Инквизитор
Мы сошли на берег, и Крабс накрыл нас с головой.
Гавань встретила чайками и запахами. Чайки орали так, будто их резали, — сидели на крышах, на мачтах, на головах деревянных фигур на носах кораблей, и дрались за объедки. Запах был сложный: тухлая рыба, смола, дешёвый ром и ещё что-то сладковато-гнилостное, въевшееся в камни набережной насквозь.
Бухта оказалась мелкой — я сразу понял, почему здесь прижились пираты. Тяжёлые военные корабли с глубокой осадкой сюда не сунутся, сядут на мель в сотне шагов от причалов. А пиратские шхуны, плоскодонки, бригантины с обшарпанными бортами — эти проходили свободно. Их тут толпилось десятка два, не меньше. Утлые посудины, видавшие виды, с заплатами на парусах. У самого дальнего причала, где еще не начиналась отмель, маячил огромный пиратский фрегат, рядом с которым пристроились два брига.
— Дышите носом, парни, — буркнул Арнольд. — Ртом тут лучше не надо.
Мы двинулись от причалов вглубь. Первые улицы Крабса были именно такими, какими им полагалось быть в пиратском городе — грязными, кривыми, с лужами, в которых плавало неизвестно что. Чайки расхаживали по ним, как хозяева, и даже не шарахались от прохожих.
Вдоль берега тянулись кабаки открытыми настеж дверьми. Посетители входили и выходили непрерывными потоками. Из распахнутых окон несло перегаром, матом и дешёвым ромом. Где-то орали пьяную песню, где-то били посуду, где-то, судя по звукам, просто убивали друг друга — и никто не спешил вмешиваться.
За кабаками, сразу за первой линией, жались склады. Длинные, низкие, с маленькими окошками под самой крышей и крепкими дверями. Торговцев тут было много, но я сразу понял: это не обычные купцы. Скупщики краденого. Здесь награбленное добро меняло хозяев, упаковывалось и уходило в другие земли — в Империю, в королевства, может, даже на Север.
Публика на улицах кишела, как в муравейнике. Матросы всех наций и рас — светловолосые северяне, смуглые южане, какие-то совсем дикие типы с татуировками на пол-лица. Наёмники в потёртых доспехах, с оружием, которое явно знало дело. Беглые — их было видно по глазам, постоянно оглядывающимся. Дикари в кожаных безрукавках, с медными кольцами в ушах, с ножами за поясом. Женщины вольного поведения — яркие, накрашенные, с цепкими глазами, высматривающими клиента. Нищие — безрукие, безногие, просто опустившиеся до состояния тряпки.
И всё это двигалось, орало, ругалось, торговалось, дралось, любилось и умирало прямо здесь, на глазах у всех.
На нас никто не обратил внимания.
Пятеро мужиков с оружием — тут таких было как грязи. Никто не оборачивался, не пялился, не лез с вопросами. В Крабсе каждый жил по принципу «бери от жизни всё сейчас, потому что завтра может не наступить». И чужие проблемы никого не волновали.— Куда теперь? — спросил Вальтер, оглядываясь.— Корчма «У Коршуна», — напомнил я. — Краге сказал, это его человек.
— Мы остановили первого попавшегося мужика — тощего, с повязкой на глазу. Он выслушал вопрос, криво усмехнулся и молча ткнул пальцем куда-то вглубь улицы.— Там, за складом Михея. Увидите вывеску — птица с золотой монетой в клюве. Не ошибётесь.— Спасибо, — кивнул я.— Не за что. — Он уже уходил, но на секунду обернулся. — Только вы, парни, поаккуратнее там. Коршун — человек серьёзный. Если с чем не добрым — может и на дно отправить. Прямо в пролив.
Мы свернули с набережной в узкую улочку, пахнуло дешёвым ромом и жареным луком. Район здесь был тот ещё: пьяные матросы сидели прямо на земле, привалившись к стенам; какие-то тёмные личности шмыгали в подворотни; женщины с размалёванными лицами цеплялись за прохожих.— Весёлое местечко, — буркнул Арнольд, озираясь. — Прямо как дома.— Тихо, — оборвал Вальтер. — Держимся вместе.
