке всё лежит! Сто сорок монет!
Торвальд брезгливо оглядел предателя, даже не став слушать его дальше. Он повернулся к палачу.
— В соседнюю камеру его, живо. Вечером казним всех. А то жрец, который наших детей на алтаре резал уже заждался, пускай поскучают вместе.
Молодого третьего охранника, который рисовал карту, выволокли отдельно и заперли в кандалах в угловой камере — ему повезло сегодня. Его оставили его жить до весны.
Ярл перевел взгляд на меня, пряча топор обратно на поясную петлю, и на его суровом лице проступила тяжелая, усталая мина.
— Спасибо, что выловили этих выродков, Мелхер, — Торвальд тяжело опустил руку мне на плечо. — Дети теперь останутся отомщены. А весной мы остальных под корень вырежем.
— Да чего уж там, ярл, — я качнул посохом. — Повезло просто, что они на нас вышли.
Торвальд хмуро оглядел меня с головы до ног, задержав взгляд на пробитых наплечниках и обрывках кольчуги.
— Вижу, отряд ваш потрепали изрядно, — ярл развернулся к лестнице. — Отдыхайте, располагайтесь в корчме. Бани для вас будут натоплены до красна, кости погреете после похода. Снаряжение и одежду служанки мои вам полностью сменят на новые, суконные, да латы подлатают.
— Спасибо, ярл, — я коротко кивнул.
— И тебе спасибо, святой человек, — ярл уважительно склонил голову перед Корнелием. — Теперь на моих землях меньше тварей стало. Нам такие люди на рубеже всегда на вес золота.
— На всё воля Света, Торвальд, — прогудел клирик из-под капюшона. — Очищать землю от скверны — наш долг.
— Вечером я пришлю за вами, — добавил Торвальд, уже ступив на верхние ступени лестницы и оборачиваясь через плечо. — Сначала казнь этих выродков на площади. Пусть люди увидят их кровь. А сразу после нее устроим тризну по детям.
Я коротко кивнул, и мы с Корнелием двинулись вслед за ярлом, оставляя позади сырой, пропахший свежей кровью и горелым углем каземат.
Глава 26
Деревянные ступени, ведущие из подвала наверх, натужно скрипели под нашими сапогами. Тяжелый, удушливый смрад каземата — смесь застоявшейся крови, сырости и каленого железа — неохотно уступали место сухому, смолистому духу жарко натопленных сеней управы.
Я вышел на крыльцо и ветер мгновенно швырнул в лицо горсть мелкой ледяной крошки, заставляя зажмуриться и шумно вдохнуть колючий морозный воздух.
— Инквизиторы, сюда! — махнул рукой один из латников Торвальда. — Ярл приказал сначала вас в баню отвести. Коней ваших парни уже расседлали, в конюшню увели.
Он проводил наш отряд через просторный заснеженный двор к приземистому бревенчатому срубу у самого края частокола. Из-за тяжелых дверей валила густая белая туча пара.
Внутри все дышало плотным зноем. Двое истопников как раз подкинули в зев огромной печи колотые сосновые дрова, и гранитные валуны исходили сухим, трескучим жаром.
Я откинулся спиной на шершавые бревна стены, прикрыл глаза и сконцентрировался на внутренних ощущениях. Компас в груди, затихший после активации алтаря, ожил. Его невидимая игла упрямо, тянула обратно на юг.
«Куда он тянет? В некрополис Оссуарию или еще дальше, к теплым морям? подумал я, нахмурился и не открывая глаз. Где этот следующий алтарь?»
— Ну что, Мелхер... — тишину нарушил уставший голос Вальтера. — Надоело мне скитаться. Знаешь, а здешние северяне мне по сердцу пришлись. Диковатые, злые, но если уж жмут руку — то честно, без южной прилизанной гнили. Хочу отойти от дел и осесть на Севере.
