Иней на стыках: Подземный город

Мигель чуть повёл плечом — не смутился, но принял. Руки в карманах, спина прямая, взгляд ровный.

— Я пойду, — Карина захлопнула журнал, встала. — Ты приходи ко мне в кабинет, как всё обдумаешь.

— Хорошо. Я понял вас, — сказал Мигель, поднимаясь.

Они вышли. Мигель вернулся к двери класса, остановился, посмотрел на Карину — коротко, без улыбки — и зашёл внутрь.

У Тими Карина узнала, что Харис сейчас в больнице. Она отправилась к нему.

На этаже больницы пахло антисептиком и чем-то стерильным, безликим. Карина прошла по коридору, постучала в дверь палаты, приоткрыла.

Харис сидел на койке, пил кофе из эмалированной кружки. Напротив, на стуле — Лари. Между ними на тумбочке — термос, вторая кружка, тюбик мази. Они обсуждали следующую вылазку. Лари говорил тихо, показывал что-то пальцем — то ли маршрут, то ли снаряжение.

— Мазь втирать два раза в день, — сказал Лари, подвинув тюбик к Харису. — Утром и на ночь. Руки греть не забывай. — Он помолчал. — Плаваешь сейчас?

— Нет, — Харис поставил кружку на колено. — Ледокол требует ремонта. В метель невозможно идти. Пока сидим.

Тут зашла Карина. Увидела Лари — и замерла в дверях на полсекунды. Щёки порозовели. Она улыбнулась — быстро, неловко, чуть опустив голову.

Лари не отрывал от неё взгляда. Кружка в его руках замерла на полпути ко рту. Он смотрел так, будто в палате больше никого не стало.

Харис перевёл взгляд с одного на другого. Потом откинулся назад и засмеялся — громко, по-своему, с хрипотцой.

— О, голубчики, — сказал он, — вам пожениться пора.

Лари чуть улыбнулся — краем рта, не больше. Опустил кружку, отвёл глаза в сторону.

Карина сгорела от смущения. Уши стали красными. Она прижала журнал к груди, как щит.

— Так, — сказала она, чуть резче, чем хотела. — Харис, когда у вас поход?

— Карина, зайка моя, — нагло сказал Харис, глядя на неё поверх кружки.

— Ты моей смерти хочешь? — пошутил он.

— Нет, — коротко ответила Карина. Перехватила журнал удобнее, раскрыла на нужной странице. — У меня список. От Луизы, Хелен, Вивьен. И от Лари, кстати.

Лари чуть приподнял бровь, но промолчал. Допил кофе, поставил кружку на тумбочку.

— Мне нужно из аптек, — сказал он, не смотря на Карину. — Бинты, антисептики, витамины, шприцы. Список я тебе передавал.

— Помню, — Карина записала.

— Я сегодня занят, птичка моя, — Харис развёл руками. Шутливо, но с деловым тоном.

— Чем? — спросила Карина.

— Приказ Вивьен. Третий, второй, первый этажи — максимально утеплять. Разморозить.

Он поставил кружку, посмотрел на Карину.

— Там лёд. После того, как группа неизвестных год назад решила, что на улице лучше, и сбежали — забыла, что ли? — спросил Харис.

Он помолчал, почесал подбородок.

— Они ведь баки с водой нарочно подорвали. И дверь оставили открытой, — уточнил он.

— Да, помню я, — ответила Карина. Губа дрогнула. — Тяжело было.

— Вот видишь, — Харис кивнул. — Надо порядок наводить.

Лари подался вперёд, локти на колени.

— У тебя есть план, как будет идти процесс? — спросил он.

— Есть, — Харис хлопнул ладонью по колену. — Позже расскажу всё. — Он встал, потянулся за курткой, висевшей на спинке кровати. — У меня разговор с Тими. Увидимся завтра.

Он накинул куртку, подмигнул Карине — она отвернулась — и вышел. Дверь за ним закрылась.

Карина осталась наедине с Лари. Палата стала тихой. Пахло кофе и согревающей мазью.