Корчму мы увидели издалека. Двухэтажное здание из тёсаного камня, обмазанного глиной, стояло на углу улочки. Окна — мутные, кое-где вместо стёкол натянут бычий пузырь — жёлтый, страшный, похожий на кожу утопленника.Над входом висела вывеска: чёрный ворон, держащий в клюве золотую монету. Краска облупилась, птица больше походила на общипанную курицу, но монету было видно — желтела даже в темноте. «У Коршуна», значит.
Внутри оказалось темно; свет давали только пара масляных ламп над стойкой и тусклый огонь очага в углу — его едва хватало, чтобы разглядеть собственные руки. Публика здесь собралась под стать городу: матросы всех морей — от светловолосых северян до смуглых южан с серьгами в ушах; наёмники с рваными шрамами, контрабандисты, беглые каторжники — их было видно по глазам, вечно оглядывающимся. В углу сидели двое дикарей и молча хлестали что-то из глиняных кружек. Тощие девки бродили между столами, разнося выпивку.
Когда дверь за нами закрылась, впустив клуб холодного воздуха, разговоры стихли — ровно настолько, чтобы оценить вошедших. Десятки пар глаз — цепких, мгновенных — скользнули по нам, по нашим лицам, по оружию, по тому, как мы стоим. И тут же отвернулись.Чужаки здесь не редкость. Главное, чтобы не лезли.
— Стойка вон там, — шепнул Леон, кивая в дальний конец зала.Мы двинулись, стараясь ни на кого не наступать и не задевать стулья. За спиной снова загудели голоса — жизнь в корчме продолжилась.
За стойкой, у стены, заставленной бочками и бутылями с мутным пойлом, стоял Коршун.Лет пятидесяти, коренастый, сбитый так плотно, что казался вырубленным из одного куска дерева. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, словно его много лет хлестали морской солью и злым ветром. Нос перебит давно и неудачно — сросся криво, с горбинкой, придавая лицу хищное выражение.Руки лежали на стойке — тяжёлые, мозолистые, в наколках: якоря, русалки, черепа — всё, что полагается настоящему морскому волку. Глаза светлые, почти бесцветные, как вода в проливе в пасмурный день. И цепкие — такие глаза бывают у людей, которые привыкли видеть ложь за версту.Он не шелохнулся, когда мы подошли. Просто смотрел. Изучал. Оценивал. Не только кошель — это было бы слишком просто. Он смотрел на шрамы, на то, как мы держим оружие, на то, как стоим — плечом к плечу, прикрывая друг друга. На то, что от нас разит болотной гнилью, гарью и смертью.
— Молчание затянулось ровно настолько, чтобы стало неуютно. Вальтер рядом со мной чуть заметно напрягся. Арнольд переступил с ноги на ногу. Корнелий, кажется, вообще перестал дышать.
Коршун кивнул — чуть заметно, одним подбородком.— Чего надо? — Голос низкий, без тени приветливости.
Я шагнул к стойке.— Комната нужна. На несколько дней. И разговор к Коршуну. От Краге.
Бесцветные глаза сузились. В них мелькнуло что-то — может, узнавание, может, интерес, может, просто проверка.— Краге, значит, — повторил он, растягивая слова. — Старый знакомый. Давно его не видел. Как он там, в своём баронстве? Не зажрался ещё?— Жрёт в меру, — ответил я. — Сказал передать привет и вот это.
Я достал из-за пазухи смятое письмо.Коршун его взял, поднёс к лампе. Читал долго, хотя там было строк пять, не больше. Потом сложил, сунул в карман куртки.— Значит, вы те самые друзья Краге, — сказал он, и в голосе появилось что-то новое. Не приветливость — этого от него, похоже, вообще не дождёшься, — но что-то вроде принятия. — Ладно. Живите пока. Комнаты наверху, две свободных есть. Платить будете?— Заплатим, — ответил я. — Краге сказал, ты пристроишь на корабль, идущий на север.