Леон, пристроившийся в углу нижней лавки, осторожно качнул плечом. Его голос прозвучал сухо, с какой-то глухой, застарелой злобой:
— Рад за тебя, капрал. А я этот ваш Север вместе с морем всей душой ненавижу. Больше ни ногой в эти земли. Как только весной лед сойдет и тракты откроются — уеду на юг. И пускай эти скалы синим пламенем горят.
Я приоткрыл один глаз, сквозь пелену плотного пара разглядывая раскрасневшуюся физиономию ветерана:
— Вальтер. На какие деньги ты тут обустраиваться собрался? Купишь кусок обледенелой скалы и будешь оленей пасти?
— Да вот думаю трактир купить, — Вальтер повернул ко мне голову, и его густые усы забавно обвисли от влаги. — Золота из заначки мне на три таких кабака хватит. Да непросто придорожный трактир на обочине, а в самой столице Севера — в Дислоу. И не в самом порту, среди вонючих доковых бродяг и рыбьей чешуи. Хочу устроиться возле рынка, где народ побогаче ходит, мастера, купцы при деньгах, а не пьяная матросня, от которой только поножовщина в зале.
— Слышь, ты матросов не трогай! Чем они тебе не угодили? — зычно гаркнул Арнольд.
Великан с оттяжкой шлепнул себя березовым веником по мокрому бедру, подняв тучу брызг, и хищно осклабился.
— Отличный народ, веселый. Я бы с Мясником по морям побороздил с удовольствием, кости размял. Эх, море... Да под хорошим, черным флагом, чтобы у береговой стражи поджилки затряслись! Короче, капрал, твой рынок — это тоска. А я мореходом стать хочу. Капитаном на лихой шхуне, чтоб золото в трюмах бочками ворочать!
Я невольно усмехнулся, глядя на эту кодлу, которая уже вовсю перекраивала свои жизни.
— Так в чем тогда дело, Вальтер? — я сел на полке, уперев локти в колени. — Придем в Дислоу. Король нам по уши обязан. Я лично перед королевскими магами встану и выбью для тебя лучшее место под кабак прямо на рыночной площади в столице. Если нанять хорошую, толковую бригаду строителей, до весенней навигации тебе не то что трактир — дворец из лиственницы отгрохают.
Вальтер перестал улыбаться. Он медленно утер пот со лба широкой, мозолистой ладонью и посмотрел на меня серьезно, исподлобья:
— Место — это хорошо, Мелхер. И золото есть. А как же отряд? Как вы все дальше?
— Вальтер, ты мне ничего не должен, — спокойно и раздельно ответил я, срезая его тяжелый взгляд. — И вы все — тоже. Вы подрядились помочь мне дойти до Севера и завершить дела с инквизицией. Вы свое обещание выполнили честно, до последнего слова и больше ничем мне не обязаны. Если хотите со мной дальше, на юг — я только за, противиться не стану. Но если решите остаться в Дислоу, открыть трактир или уйти домой — вы свободны.
В углу негромко подал голос Корнелий. Клирик бережно протирал краем холстины свои четки:
— Мне тоже к аббату нужно вернуться с полным отчетом.
— Вот и решили, — подвел я итог, устраиваясь поудобнее на бревнах и закрывая глаза. — До весны времени еще много. Придем в столицу, там решим, у кого какая дорога. Насильно я никого за собой тащить не собираюсь.
Договорить мне не дал резкий, настойчивый стук в тяжелую деревянную дверь бани.
В ту же секунду я почувствовал, как волосы у меня на груди вспыхнули. Кожу обожгло от внезапной, колючей волны сухого жара.
«Магия?!»
Я подорвался в одно мгновение, готовый рвать чужие глотки. Вальтер в один кувырок скользнул к лавке, где лежало наше оружие, перехватывая рукоять меча. Я уже готов был включить силу волка, чтобы встретить удар.
Но из-за двери раздался знакомый, ехидный голос Ильзы:
— Вы там не запарились еще? Ну-ка выметайтесь все оттуда живо! Мне тоже вымыться нужно, а то сейчас дверь вышибу и поджарю вас там прямо на полках.
