Из серой мглы на дальнем берегу из тумана на лед шагнул целый десяток взрослых горных великанов. Каждый из них был метров под шесть ростом, с огромными ручищами и мохнатыми плечами. В лапах они сжимали массивные дубины.
Началась короткая и страшная бойня. Первый самец опустил свою дубину на плоскую голову драконьего вожака. Хрустнуло так, будто раскололся каменный увал. Чёрную тушу весом в пару тонн просто размазало по берегу, впечатав в обледенелую прибрежную гальку.
Остальные великаны методично и без суеты принялись разносить остатки стаи. Они с глухими шлепками сбивали прыгающих дрейков прямо в полете, круша им ребра и ломая чешуйчатые хребты. Один из гигантов просто наступил огромной лапой на ползущую бестию, и из-под его лапы во все стороны брызнула темная кровь.
Вся битва заняла от силы пару минут. Последние уцелевшие бросились врассыпную по тундре. На том берегу озера среди развороченных сугробов осталась только гора изломанных серых тел.
Ярг на нашей телеге затих, медленно опустил руки и замер, во все глаза глядя на подошедших к воде родичей. Одна из великанш шагнула на кромку берега и негромко, но протяжно ухнула, призывая детёныша к себе.
Ярг медленно повернулся ко мне, разинув рот. Великан ткнул пальцем в сторону седого гиганта на том берегу и радостно, по-детски ухнул:
— Мои! Дом!
Он с маху спрыгнул с телеги на берег и рванул вперед, пытаясь перепрыгнуть на ближайший обломок льда. Трёхметровая туша с разгона приземлилась на качающуюся глыбу. Лёд под его весом круто довернулся, обдав камни острова веером брызг, и Ярг соскользнул в чёрную воду.
Великан испуганно взвыл, ошалело молотя руками по крошеву. Шерсть мгновенно напиталась водой, утягивая тяжелое тело на дно.
На том берегу седая великанша глухо, страшно взревела, бросив свою дубину прямо в сугроб. Она с размаху прыгнула в воду, вздымая волны грязи пополам со льдом. Озеро скрыло её по самую грудь, но шестиметровая махина даже не замедлила ход. Напролом, грудью ломая уцелевшие пласты льда и раздвигая их как щепки, она в несколько мощных шагов дошла до тонущего Ярга, сгребла его за загривок и одним рывком вытащила на поверхность.
Детеныш испуганно кашлял, отплевывался и цеплялся за мохнатую шею, пока она выносила его обратно на берег, бережно прижимая к себе.
Остальные великаны выстроились плотной стеной у кромки воды, глухо переговариваясь и не сводя тяжелых взглядов с нашей баррикады. Арнольд у телег поудобнее перехватил топор, а Вальтер тихо, одними губами выругался, глядя на эту шеренгу.
Ярг что-то быстро лопотал на своём гортанном наречии, ожесточённо размахивая руками и то и дело показывая пальцем в нашу сторону. Великанша слушала его, не перебивая, пока он отряхивался от ледяной крошки.
Вдруг Ярг подбежал к самой кромке воды и изо всех сил замахал нам своей огромной лапой.
Великанша медленно вышла вперёд. Она остановилась, вгляделась сквозь сумерки и медленно подняла руку. Затем молча развернулась, и весь десяток гигантов пошёл вслед за ней.
Мы молча смотрели им в след. Полярный ветер мгновенно затянул туманом их огромные силуэты. Вокруг воцарилась глухая тишина, только кони сзади всё ещё шумно втягивали ноздрями воздух.
Я обалдевший тряхнул головой, приходя в себя, и спрыгнул с телеги на каменистую гальку.
— Оружие бросить, — приказал я троим охранникам, которые застыли с мечами на фланге.
Клинки с сухим стуком повалились на камни.
— Леон, вяжи их снова, — повернулся я к следопыту.
Леон молча достал из повозки остатки шнура и привычными движениями стянул им запястья за спинами, усаживая рядом с Олафом.
Тем временем тундру окончательно накрывали сумерки.
— Ночуем здесь, — скомандовал я оценивая обстановку. — Лёд кругом расколот в кашу, соваться впотьмах в обход — делов слишком много. До утра не выберемся. Оборону не снимать.
— Мелхер, остров голый, — Вальтер оглядел пустые гранитные плиты и каменистую отмель под ногами. — Тут только песок и камыш. Холодно до костей пробирает. Нормального костра из этого не соорудить, прогорит через час. Мы тут к рассвету околеем.