Коршун усмехнулся. Усмешка вышла кривая, но не злая.— Краге много чего говорит. Но раз он за вас ручается — будет вам корабль. Через три дня отходит на север.
Коршун закончил разливать пойло очередному пьянчуге, вытер руки о тряпку и показал на виднеющийся в окно причал.— Вон та, видите? С высокими бортами.
Мы обернулись. В мутном стекле, сквозь грязь и царапины, виднелась шхуна. Изящная, с высокими бортами, двумя мачтами и длинным бушпритом. Даже на вид — быстроходная, мореходная, способная выдержать и шторм, и долгий переход.— «Северная чайка», — сказал Коршун. — Моя посудина. Через три дня отчаливает.
Вальтер оживился:— Прямо на Север?— Не совсем прямо, — усмехнулся Коршун. — По пути зайдёт в Оссуарию. Высадит там группу магов из Академии. Будут изучать местные… достопримечательности.— Магов? — переспросил Корнелий.
Коршун усмехнулся уголком рта. Усмешка вышла кривая, понимающая.— Оссуария, парни. Слышали про такое?
Мы переглянулись. Я — нет. Вальтер покачал головой. Арнольд пожал плечами.— Королевство-некрополис, — сказал Коршун, и в голосе его появились мрачные нотки. — Лет двадцать назад тамошний король решил, что жить вечно — это хорошо. А чтобы жить вечно, надо, чтобы и все вокруг были вечными. Провёл обряд — стал архиличем. И всё королевство вместе с ним — бац — и нежить.
Он щёлкнул пальцами.
— Теперь там ходячие скелеты вместо крестьян, мертвецы в доспехах вместо стражи, и сам король восседает на троне из костей. Красота.— А маги зачем туда едут? — спросил Леон.— А куда им ещё ехать? — Коршун развёл руками. — Это ж полигон мечты. Для некромантов — рай земной. Для боевиков — мишени живые (ну, почти живые). Для теоретиков — уникальное явление. Академия своих студентов отправляет каждый год. Под присмотром декана, конечно. Через месяц их заберут обратно.
Он помолчал, потом добавил тише, наклонившись вперёд:— И ещё. В Оссуарию не суйтесь. Даже если корабль бросит якорь, даже если маги сойдут на берег — вы сидите на борту. То, что там осталось от людей, живых не любит. Очень не любит. А маги… они сами разберутся. У них на то защита есть — амулеты, заклинания. У вас — только мечи да молитвы, которых та нежить и не слышала никогда.— Нам на Север, — сказал я твёрдо. — А не в некрополис.— Вот и хорошо, — кивнул Коршун. — Значит, договорились. Через три дня отплытие. Ясно?— Ясно, — ответил я за всех.
Коршун поднялся, хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью.— Тогда отдыхайте. — Он махнул рукой куда-то в сторону лестницы. — Поднимайтесь. Третья и четвёртая двери по коридору. Ужин через час. Если кто полезет — не стесняйтесь, режьте. Здесь у нас свои законы.— Спасибо, — кивнул я.
Мы двинулись к лестнице. За спиной Коршун уже обслуживал следующего — какого-то пьяного матроса, требующего рому.— Нормальный мужик, — шепнул Арнольд, когда мы поднимались. — Для пирата.— Оссуария, — задумчиво произнёс Корнелий. — Королевство мёртвых. Я читал о нём в хрониках. Думал, байки.— Не байки, — буркнул Арнольд. — И слава богам, что мы туда не сунемся.— А если корабль встанет на рейд? — спросил Леон.— Значит, будем сидеть тихо, как мыши, — ответил Вальтер. — Коршун дело говорит. Нам туда не надо.— Посмотрим, — произнёс я. — Посмотрим.
Комнаты оказались маленькими, но чистыми. Дощатые полы, узкие койки, на стенах — дешёвые гравюры с кораблями. Пахло деревом и морем. После шахты и степи — почти роскошь.
Мы разобрали комнаты: Вальтер с Леоном и Арнольдом — в одну, а мы с Корнелием — в другую.