Напряжение в бане спало так же резко, как и появилось. Вальтер со свистом выпускал воздух сквозь зубы и со смехом повалился обратно на лавку, роняя нож. Арнольд матерно выругался, качая огромной головой.
— Идем, магистр, идем! Не вопи на всю заставу! — крикнул я в ответ. — Сейчас обмоемся и освободим тебе парилку.
Мы споро закончили банные процедуры, натянули чистую одежду и вышли наружу, уступая место злой и замерзшей магессе. На крыльце Вальтер с удовольствием поправил широкий кожаный пояс и глубоко вздохнул, глядя на то, как над приземистыми крышами Керкуолла лениво растекаются плотные, фиолетовые сумерки. Полярный мороз укрепился, наст звонко похрустывал под подошвами, но после хорошего прогрева ледяной ветер больше не казался врагом.
На площади перед церковью вовсю гудел народ. Люди прибывали целыми семьями — хмурые, укутанные в овчинные тулупы северяне стягивались к управе со всех концов заставы. Видимо, казни в Керкуолле случались нечасто, и пропускать такое зрелище никто не собирался.
Воины хирда уже выставили оцепление, лениво переругиваясь со столпившейся челядью. Чуть в стороне, возле заезжего двора, вовсю дымили огромные котлы с едой, разбрасывая вокруг красные искры от березовых поленьев. В ноздри ударил густой, дразнящий аромат корицы, гвоздики, соленого жира и жареного мяса. Мой желудок, пустующий со вчерашнего дня, моментально отозвался глухим урчанием.
Я завернул за угол управы и пошел прямо через расступающуюся толпу к лотку, над которым клубился плотный белый пар. За прилавком стояла круглолицая, молодая девка в песцовой шапке и расшитом полушубке. На разносе перед ней были выложены тугие кольца дымящейся домашней колбасы, куски соленого сала и сушеные оленьи языки.
— Налей горячего вина, хозяйка, — я выгреб из кармана пару мелких серебряных монет. — И кольцо колбасы дай.
Девка торопливо зачерпнула длинным половником обжигающий, темный напиток, плеснув его в толстостенную глиняную кружку, и ловко подхватила с доски широкое кольцо сочной, пахнущей чесноком оленьей колбасы.
— Не надо денег, господин инквизитор, — негромко, торопливо зашептала она, пряча руки под меховую муфту. — За детей наших... Берите так, кушайте на здоровье.
Спорить я не стал. Вернул монеты в карман, забрал кружку и, устроившись у деревянного бруствера неподалеку, принялся за еду. Колбаса оказалась потрясающе вкусной — горячей, жирной, сдобренной диким луком и перцем. Обжигающее вино мгновенно разлилось по пищеводу приятным, сытым теплом.
Жуя на ходу, я лениво наблюдал за тем, что происходит в самом центре площади. Местные мужики работали без лишней спешки, но слаженно — человек десять плотников ставили деревянный эшафот, с глухим стуком вгоняя скобы в тяжелые сосновые брусья. Вокруг них суетились латники Торвальда, укладывая цепи и факельные подставки.
Я неторопливо осматривал толпу, скользя взглядом по суровым лицам северян, как вдруг снизу кто-то робко дернул меня за край меховой куртки.
Я опустил глаза. Возле моего сапога стоял тот самый парнишка, которого мы всего несколько дней назад вытащили из железной клетки. На нем были новые, явно с чужого плеча суконные штаны и теплая вязаная шапка, из-под которой топорщились вихры соломенных волос. Мальчишка снизу вверх смотрел на меня испуганными, но горящими глазами, судорожно прижимая что-то к груди обеими руками.
— Господин инквизитор, посмотрите, что я сделал... — негромко, срывая голос от волнения, пропищал он.
Парнишка осторожно протянул вперед ладошки, и на мою ладонь лег маленький деревянный коник.
Я замер, так и не донеся кусок колбасы до рта. Фигурка была вырезана из сосны — грубовато, со следами ножа на крупе, но линии были точными, узнаваемыми. Этот деревянный жеребец был почти точь-в-точь таким же, как и тот, которого я нашел в свой самый первый день в Легионе.