Я подошёл к последней телеге, откинул брезент и заглянул внутрь, где среди слитков стояли запечатанные глиняные кувшины.
— Не околеем, — отрезал я.
Я вытащил три тяжёлых бруса чёрного дуба и бросил их прямо в центр нашего будущего лагеря. Мужики недоверчиво уставились на чёрную древесину.
— Эту дрянь обычным пламенем не взять, Мелхер, — Ильза подошла ближе, кутаясь в плащ. — Оно же инфернальное. Костёр просто погаснет.
— Смотри, — я вылил кувшин с жидкой серой на бревна.
Поленья неохотно загорелись, черная кора затрещала, и по волокнам поползло густое, синее пламя. А вокруг пошло плотное, тяжёлое тепло. Адское дерево было сложно зажечь, но если зажжёшь — три полена будут гореть медленно и долго до самого утра.
— Ну и дела, — выдохнул Арнольд, опускаясь на колени перед огнём и протягивая огромные ладони к фиолетовым языкам. — Жарит как из кузни.
— Садитесь ближе, — я уселся прямо на обледенелый валун, не выпуская кости Олафа из рук.
Мужики один за другим потянулись к теплу. Вальтер присел напротив, Леон устроился чуть поодаль, методично протирая тетиву самострела сухой ветошью. Ильза села рядом со мной, почти вплотную прижавшись плечом к моей куртке.
— Корнелий, что там по еде? — спросил я, глядя на огонь. — Сооруди чего-нибудь пожрать пока мы палатки вокруг огня расставим.
Клирик уже доставал из сумок ржаные сухари и куски твёрдого северного сыра. Он разложил припасы прямо на гранитном обломке, разрезая сыр широким охотничьим ножом.
— Держи, командир, перекуси пока кашу сварю, — Корнелий протянул мне плотный ломоть. — Суховато, но зубы не сломаешь.
Я молча взял еду, вгрызаясь в солоноватый сыр.
Сзади, у самой кромки воды, послышался натужный хруст. Это лошади остервенело жевали жёсткие стебли, шумно отдуваясь в темноту.
Полярный ветер гулял над озером, но фиолетовое пламя адского дуба даже не колебалось, удерживая плотный контур сухого тепла.
Глава 25
Я проглотил кусок жесткого сыра и бросил взгляд на Ильзу. Магесса сидела рядом, протянув тонкие пальцы к пламени. Полынный запах от её волос смешивался со сладковатым, тяжелым духом горящей древесины.
— О чем думаешь? — тихо спросил я, подвинув к ней поближе гранитный обломок с остатками еды.
Ильза перевела взгляд с на меня. Её серые глаза в фиолетовых отсветах казались совсем темными.
— О том, что твоя способность находить неприятности выходит на какой-то принципиально новый, академический уровень, Мелхер, — она устало вздохнула, но пальцы от огня не убрала. — Сначала Лич, потом теневой дракон, теперь караван с инфернальным железом, а на десерт — стая дрейков. Любой другой на твоем месте уже трижды украшал бы местный пейзаж в виде ледяной статуи.
Она замолчала, и на её бледном лице снова проступила та самая жесткая, расчетливая мина магистра Академии, которую я так хорошо знал.
— Но если серьезно... Меня беспокоит этот Олаф и его груз. Чёрный дуб и инфернальная сталь в таких количествах не нужны простому контрабандисту. Кто-то на юге целенаправленно снабжает северных еретиков материалами для создания адской валюты и подготовки чего-то куда более масштабного, чем зацикленный кошмар в Летнем замке.
Ильза резко повернула голову в сторону привязанных пленных, и её взгляд на мгновение стал по-настоящему ледяным.
— Нам нужно вытрясти из этого старого торгаша всё до последнего имени, Мел. До того, как мы доберемся до частокола Торвальда.
Вальтер перестал возиться с арбалетом, аккуратно опустил его на колени и хмуро посмотрел на Ильзу. В синем свете костра его лицо казалось серым и сильно постаревшим от усталости.