Я скинул куртку, сел на койку и долго смотрел в мутное стекло. Там, за ним, шумел Крабс — пьяный, грязный, опасный. Шхуна «Северная чайка» покачивалась на волнах, и в её очертаниях мне чудилось что-то знакомое. Тот же внутренний компас, что вёл меня на Север, слабо дрогнул, но тут же замер. Вехоход лежал рядом — тёплый и живой. Я протянул руку, коснулся древка. Древесина отозвалась лёгкой вибрацией — успокаивающей, обнадёживающей.— Скоро, — сказал я тихо. — Скоро — север.
Внизу загремела посуда, заорали пьяные голоса. Жизнь продолжалась. И нам нужно было в ней выжить, чтобы добраться до цели.
Я лёг на койку, закрыл глаза. Впервые за много дней — не на земле, не на камнях, не в грязи. На нормальной койке, под крышей.Усталость накрыла с головой.Через минуту я уже спал.
Глава 7
Утро следующего дня выдалось серым. В окно нашей каморки лился мутный свет, пахло морем и жареной рыбой — внизу уже орали чайки и ругались матросы.
Я растолкал остальных.— Подъём. Идём в баню, потом на рынок. У нас есть почти два дня — надо потратить их с умом.— В баню? — Арнольд приоткрыл один глаз, с подозрением глядя на меня. — Это зачем? Я и так чистый.— Ты воняешь, — коротко ответил Вальтер, натягивая сапоги. — Мы все воняем. Шахта, болото, степь, потом это море... Если мы сейчас не отмоемся, на корабле нас выкинут за борт раньше, чем мы отплывём от причала.
Арнольд почесал живот, принюхался к собственной подмышке и скривился.— Ну, может, и стоило бы...
Баня нашлась на соседней улице — низкое каменное здание, из которого валил пар и доносился звонкий шлепок веников по голым спинам. Впустили нас без вопросов: только хмурый банщик кивнул на крючки для одежды и ткнул пальцем в сторону парной.
Час спустя мы выползли оттуда — красные, распаренные, чисто вымытые и почти счастливые.— Жить можно, — объявил Арнольд, разминая плечи. — А теперь — жрать.— Сначала рынок, — оборвал Вальтер. — Жратва подождёт.
Рынок в Крабсе оказался отдельным миром. Он занимал целую площадь в центре города, и здесь было всё: от свежей рыбы до краденых драгоценностей, от рабов до редких амулетов. Торговцы орали, покупатели ругались, нищие выли, дети шныряли между ног, пытаясь стащить то, что плохо лежит.
Мы шли по рынку вместе, приглядывая друг за другом. Всем нужна была новая одежда и снаряжение: Арнольду — новые ремни для секир; Вальтеру — арбалет и болты к нему; Леону — метательные ножи; Корнелию... Корнелию нужен был новый блокнот. Он шёл за ним с таким лицом, будто на свидание с любимой.
Я присматривал себе лёгкий кожаный доспех под куртку — мой старый совсем развалился после шахты и болот.
Мы уже почти закончили с покупками, когда Вальтер дёрнул меня за рукав.— Глянь туда.
Он кивнул в сторону, где на краю площади, у старого склада, толпился народ. Оттуда доносился особый гул — смесь азарта, злости и предвкушения.— Что там?— Бои, — ответил Леон, который уже успел разведать. — Кулачные. Сегодня в полдень турнир начинается.
Мы подошли ближе. Площадка представляла собой огороженный канатами квадрат, утоптанный до состояния камня. Вокруг уже собирались зрители — матросы, наёмники, местные жители, даже несколько женщин с цепкими глазами, явно приценивающихся к бойцам.
У входа в импровизированную раздевалку стоял мужик с деревянной доской — он принимал ставки и записывал участников.
Арнольд замер.Я посмотрел на него. Он смотрел на площадку. Глаза у него горели.