В одно мгновение перед глазами вспыхнули багровые отсветы Бездны, удушливый запах серы и мертвые, оскаленные морды демонов. Воспоминания нахлынули тяжелой, давящей волной, заставив сердце болезненно сжаться.
Я резко затряс головой, прочищая горло и упрямо отгоняя эти картины обратно во тьму. Прошлое осталось там, в Бездне, а здесь был холодный, живой Север.
— Это вам, господин, — парнишка робко шмыгнул носом, истолковав мое молчание по-своему. — Возьмите. Я себе еще один сделаю.
Я аккуратно сжал деревянную игрушку в пальцах, чувствуя, как от свежей сосны пахнет смолой и теплом детских рук.
— Как у тебя вышла такая красота? — спросил я, и мой голос после горячего вина прозвучал неожиданно мягко. — У тебя талант, парень. Не каждый взрослый так сможет.
Парень мгновенно расплылся в гордой, широкой улыбке, и его глаза заблестели в полумраке площади.
— У меня отец плотник, — шёпотом, но уверенно ответил он, шмыгнув носом. — Он меня с пяти зим учит. Я много чего умею уже. И ложки резать могу, и топорище обтесать, если надо.
— Ух ты, какой молодец, — я спрятал коня за отворот куртки, а недоеденную колбасу сунул в карман. — Держи подарок.
Я полез в кошель и выудил костяную пластинку с вырезаной руной. Протянул её мальцу.
— Держи.
Он бережно положил ее на ладонь.
— Дядя инквизитор, а что это?
— Амулет от холода. Мастер Виг из столицы сделал. Дарю, малыш. Тебе зимой пригодится. Носи под рубахой и не замерзнешь.
Малой торопливо кивнул и мгновенно спрятал его.
Договорить мы не успели. Из подвала управы раздался глухой, зловещий скрежет, а следом над Керкуоллом взревел тяжелый, утробный звук боевого рога. Толпа на площади мгновенно смолкла, оборвав разговоры. Плотники, бросив инструменты, торопливо пошли прочь с готового помоста.
Тяжелые двери распахнулись, и конвой выволок приговоренных.
Капитан стражи тяжело поднялся по деревянным ступеням и вышел на самый край эшафота и поднял руку.
— Граждане Керкуолла! — рявкнул он так, что его голос разнесся до самых стен частокола. — Вы все знаете, зачем мы здесь! Наш ярл с нашими воинами и южными инквизиторами под корень вырезали гнездо мерзких язычников в Черных Скалах! И захватили их жреца! Вот этот выродок! Они воровали и резали наших детей в своих страшных ритуалах! Нам удалось вернуть часть ребятишек живыми, но пятерых гвардейцы нашли на алтарях уже мертвыми! Пятеро наших детей были принесены в жертву!
Толпа взорвалась в ту же секунду. Огромная человеческая масса завыла диким, звериным голосом. Хмурые северяне, которые еще минуту назад мирно пили горячий сбитень, превратились в бешеную стаю.
— Смерть тварям! Режь мразей! — заорал рослый кузнец в первом ряду, потрясая над головой тяжелым кузнечным молотом.
— Кожу заживо спустить! — истошно взвизгнула баба в рваном платке, пробиваясь сквозь оцепление и плюя в сторону помоста.
Здоровые мужики, чьи лица почернели от горя и злобы, яростно скалились, сжимая топоры и дубины. Кто-то швырнул в сторону жреца обледенелой грязью, попав ему прямо в висок.
Сотни людей топали сапогами по обледенелым камням, превращая площадь в один сплошной, грохочущий котел. Латники хирда с трудом удерживали напор, выставляя древки копий перед обезумевшими от ярости людьми. Весь Керкуолл, от мала до велика, скандировал одно-единственное слово, выбивая такт топотом своих сапог:
— Смерть! Смерть! Смерть!
Капитан стражи шагнул назад, ухватив за шкирку торговца, и силой вытолкнул его к самому краю помоста, под багровые отсветы факелов.