— Ну, проходи, — сказал Лари. Кивнул на стул. — Садись.

Карина переступила порог, села рядом. Близко. Лари потянулся к термосу, отвинтил крышку. Кофе потёк в кружку — тёмный, горячий, пар поднялся к потолку. Подвинул к ней. Пальцы задели её — мимолётно, краешком.

— Спасибо, — Карина обхватила кружку обеими руками. Керамика грела ладони.

— Как здоровье? — спросил Лари. Посмотрел прямо.

— Всё в порядке, — сказала Карина, отпив.

— В порядке, — повторил Лари. Поставил свою кружку, повернулся к ней всем корпусом. — Когда ты последний раз спала больше пяти часов? Ела нормально? Или опять на сухомятке, на ходу, запивая чаем?

Карина открыла рот, но он не дал ответить.

— Ты не следишь за собой, Карина. Совсем. — Говорил тихо, почти шёпотом, но строго. Брови сдвинулись, губа поджалась. — Так нельзя.

Карина покраснела. Опустила голову, спряталась за кружкой. Пальцы сжали керамику крепче. Чуть улыбнулась в край кружки.

Лари видел.

— Как твои кошки? — спросил Лари. — Обе живы-здоровы?

Карина подняла голову, улыбнулась.

— Обе. Тося спит у меня на ногах каждую ночь. Смоки — вот тут. — Она приложила ладонь к груди, к ключице. — Заменяют одеяло.

— А днём?

— Тося вечно забирается на стеллажи, там и сидит, сверху всех смотрит. Смоки — за мной ходит хвостиком. Куда я, туда и она.

— Похоже на хозяйку положения, — сказал Лари. — Не на кошку.

Карина засмеялась. Тихо, коротко — и спрятала лицо за кружкой.

Потом говорили. О ферме, о капусте Лукаса. Лари рассказывал — и смотрел на неё. Карина слушала — и украдкой смотрела на него. Когда их глаза встречались, оба отводили взгляд. Потом снова встречались.

Она глянула на часы. 10:15.

— Ой, — Карина вскочила. Кружка стукнула по тумбочке. — Мне нужно к Вивьен. Я опаздываю.

Она схватила журнал, прижала к груди. Сделала шаг к двери.

Лари протянул руку — и взял её за запястье. Нежно, без нажима. Большой палец лёг на кожу, на пульс. Тёплый, шершавый от мозолей.

Карина замерла. Не отдёрнула руку. Пульс под его пальцем стал чаще.

— Поужинаем вместе? — спросил Лари. Тихо. Без улыбки. Но глаза — тёплые, открытые.

— Не против, — сказала Карина. Быстро, тихо, почти шёпотом. Кончики ушей стали красными.

Лари не отпускал руку секунду. Две. Три. Потом разжал пальцы — медленно.

Карина шагнула к двери, обернулась. Посмотрела на него. И вышла.

В коридоре она прибавила шаг.

Вивьен встретила Дорис без лишних слов. Дорис вошла ровно в десять — не постучав, но и не опоздав. Села на край стула, руки сложила на коленях. Посмотрела на Вивьен — не выжидающе, а так, будто уже знала всё, что ей скажут, и заранее устала от ответов.

— Дорис, — Вивьен начала прямо. — Распределение берёт на себя Луиза Фостер. Три раза в неделю. Ты остаёшься на приёмке и учёте.

Дорис не шелохнулась. Потом усмехнулась — криво, одним уголком рта.

— Луиза. Швея. Ну надо же. Четыре года я там стояла — ни разу никто не спросил, как я. А теперь швея придёт и всё исправит.

— Она справится, — сказала Вивьен.

— А я что? — Дорис посмотрела на Вивьен. — Приёмка? Учёт? Мне что, благодариться надо?

— Если хочешь — да. Если не хочешь — скажи прямо.