— Брось, декан, — капрал натянул обмерзший воротник плаща по самые уши. — Нам-то какое дело до заговоров? Свою работу на Севере мы сделали, алтарь нашли, под лапой дракона выжили. Ну попался этот обоз по дороге, ну помогли ярлу Торвальду детей отбить — так вышло, мимо пройти не могли. Наше дело простое: завтра добираемся до Керкуолла, сдаем пленных вместе со всеми этими телегами и инфернальным железом. Пусть у ярла о его пограничной безопасности голова болит, а не у нас. Нам нужно успеть проскочить горные проходы до первых серьезных снегопадов, добраться до Дислоу, забрать остаток золота, тряхнуть сокровищницу — и спокойно обосноваться там в тепле до самой весны. Рассиживаться в этой ледяной пустыне никто из нас больше не подписывался.
Арнольд, сидевший напротив, лениво ковырнул фиолетовые угли носком тяжелого сапога. Жар от адского дуба шел плотный, кузнечный, постепенно выгоняя мороз из затекших суставов.
— И то верно, — глухо проворчал великан, отрезая широким ножом еще один ломоть подсохшего сыра. — Теплые комнаты Дислоу всяко лучше этих сугробов. Пусть Торвальд сам этого борова Олафа вешает или в казематах гноит, мне плевать. Главное, чтоб купец до заставы дотопал на своих двоих и не сдох по дороге. Старик, слышишь? Сиди тихо и не дергайся.
Олаф у задней оси повозки только сильнее вжал голову в плечи, утыкаясь носом в обрывки своего грязного плаща, а его связанные наемники покорно замерли, боясь лишний раз привлечь внимание Арнольда.
Ильза перевела взгляд с капрала на меня, помолчала немного, а затем поближе придвинулась к моему плечу.
— Горячая ванна в Дислоу, Мелхер, — тихо, но отчетливо проворчала магесса, упрямо кутаясь в потемневший от сырости плащ. — И нормальная постель. Оплатишь мне лучшие апартаменты из королевского задатка.
— Уговорила, — я невольно усмехнулся. — Выбьем из столичных чиновников всё, что нам причитается.
Ночь на голом каменистом острове прошла на удивление спокойно. Фиолетовые языки пламени адского дуба исправно держали ровный, плотный контур тепла до самого рассвета, лениво пожирая маслянистую черную древесину и не подпуская близко ледяной озерный туман.
Едва серое полярное солнце зацепило края обледенелых валунов на дальнем берегу, отряд уже был на ногах. Леон и Корнелий споро запрягли уставших лошадей, пленных подняли хмурыми пинками, и четыре тяжелые повозки со скрипом и скрежетом сдвинулись с обледенелой гальки обратно на заснеженную колею тракта.
Два дня пути по промерзшей тундре выжали из нас последние силы, но к исходу вторых суток впереди наконец показались массивные бревенчатые стены с угловыми башнями — застава Керкуолл.
Караул на надвратной башне заметил приближающийся караван еще за милю. Тяжелые дубовые ворота со скрипом начали расходиться наружу, и навстречу обозу, тяжело звеня чешуйчатой кольчугой, вышел сам ярл Торвальд в сопровождении десятка хмурых латников.
Он остановился посреди проёма ворот, скрестив огромные руки на груди, и его суровое, обветренное лицо дрогнуло, когда он разглядел меня на козлах передовой телеги, а позади — плетущегося на веревке купца Олафа.
— Ну и ну, инквизиторы, — пробасил ярл, переводя взгляд с побитого Олафа на глубокие колеи, которые оставляли груженые возы в придорожной каше. —Рассказывай, Мелхер, где ты эту гниду выцепил?
Я спрыгнул с козел на подмерзшую грязь и подошел к Торвальду.
— На тракте встретили, ярл. Вез на юг адскую сталь, черный дуб и золото, которое ему жрецы Гарма за детей отвалили. Забирай его вместе с охраной и повозками, они твои.
Торвальд медленно подошел к Олафу, грубо подцепил пальцем веревочную петлю на его шее и заставил купца поднять голову. Олаф затрясся, зубы его выбивали бешеную дробь, и он рухнул на колени прямо перед тяжелым сапогом ярла.
— Олаф, Олаф... — глухо выдохнул старик, и в его голосе прорезался такой холод, от которого латники хирда инстинктивно подобрались. — Думал, лед всё спишет, свиноухий?
За воротами на площади перед церковью в этот момент уже собирались люди Керкуолла.
Из толпы с криком вышла к нам женщина. Она бросилась прямо под копыта моего вороного, не замечая грязи и летящей снежной крупицы. Женщина рухнула на колени передо мной, хватая руками обмерзшие полы моего плаща и прижимая их к лицу.