— Это купец Олаф! Вы все его знаете! — Его зычный голос полетел над площадью, перекрывая гул. — Это он поставлял им детей! А это его люди!
Капитан резко вытянул руку в сторону двоих наемников. Один из них, судорожно зажимал ладонью пустую окровавленную дыру на месте отрубленного уха. Из-под его пальцев на грязную холстину куртки все еще сочилась кровь.
— Они обманом выкрали наших детей!
Площадь содрогнулась от нового взрыва. Толпа подалась вперед, сминая деревянные рогатки оцепления, и над головами северян поднялся сплошной, оглушительный рев:
— Твари! Смерть падали! Резать их!
Капитан дождался, пока первая волна криков утихнет, и рванул за шиворот уже сержанта, пинком загоняя его в центр помоста, прямо к тяжелым дубовым плахам.
— А сержант Бран закрывал глаза на их телеги! Пропускал мразей через главные ворота заставы! Если бы не его жадность, дети были бы живы! Он продал их за золото!
Сержант со стуком рухнул на колени, его сапоги скользнули по обледенелым доскам. На его лице, перемазанном запекшейся юшкой, прорезался дикий, животный ужас. Он слепо затряс головой, протягивая вперед связанные запястья к беснующейся толпе.
— Я не знал! — истошно, на пределе легких закричал Бран, захлебываясь криком. — Я думал, это просто контрабанда! Обычный южный товар! Клянусь, я не знал про детей!
Палач, стоявший рядом у плахи, не стал слушать. Он молча шагнул вперед и с короткого замаха опустил тяжелый обух топора прямо на затылок сержанта. Раздался сухой, треск. Бран мгновенно замолк, ткнувшись лицом в настил, и только судорожно заскреб пальцами по дереву.
— Смерть! Смерть! Смерть! — снова заскандировали сотни глоток, и этот грохот, казалось, раскачал тяжелые бревна церкви.
В эту секунду над площадью вновь раздался протяжный, чистый звук боевого рога.
Тяжелая дубовая дверь управы распахнулась, и на крыльцо вышел ярл Торвальд.
Толпа затихла мгновенно. Весь этот беснующийся, орущий котел Керкуолла в одну секунду вымер, оставив только свист ветра и хриплое дыхание приговоренных на помосте.
Торвальд оперся ладонью на рукоять своего каролинга и обвел тяжелым взглядом притихшие ряды людей. Его голос, хриплый и глубокий, раскатился над площадью в полной тишине:
— Люди Керкуолла. Мы здесь не судим. Мы казним. Никто из этих выродков не достоин жалости.
Ярл сделал короткую паузу, давая своим словам осесть в головах мужиков, а затем жестко отрубил:
— Но, тем не менее, один из них останется жив.
Площадь тут же недовольно зашумела. Глухой, злой ропот покатился по рядам, кто-то в дальних рядах выкрикнул проклятие, а кузнец снова дернул вверх свой молот, призывая к расправе. Со всех сторон полетело злое, требовательное: «Смерть! Всем смерть! Никакой пощады!»
Торвальд даже не повернул головы на крики. Он просто поднял руку, и хирд у помоста слаженно грохнул древками алебард о камни, заставляя толпу снова заткнуться.
— Жрец рассказал, где прячутся еще две их общины, — жестко продолжил ярл. — Весной наш хирд выйдет в поход и уничтожит эти гнезда под корень. Но нам нужен проводник. В лабиринте Черных Скал без проводника мы просто не найдем их логова. Я оставляю в живых до весны этого выродка.
Торвальд сделал шаг вперед и со всей дури зарядил сапогом в бок молодому наемнику, который все это время выл на коленях у плахи. Парень отлетел в сторону, катаясь по доскам и хватая ртом холодный воздух.
Двое гвардейцев тут же подскочили, бесцеремонно вздернули сопляка за шиворот и поставили его на ноги, лицом к толпе.