— Прямо? — Дорис наклонилась вперёд. — Прямо так? Ну слушай прямо. Я устала. Не от работы — от вас. От склада. От людей, которые приходят, берут и уходят. Четыре года. Приходят, берут, уходят. Приходят, берут, уходят. А я стою. Одна. И никто — ни ты, ни твой отец, ни эта твоя Карина с журналом — ни разу не пришёл и не спросил: «Дорис, как ты?» Не надо мне было жалости. Но и забывать — тоже не надо было.

Вивьен молчала.

— А теперь, — Дорис встала, — теперь, когда уже сломалось, вы нашли Луизу. Швею. Молодец. А я что? Я должна тихо отойти в сторону и сказать спасибо?

— Я не прошу тебя благодариться, — сказала Вивьен. — Я прошу сказать, чего ты хочешь.

— Хочу? — Дорис посмотрела на Вивьен так, будто та спросила что-то глупое. — Я хочу, чтобы четыре года назад кто-нибудь пришёл и спросил, как я. А теперь поздно. Я не хочу на склад. Не хочу на приёмку. Не хочу на учёт. Не хочу смотреть, как люди уносят вещи и не говорят спасибо. Не хочу видеть Карину с её списками. Не хочу Луизу с её швейной машинкой. Не хочу ничего.

Она сделала паузу.

— Отпустите меня. Куда — не знаю. Куда-нибудь, где не надо стоять.

Вивьен помолчала.

— Я подумаю. До пятницы скажу.

— Думайте, — сказала Дорис. — Только долго не думайте. Я и так четыре года ждала.

Она вышла, не попрощавшись. Дверь закрылась — не хлопок, но и не тихо. Звук такой, когда человек закрывает дверь, зная, что обратно не придёт.

Вивьен сидела одна. Открыла журнал, записала: «Дорис — снять с должности. Две недели дома. Решить до пятницы.»

В половине двенадцатого Карина вошла без стука — привычка, которую Вивьен ей разрешала.

— Садись, — Вивьен кивнула на стул. — Рассказывай.

Карина села, раскрыла журнал.

— Луиза согласна. Три раза в неделю, с понедельника. Ателье, склад, распределение. Помощник — Мигель Ортис. Он сказал, поговорит с родителями.

— Мигель? — Вивьен приподняла бровь. — Сколько ему?

— Скоро восемнадцать. Но серьёзный.

— Хорошо. Что ещё?

— Лазарет. Лари приходил. Фильтрация воздуха барахлит, изоляция палат нужна . Просил двух человек от Марка. Я записала — бригада завтра к двенадцати.

Вивьен кивнула.

— И ещё. Лари говорит — люди жалуются. Не на раны. Сонливость, выпадение волос, кровоточат дёсна. Кальций без солнца не усваивается. Он хочет медосмотр — для всех детей и рабочих зон. Раз в год.

— Это серьёзно, — сказала Вивьен. — Пусть пишет план. Что нужно, сколько людей, сроки. Мне на стол.

Карина записала.

— Дорис? — спросила Карина.

Вивьен помолчала.

— Была утром. Нагрубила мне.

— Нагрубила? — Карина подняла голову.

— Нагрубила. И была права, — сказала Вивьен. — Снимаю её с должности. Пусть посидит дома пару недель, придёт в себя.

Карина кивнула.

— Харис — утепление первого, второго, третьего этажей. Говорит, есть план. Расскажет на собрании.

— Сегодня, — сказала Вивьен. — Восемь часов, столовая. Ты будешь.

— Буду.

Вивьен закрыла журнал. Посмотрела на Карину.

— Ты ела?

— Хелен накормила.

— Хорошо. Иди.

Карина встала. На пороге обернулась.

— Вивьен, Дорис… Онане злится. Она просто устала.

— Я знаю, — сказала Вивьен. — Поэтому и не давлю. И поэтому сказала, что была права.

Карина кивнула и вышла.

Пока все занимались делами, Луиза не отставала. Она начала красить стены в детской — кисть шла ровно, по комнате растёкся резкий едкий запах краски, и Луиза пару раз морщила нос, но не останавливалась. Оформила уголок, где Леон делает уроки: прибила небольшую полку, поставила жестяную банку с карандашами, рядом — стопку тетрадей.