— Храни вас Господь, инквизиторы! Храни вас Свет! — рыдала она, заливая слезами мои грязные сапоги. — Доченьку мою вернули... Элис мою живой привезли! Век за вас молиться буду, всю жизнь!
Позади нее стояли другие родители. Суровые, не привыкшие к нежности северяне молча кланялись нашему потрепанному отряду. У мужиков открыто дрожали губы. Я осторожно поднял плачущую женщину с колен.
Мужики ринулись вперед, прорывая цепочку латников. Какая-то женщина с перекошенным от горя лицом с размаху плюнула купцу в глаза, а отец одного из спасенных мальчишек умудрился пробить кулаком сквозь солдатские плечи, размозжив Олафу нос в кровавую кашу.
— Тварь! Детоубийца! Чтоб ты сдох! — неслось со всех сторон. В пленников полетели комья обледенелой грязи и камни. Олаф закрывал голову связанными руками, визжал как недорезанный поросенок и полз на четвереньках по жидкой каше, пока латники сдерживали разъяренных горожан, силой заталкивая арестованных внутрь бревенчатого здания.
Ярл дождался, пока конвой скроется в дверях, а затем повернулся ко мне и тяжело опустил свою огромную ладонь на мое плечо. Металл его перчатки холодно звякнул о мою кольчугу.
— Поживите у нас на заставе хоть пару дней, инквизиторы, — продолжил Торвальд, убирая ладонь с моего плеча. — Места хватит, коней ваших подлечим. А вечером пир закатим в вашу честь, бочки с медовухой вскроем. Побудьте у нас, отдохнете как следует с дороги.
— От хорошего ужина и ночлега под крышей не откажемся, ярл, — ответил я, качнув головой. — Пару дней у нас есть, с удовольствием выпьем с тобой и твоими парнями.
Торвальд довольно крякнул и хищно оскалился, кивнув в сторону дверей управы.
— Вот и ладно. Пошли тогда, посмотришь, что этот свиноухий сейчас запоет. Мой палач парень шустрый, уже железо в жаровне греет. Купеческая спесь со старика быстро слезет, когда до дела дойдет.
Я сделал шаг вслед за ярлом, как вдруг из-за моей спины выступил Корнелий. Его глаза под капюшоном фанатично блеснули.
— Я пойду с вами, командир, — твердо произнес Корнелий. — Церковь обязана присутствовать при этом. Ересь многолика. Олаф вез не просто контрабанду. Он торговал с теми, кто осквернил святую землю и приносил детей в жертву. Мой долг — зафиксировать его признания для Священной Канцелярии.
Торвальд коротко зыркнул на клирика, оценивающе оглядел его внушительную фигуру и хмуро кивнул.
— Ладно, святой отец. Мешать не буду. Идемте, незачем время терять.
Мы поднялись по тяжелым бревенчатым ступеням, миновали сени и начали спускаться по крутой лестнице в глубокие подвалы. Внизу пахло сыростью, старой ржавчиной и застоявшейся кровью.
Когда мы вошли в каземат, Олаф уже сидел на тяжелом дубовом стуле, намертво притянутый железными обручами к подлокотникам и ножкам. Один из палачей ярла неторопливо раздувал кожаными мехами угли в широкой жаровне, на которой уже лежало несколько длинных щипцов. Металл начинал тускло багроветь.
По лицу купца, размазывая угольную копоть и запекшуюся кровь из разбитого носа, текли слезы.
— Не надо... Господин ярл, господин инквизитор, умоляю! — заскулил Олаф, брызгая слюной. — Я всё скажу! Всё до последнего слова! Не жгите меня, ради Света!
— Ты детей на заставе крал и жрецам отдавал, а теперь скулишь? — прорычал ярл, хватая купца за сальные волосы и силой задирая его голову к потолку. Жесткие пальцы Торвальда впились в кожу Олафа, не давая отвернуться. — Ты купец, втиравшийся ко мне в доверие весь год. Откуда у тебя взялось инфернальное железо и дуб в повозках?
Он затрясся, хрипя и захлебываясь собственными слезами.
— Я скажу... Всё скажу! — завыл купец, дергаясь в железных обручах стула. — Я задолжал! Надеялся подняться на перепродаже тонкого полотна и бархата с юга! Но у меня не было таких денег. Год назад на постоялом дворе за перевалом я встретил одного человека... Амир, богатый столичный купец с большими связями. Он согласился одолжить мне три тысячи золотых крон под честное слово, но дело не пошло! Лавка прогорела за два месяца, я остался ни с чем, ростовщики грозились пустить меня по миру!