— Нет, — сказал я.— Мел...— Нет, Арнольд. Нам не нужны проблемы.— Это не проблемы, — возразил он. — Это деньги. И мясо. Я соскучился по хорошей драке.— Там будут черноногие, — тихо сказал Леон, кивая на двух рослых парней в кожаных безрукавках с медными бляхами. Те как раз подходили к писарю, и толпа перед ними расступалась. — Вон те.— И что? — Арнольд уже не слушал. Он решительно направился к столу.— Чёрт, — выдохнул Вальтер и пошёл следом.
Я переглянулся с Леоном и Корнелием. Тот пожал плечами — мол, что взять с дурака.
Писарь поднял голову, оглядел Арнольда с ног до головы. Оценил габариты, шрамы, секиры за спиной.— Участвовать?— Участвовать.— Имя?— Арнольд.— Прозвище?— Нету.— Тогда будешь Медведь, — усмехнулся писарь, записывая что-то на доске. — Плата — пять серебряных монет. Если выиграешь первый бой — получишь их обратно. Дальше — больше.
Арнольд отсчитал монеты. Писарь кивнул на скамью у склада:— Жди там. Скоро начнут.
Вальтер подошёл к тому же писарю, но с другой стороны.— Ставки принимаешь?— А то.— На него, — Вальтер кивнул на Арнольда.
Писарь хмыкнул, глянул на свою доску.— Новичок. Десять к одному. Рискнёшь?— Рискну.
Вальтер выложил горсть монет — всё, что у нас оставалось после закупок. Писарь записал, сплюнул на удачу и сунул деньги в ящик.— Удачи, парни. Она вам понадобится.
Мы отошли к скамье, где Арнольд уже сидел, сжимая и разжимая кулаки.— Ты хоть знаешь, кто твои соперники? — спросил я.— А какая разница? — он осклабился. — Морда у всех одинаковая, когда по ней получают.— Черноногие на турнирах убивают, — тихо сказал Корнелий. — Я слышал, как местные говорили. Это не запрещено строго.
— Значит, буду аккуратнее, — пожал плечами Арнольд.Мы оставили его разминаться, а сами вернулись на рынок — дозакупать то, что не успели. Корнелий нашёл себе блокнот — потрёпанный, но с чистыми листами — и чуть ли не прослезился, прижимая его к груди. Вальтер прикупил ещё болтов. Я нашёл лёгкий кожаный доспех, почти новый, и сторговался за полцены.
Вскоре мы вернулись на площадь. Там уже яблоку негде было упасть.Толпа ревела. Вокруг площадки собрались сотни полторы, не меньше — матросы, наёмники, купцы, женщины лёгкого поведения, несколько детей, устроившихся на крышах ближайших складов.
Писарь забрался на бочку и заорал, перекрывая шум:— Слушайте все! Турнир начинается! Правила простые: бои один на один, проигравший выбывает. Последний, кто останется на ногах, — победитель! Без оружия, без магии, только кулаки и ноги!
Толпа одобрительно загудела.
Первым вызвали местного — здоровенного матроса с разбитым носом и татуировками на руках. Его соперником оказался Арнольд.— Медведь! — заорал кто-то из толпы, и кличка приклеилась мгновенно.
Бой продлился секунд тридцать. Матрос попытался взять напором, но Арнольд просто ушёл в сторону, пропустил его мимо и въехал кулаком в ухо. Матрос рухнул, как подкошенный.— Победа! — взревел писарь.
Вальтер довольно хмыкнул. Его ставка уже начала отрабатываться.
Второй бой Арнольда был против Бегущего по Гребням — одного из черноногих. Тот двигался совсем иначе, чем матрос, — быстро, текуче, как вода. Удары сыпались со всех сторон, и Арнольд пропустил пару раз, прежде чем поймал ритм.— Держись! — заорал Вальтер с трибуны.
Арнольд держался. Он принял несколько ударов по корпусу, но потом поймал черноногого за руку и въехал лбом ему в переносицу. Тот пошатнулся, и Арнольд добил его хуком в челюсть.Черноногий упал, с трудом поднялся и поклонился, показывая, что принимает поражение. Толпа взревела — местные уважали тех, кто достойно проигрывает. Бегущий по Гребням сплюнул кровью и отошёл к своим.— Счёт! — объявил писарь. — Два боя — две победы!