Нарисовала деревья с тонкими ветвями, солнце с неровными лучами, стаю птиц — будто сорвались с ветки и летят вдоль стены. На потолке — облака, лёгкие, из редких мазков, полупрозрачные. Плывут над кроватью. В одном углу облако вытянулось и похоже на пушистого зверя — Луиза едва заметно усмехнулась, когда дорисовывала, словно оставила секрет для Леона.

Постельное бельё поменяла на чистое — ткань пахла тёплой водой и чуть — мылом из прачечной. Взбила подушку, накрыла пледом с крупной вязкой, край чуть свисал. Поправила — и снова чуть оттянула, чтобы лежало не слишком ровно. Запах краски в комнате ещё держался, но уже мешался с тёплым деревом полки и чистой тканью с кровати.

Шмыга наблюдал, валяясь на кухне: лениво щурился, дёргал ухом на каждый скрип кисти. Раз зевнул, показав розовый язык, и снова уронил голову на лапы.

Луиза обшила коробку для кота мягкой тканью — края прострочила дважды, крепко. Сделала когтеточку: грубую верёвку плотно намотала на деревянный брусок. Пахло деревом и чем-то клеевым. Шмыга, когда понюхал, фыркнул и отвернулся.

К ней зашёл Карл — постучал тихо, костяшками по косяку. Шаги тяжеловатые: протез глухо стукнул о металлический порожек. Принёс для Леона новую игрушку — гладкий деревянный щит, изрезанный сложным узором канавок.

Поставил на стол. Чуть улыбнулся — морщинки у глаз собрались плотной сеткой, губы остались плотно сжаты, дрогнули только уголки рта. Скромно, но не старая.

Они немного пообщались. Карл рассказывал о работе — говорил ровно, спокойно, сцепив пальцы в замок. Руки лежали на столе; кожа казалась сухой и прохладной после смены среди пластиковых схем теплосетей. Ему нравится.

Луиза кивала, не перебивая. Перебирала катушку ниток на краю стола — привычка. Пальцы машинально тянули жёсткую нить. Мысли не разбегались, держась за это монотонное движение.

— Там внизу есть ямка, — сказал Карл, кивнув на доску. — Если пустить отсюда, он всегда скатывается прямо в неё. Закон уклона.

Луиза поблагодарила его.

Карл чуть кивнул, махнул рукой: «Да ладно, игрушки-то пустяк». Сказал, что ему нужно идти работать, — голос ровный, но в нём уже слышался ритм дня, когда пора двигаться дальше. Они попрощались у двери, и Карл вышел из квартиры.

На рынке пахло сырой землёй и зеленью — так всегда у прилавков с овощами, будто кусочек фермы посреди этажа. Карл задержался у лотка, пощупал плотные клубни картошки, выбрал пару упругих морковок, взял пучок лука — перья ещё влажные, только что срезали. Продавец кивнул, завернул всё в грубую бумагу. Карл сунул свёрток под мышку.

Дома он первым делом повесил куртку на крючок в коридоре — узкий, тёмный, с настенным шкафчиком у стены.

Ковер у входа скособочился, край загнулся. Тот самый — Сара выпросила у коллеги по школе в обмен на платье, что стало ей мало. Тёмно-зелёный, с рыжими нитями, ворс примялся по центру, но у стен ещё держит цвет. Карл поправил его носком ботинка — привычным движением, не глядя. Протез чуть скрипнул по полу, и Карл на секунду замер — не от боли, прислушался. Привычка: гул вентиляции, далёкий звон, шорох труб. Он так слушал бункер, как раньше слушал теплосети — не ушами, а телом, всем, что под кожей. Тихо. Ровно. Всё как должно быть.