Толстяк судорожно дернулся, ловя ртом воздух, и его жирный подбородок заходил ходуном от ужаса при виде палача, который демонстративно перехватил тяжелые клещи.
— Амир пришел ко мне, когда я уже собирался петлю на шею накидывать! — истошно закричал Олаф, брызгая багровой слюной. — Он сказал, что долг сгорит, если я ровно год похожу с его караваном по северному маршруту. Возить грузы и помалкивать и не заглядывая под брезент! Этот караван... этот проклятый караван с черным дубом и сталью должен был стать моим последним! Амир обещал вернуть мне расписки в Дислоу, как только повозки встанут на Старых Верфях. Я просто отрабатывал долг!
Ярл разжал пальцы. Голова Олафа безвольно мотнулась вперед. Торвальд хмуро кивнул палачу, стоявшему у жаровни. Тот подошел молча, без лишней суеты перехватил тяжелый деревянный молоток и с короткого замаха опустил его прямо на колено Олафа.
Раздался сухой, отчетливый хруст дробящейся чашечки. Купец задохнулся собственным визгом, его тело неестественно выгнулось дугой против железных обручей, а стул со скрежетом проехался по каменным плитам подвала. С подбородка толстяка на пол закапала густая темная кровь, смешанная со слюной и грязью.
— Амир, значит, — Торвальд снова ухватил его за волосы, заставляя хрипеть от боли. Лицо ярла потемнело от злости. — Ладно, с этим столичным торгашом я разберусь. Ты возил тонны адского железа через Керкуолл. Ни один караван не проедет ворота без досмотра хирда. Кто на самой заставе помогал тебе? Кто приказывал латникам закрывать глаза на твои телеги и открывал калитки частокола? Имя, червь!
— Бран... сержант Бран! — выплюнул вместе с кровью купец, его глаза закатились, обнажая желтоватые белки. — Бран из караульной смены! Я платил ему по пять золотых за каждую повозку, чтобы он просто не досматривал, что я везу! Бран латникам кивал, махал рукой на воротах, и они пропускали караван! Я просто давал ему монеты, клянусь!
Торвальд резко обернулся к одному из своих латников у двери. Лицо ярла от ярости стало чернее тучи, а на шее вздулись жилы так, что латы на его плечах глухо звякнули.
— Брана — в кандалы. Прямо сейчас. Притащить сюда. Живо.
Солдат молча кивнул и мгновенно исчез в темноте лестничного пролета, гремя обухом топора по бревенчатым стенам. Я перевел взгляд назад на хрипящего торговца.
Торвальд сделал шаг вперед, нависая над ним.
— Рассказывай про детей, гнида. Сколько их всего в караванах было? И откуда ты их вез?
Олаф задергался, ловя ртом воздух.
— Я забирал их в порту Дислоу! Четыре телеги, в каждой из них стояли клетки, намертво закрытые брезентом! По десять детей в каждой клетке, всего сорок душ за раз! — истошно завыл купец, косясь на замершего у жаровни палача. — Оттуда, из порта, я вез их на север к чернокнижникам! У Амира с губернатором Крабса дела торговые, детей он от него сюда поставлял!
Торвальд рванул его за волосы назад с такой силой, что кожа на лбу купца натянулась до синевы.
— Как везли, тварь? Сорок душ через посты? Они что, молчали?
— Они спали... Спали не просыпаясь сутками! — захлебываясь слезами и багровой пеной, закричал Олаф. — Амир сам давал особое зелье, его подмешивали в питье, кормили их, и они опять засыпали! Так и везли всю дорогу под брезентом!
Палач у жаровни шумно выдохнул и демонстративно перехватил тяжелые клещи, уставившись на купца налитыми кровью глазами. Олаф сжался, его жирный подбородок заходил ходуном.
— А в этой последней партии... детей було мало — всего два десятка! Клетки полупустые! — быстро, боясь нового удара, затараторил торгаш. — Ну и когда мы проезжали через Керкуолл, мои наемники увидели, как местные дети играют вдали от заставы, совсем одни... Вот парни и решили подзаработать лишнее золото! Клянусь вам, это было только один раз! До этого мы местных ни разу не трогали, только из порта возили!
Торвальд не выдержал. Он с глухим рыком развернулся и с размаху влепил Олафу в челюсть, что голова купца мотнулась, а из разбитого рта вместе со сломанными зубами брызнула густая багровая струя. Дубовый стул жалобно затрещал в железных обручах, купец дико завыл, выгибаясь всем телом от боли.