В полуфинале Арнольд встретился со вторым черноногим. Этот был злее, жёстче, бил без жалости. Он сразу полез в ближний бой, пытаясь завалить Арнольда массой, но наш медведь держался.— Давай! — орал Арнольд сам себе, разбитыми в кровь губами.
Черноногий попытался провести подсечку, но Арнольд перехватил его ногу и дёрнул на себя. Черноногий рухнул, и Арнольд навалился сверху, беря на удушающий захват и прижимая его к земле.— Сдавайся, — прохрипел он.Дикарь зарычал, не признавая поражения. Арнольд давил, пока он не потерял сознание.
— Толпа ревела так, что закладывало уши. Местные, черноногие, матросы — все орали, все делали ставки, все ждали финала.— Финал! Финал! — скандировала толпа.
Писарь забрался на бочку и заорал, перекрывая шум:— В финале сражаются! — Медведь, новичок, положивший двух черноногих, и Вилли Мясник! Легенда Крабса! Пиратский капитан, чьи корабли имперцы обходят стороной! Три раза империя отправляла карательные эскадры — и три раза наши капитаны отбивали их атаки! Мясник же взял на абордаж их флагман! — Он показал рукой на гавань, где стоял устрашающего вида фрегат и два брига; на их реях развевались флаги с изображением мясницкого топора. — Защитник нашего города! Непобеждённый чемпион прошлого турнира!
Толпа взревела так, что у меня заложило уши. Имя Мясника знали здесь все — от мала до велика. Даже черноногие, сидевшие в первом ряду, одобрительно закивали.
Мясник вышел на площадку под оглушительный вой толпы.Это был мужик лет сорока, с лицом, которое много раз ломали и каждый раз собирали заново. Глубокий шрам рассекал левую бровь и уходил куда-то в волосы, ещё один шёл через подбородок.
Он двигался тяжело, но уверенно, как человек, который привык, что море и суша одинаково подчиняются ему.
Из толпы неслись выкрики:— Вилли! Вилли! Покажи этому медведю, кто тут хозяин!— Сто монет на Мясника! Сто!— Медведь, держись! Мы на тебя поставили, не подведи!
Мясник остановился в двух шагах от Арнольда, оглядел его с ног до головы. В глазах — холодная, спокойная уверенность человека, который видел и не такое.— Неплохо, медведь, — прогудел он низким голосом, разминая шею. Хрустнуло громко, даже толпа на мгновение притихла. — Черноногие просто так не сдаются. Уважаю. А второй вообще зверь был — я его в прошлом году едва завалил. А ты его в отключку отправил. Красиво.
— Ты следующий, — выдохнул Арнольд. Глаза его горели, но дыхание уже сбивалось — полуфинал вымотал его основательно.
Мясник хлопнул себя по груди — глухой звук, будто по бочке.— Я тут сорок боёв провёл за пять лет, и ни разу не проиграл. Знаешь, почему?— Руки длинные?— Нет, — Мясник усмехнулся. — Потому что я знаю, когда бить, а когда — ждать. В море то же самое. Имперцы всегда лезут вперёд, как быки. А я жду. И топлю их, одного за другим.
Он наклонился ближе, понизив голос так, что слышно было только Арнольду и нам, стоявшим у канатов:— Хочешь совет от старого пирата?— Валяй.— Не лезь в лоб. — Мясник качнул головой. — Я тебя там разберу. Работай по корпусу, если достанешь. Но ты не достанешь. У меня корпус — дубовый, двадцать лет штормов и абордажей. А вот рёбра у тебя уже трещат, я вижу. И руку правую ты бережёшь — черноногий тебе по ней хорошо приложил.