В багровом свете факелов я увидел его лицо. Дикая, безумная смесь из животного ужаса перед ревущей толпой, слез, соплей и внезапного, оглушительного облегчения от того, что топор палача прямо сейчас не снесет ему башку. Парень трясся так, что у него стучали зубы, а изо рта вырывался задушенный, судорожный всхлип. Он смотрел на разъяренных северян и понимал, что купил себе лишние пять месяцев жизни в сыром каземате.
Торвальд брезгливо отвернулся от него и коротко кивнул палачу:
— Остальным — смерть. Руби.
Не успел ярл спуститься с помоста, как голова жреца с влажным стуком отлетела в сторону и покатилась по доскам, оставляя густой темный след. Толпа взревела, заглушая хруст костей. Конвой уже волок Олафа, укладывая его тощую шею на залитую кровью плаху.
Торвальд медленно подошел к деревянному брустверу, у которого я стоял, и остановился рядом. Тяжелое кольчужное плечо ярла задело мою куртку. Он молча смотрел на эшафот, и его шрамы на лице казались совсем белыми в багровых отсветах факелов.
— Ну, как тебе казнь, друг? — негромко, не поворачивая головы, спросил Торвальд.
— Всё по делу, Торвальд, — я сделал глоток из своей кружки и кивнул на ревущие ряды. — Посмотри на своих людей. Они довольны. Земля получила плату.
В этот момент сквозь оцепление аккуратно протиснулась та самая пухлая девка, что продавала колбасу у заезжего двора. Она робко протянула ярлу дымящуюся глиняную кружку с обжигающим напитком. Торвальд молча взял вино, кивнул ей и сделал короткий, тяжелый глоток.
На помосте стражники уже хладнокровно подтаскивали Брана. Двое гвардейцев волокли бесчувственного сержанта к освободившейся плахе, пачкая его разорванную кольчугу в свежей купеческой крови.
Торвальд проводил его взглядом, и я увидел, как на его челюсти снова заходили желваки.
— Никогда бы не подумал, что он... — тихо, со злостью процедил ярл, и пальцы его правой руки до белизны сжали глиняную кружку. — Гнида продажная. Пятнадцать лет мне служил. Пятнадцать лет на этом частоколе рубеж держал. Я доверял ему как самому себе, Мелхер. Из одного котла мясо жрали.
Я промолчал, глядя, как палач неторопливо примеряется к шее сержанта. На Севере за предательство всегда платили одинаково.
Визг разорвал рев толпы так резко, что палач на секунду замер, удерживая топор на весу.
Справа от помоста, прямо сквозь заслон расступившихся латников, на обледенелые доски эшафота выскочила баба. Лицо белое как холст, платок сбит на затылок, а на руках она мертвой хваткой сжимала совсем маленького, завернутого в тряпки ребенка. Двое мальчишек постарше, цепляясь за её рваную юбку, испуганно хныкали, скользя сапогами по кровавой каше.
Баба с ходу плюхнулась на колени, закрывая сержанта своим телом, и слепо закричала, глядя в нашу сторону:
— Ярл! Торвальд! Не лишай кормильца! Смилуйся ради детей! Он не знал! Клянусь, он не знал про детей!
Площадь затихла мгновенно. Весь этот беснующийся котел в одну секунду вымер, оставив только свист ветра. Люди Керкуолла молча замерли, уставившись на Торвальда. Стражники у плахи не шевелились, но их ладони крепче сжали рукояти мечей.
Я скосил глаза на ярла. Лицо Торвальда потемнело от злобы, а шрамы на щеках налились багровым. Он медленно опустил кружку с вином на деревянный бруствер и сделал шаг вперед, нависая над помостом.
— Кормильца?! — его тяжелый, злой бас раскатился над площадью, как удар молота. — Ты называешь эту гниду кормильцем?! На какие шиши он тебя кормил? На те монеты, что этот пес брал за каждого украденного ребенка?! На это золото ты своих щенков кашей кормила?!
Баба судорожно всхлипнула, прижимая младенца к груди еще сильнее и пятясь на коленях назад, к краю эшафота. Мальчишки за её спиной завыли от ужаса.