Корнелий молча шагнул из тени каземата. Клирик грубо ухватил хрипящего купца за сломанный нос, заставляя смотреть на себя, и темная кровь Олафа густо потекла по пальцам клирика.
— С похищением детей на север ясно, — прогудел Корнелий, и его бас разнесся под сводами как погребальный колокол. — А теперь говори, червь, куда вы гнали караван с адским железом и деревом на обратном пути? Кому конкретно в Дислоу предназначался этот встречный груз?
Олаф судорожно заикал, пытаясь отодвинуть голову от лица клирика, но железный обруч на шее держал намертво.
— В порт! Прямо в порт Дислоу, на склады Амиру! — выплюнул вместе со сгустком крови купец, его глаза закатились от боли. — Он ждал телеги в доках! Пощадите... Больше ничего не знаю!
Торвальд со звенящей яростью сплюнул прямо в лужу купеческой крови под стулом и повернулся к лестнице. Челюсть ярла сжалась так, что под щетиной заходили желваки. Лицо его стало каменным.
— Сигурд! — рявкнул Торвальд в темноту коридора. К двери тут же подскочил его старший дружинник. — Седлай лучшего жеребца. Скачи во дворец к королю. Я напишу письмо, отдашь лично в руки. Все расскажешь на словах и сразу вернешься назад на заставу. Пускай королевская гвардия немедленно берет его верфи и склады в кольцо, арестует всех причастных и выжжет эту портовую гниль до самого основания. Скачи без остановок. Загони коня, но письмо должно быть у короля до того, как Амир почует неладное.
Дружинник коротко ударил кулаком в грудь и мгновенно исчез на лестнице. Ярл медленно повернулся ко мне, тяжело дыша от сдерживаемого бешенства.
— Латники короля перевернут Дислоу вверх дном, Мелхер, — процедил Торвальд, утирая рукавом кровавые брызги со своего лица. — Навигация закрыта, Амир со своими кораблями заперт во льдах портовых доков, бежать ему некуда.
— Палач, отпирай вторую камеру! — ледяным тоном приказал Торвальд, и его челюсть сжалась так, что под щетиной заходили желваки. — Выволакивай этих наемных сук, что с Олафом катались.
Тяжелый засов со скрежетом отошел назад. Латники вышвырнули под багровые отсветы жаровни троих выживших охранников купца. Они рухнули на обледенелые плиты пола, оставляя за собой грязные кровавые полосы. Торвальд вздернул первого наемника за шиворот.
— Рассказывайте, как детей наших ловили? — прорычал ярл прямо ему в лицо. — Говори, мразь!
— Мы... мы просто ехали мимо! Глядим — играют одни, далеко от частокола! — хрипло засипел наемник. — На последней ходке Амир дал мало детей, всего два десятка...
Тяжелый топор Торвальда обрушился прямо на шею наемника. Сталь с хрустом перерубила плоть и позвонки. Багровая струя хлестнула на пыточную жаровню, заставив угли бешено зашипеть и выплюнуть облако едкого пара. Отсеченная голова с глухим стуком покатилась по каменной плите. Обмякшее тело охранника дернулось и завалилось в быстро растекающуюся лужу.
Второй охранник завыл на весь подвал, захлебываясь истошным криком. Он судорожно заскреб ногтями по камням, пытаясь уползти назад, и слепо выставил перед собой грязные, трясущиеся ладони.
Торвальд сделал широкий шаг, намертво вцепился в сальные волосы мужика и дернул вверх. Короткий, хищный взмах лезвия топора — и широкая острая сталь с хрустом срезала кусок плоти прямо у черепа. Окровавленное ухо полетело на обледенелые плиты. Наемник пронзительно завизжал, моментально зажав ладонью брызнувшую багровой сукровицей пустую дыру. Он рухнул боком в гранит, катаясь по полу и хрипя от боли.
Торвальд резко развернулся к третьему, самому молодому наемнику, который до этого испуганно жался к стене. Сопляк тут же рухнул на колени, судорожно закрестился и затрясся всем телом, размазывая слезы по грязным щекам.
— Не надо! Пощадите! Я не хотел, командир заставил! — закричал парень, содрогаясь от ужаса и слепо выставляя перед собой дрожащие руки. — Я никого не ловил, только брезент держал! Не убивайте!