Арнольд оскалился:— Посмотрим.Из толпы донёсся чей-то пьяный выкрик:— Мясник, кончай его! У нас ужин стынет!Писарь, не выдержав затянувшейся паузы, рубанул рукой воздух:— Бой! Начинайте, чего тянете!И они сошлись.Первые минуты Мясник просто изучал Арнольда, пропуская его удары и отвечая коротко, но больно. Он бил по старым ранам — по рёбрам, по рукам, по лицу, которое уже начало заплывать.— Сука, — выдохнул Вальтер рядом со мной. — Он специально бьёт туда, где больнее.Из толпы неслись советы:— Заходи слева!— Под дых ему, под дых!— Вилли, кончай его!Арнольд держался. Он пропустил десяток ударов, но продолжал лезть вперёд, пытаясь достать Мясника своим коронным хуком. Мясник уходил, уворачивался, контратаковал. Раз, другой, третий — Арнольд пропустил тяжёлый апперкот в челюсть, пошатнулся, но устоял.— Крепкий, сука, — усмехнулся Мясник, отступая на шаг. — Давай, покажи, на что ещё способен.Арнольд ринулся вперёд, вложив всю оставшуюся силу в удар. Мясник принял его на плечо, крякнул, но не упал. Ответил коротким в челюсть, потом ещё, ещё...К концу третьей минуты Арнольд едва стоял на ногах. Лицо превратилось в кровавое месиво, руки висели плетьми, но он всё ещё не падал. Он стоял на одной воле, на той звериной упрямости, которая всегда в нём сидела.Мясник остановился. Оглядел его с каким-то даже уважением.— Ну ты и бычара, — сказал он негромко, чтобы слышал только Арнольд. — Я таких давно не встречал.Мясник отступил на шаг, показывая, что не будет добивать. Арнольд стоял, покачиваясь, и смотрел на Мясника мутными, но всё ещё горящими глазами.
— Ты чего? — прохрипел он. — Бей.— Я своё дело сделал, — усмехнулся Мясник. — Ты проиграл, медведь. Но с честью. Не хочу тебя калечить.И тут Арнольд рухнул.Просто подкосились ноги, и он грохнулся на утоптанную землю, как подкошенный дуб. Толпа взорвалась — кто-то орал от восторга, кто-то матерился, проиграв ставки, кто-то аплодировал обоим.Писарь подскочил к Арнольду, перевернул его, пощупал пульс.— Живой! — заорал он. — В отключке! Победа нокаутом — Вилли Мясник!Толпа взревела так, что у меня, кажется, лопнула барабанная перепонка. Мясник поднял руки, принимая поздравления, потом обернулся к Арнольду, который лежал без сознания, и хлопнул себя по груди — жест уважения.— Хороший бой, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Этот медведь — настоящий воин. Я таких уважаю.Он подошёл к нам, когда мы уже подхватывали Арнольда под руки. Оглядел всех — меня, Вальтера, Леона, бледного Корнелия.— Хорошая компания у тебя, медведь, — повторил он, глядя на бессознательного Арнольда. — Жаль, сегодня не могу с тобой отметить мою победу. В форте банкет, губернатор зовёт.Он подмигнул — уже нам:— А завтра днём приходите всей кодлой в «Слепого краба». Посидим, отметим. И с тобой, медведь, — он ткнул пальцем в грудь Арнольда, — отдельно потолкуем. Место для такого бойца у меня в команде всегда найдётся. И для таких ребят, как вы, — он обвёл взглядом остальных, — тоже.Он ещё раз хлопнул Арнольда по плечу, развернулся и ушёл, окружённый своими головорезами и толпой ликующих горожан.Мы подхватили Арнольда под руки и поволокли к скамье. Вальтер метнулся к писарю — получать выигрыш по ставкам. Ставил он на победы Арнольда в первых двух боях, так что ушёл с приличной суммой.— Жить можно, — довольно сказал он, пересчитывая монеты.В корчму мы вернулись уже ближе к вечеру. Арнольд сидел за столом, намазывая лечебную мазь на лицо и довольно скалясь. Коршун, увидев его, кивнул.— Видел бой, — сказал он коротко, вытирая кружку. — Мясник редко кого хвалит. Если позвал в свою компанию отметить — значит, уважает. Он в Крабсе авторитет. С ним дружить полезно.