Кухня маленькая, в три шага вдоль стены. Мини-холодильник гудит ровно, к этому уже не замечаешь. На нём чайник — металлический, с тёмным пятном от пальцев на ручке. Посуда на полке за занавеской: три тарелки, три кружки, сковорода, кастрюля, ложки в жестяной банке из-под какао. Стол узкий, на двоих, но придвинут третий стул — детский, со скамеечкой под ногами. На столе ваза — Сара принесла с фермы веточку укропа на сушку, поставила «для красоты», укроп высох, но так и стоит, светло-зелёный, будто живой.

Рядом солонка, закрытая блюдцем от муравьёв, которых в бункере нет, но привычка осталась. В углу полки — горшочек с базиликом, Лукас дал росток: листья мелкие, но пахнут резко, чуть сладковато, если задеть пальцем.

Карл поставил овощи на стол, достал нож, провёл пальцем по лезвию. Картошка пошла тонкими кружками, морковь — соломкой. Лук он резал не спеша, и тот отдавал резким, живым запахом, который тут же смешался с теплом от плиты. Приоткрыл дверцу духовки — внутри грелся воздух, пахло старым металлом и чем-то едва уловимо хлебным. Бросил овощи на противень, плеснул масла, посолил, встряхнул — отправил запекаться.

Душевая и туалет — за пластиковой перегородкой в нише. На крючке за перегородкой полотенца. На полу резиновый коврик, скрипучий под босой ногой. Мыло в блюдце — Сара делает сама, из щёлока и козьего жира, с лавандой: пахнет мягко, не заводским, а своим. На полке — гребень, резинка для волос Кристен, детский крем в баночке без этикетки.

Детская Кристен — первая дверь от кухни. Живее остальной квартиры: к стене приклеено — рисунки, вырезки, аппликация с кривым солнцем. На полке поделки из бумаги, камешки от Лукаса с фермы — гладкие, серые и белые, в ряд, будто Кристен раскладывала по размеру. Засушенные цветочки между страниц книги — торчат хвостики стеблей. На подоконнике стакан с водой и ветка, пустая, но Кристен надеется, что пустит корни. Постер на стене — нарисованный от руки, кошка с крыльями, подписан карандашом: «Шмыга если бы умел». Кровать узкая, одеяло скомкано, подушка на полу — Кристен спит, свесившись, подоткнув под себя руку.

Карл заглянул в детскую. Кристен сидела на полу, ноги поджаты, перед ней — разложенные камешки, выстраивала из них дорожку.

— Не отвлекай, — сказала она, не поднимая головы.

Карл хмыкнул, прислонился к косяку, посмотрел секунду и ушёл обратно на кухню.

Спальня их с Сарой — за стеной. Кровать, тумбочка, шкаф.

Сара раньше работала флористом — руки помнят, как складывать стебли, и букетик перевязан тонкой бечёвкой, ровно, аккуратно, будто не в бункере собран. Шкаф старый, но Сара покрасила дверцы светлой краской — выглядит не обшарпанный, а просто обжитой. Внутри вещи развешаны плотно: блузки Сары, серый кардиган, рабочая рубашка Карла. На дне — коробка с зимними вещами. На стене над кроватью фотография в простой рамке: Карл, Сара и маленькая Кристен .

За шкафом — его рабочая зона. Отдельная комнатка, узкая, как кладовка. Стол, компьютер, стеллажи под журналы. Схемы стыков, нарисованные карандашом на бумаге, приклеенные к стене. На краю стола — кружка с остывшим кофе. Запах бумаги и графита — свой, рабочий. Он туда не зашёл — мелькнул взглядом через щель между шкафом и стеной, проверил, что всё на месте, и закрыл дверь.

Пока овощи томились, он заварил чай: чайник щёлкнул, пар вырвался тонкой струйкой, осел каплями на столешнице. Из шкафчика достал банку с сушёными травами — щепотка тимьяна, чуть розмарина. Запах стал глубже, прянее, будто в квартиру на мгновение пробрался другой мир — солнечный, сухой, пахнущий травами на ветру.

Из детской донёсся тихий смех — Кристен болтала сама с собой, что-то про камешки и луковые ростки.

Овощи начали постреливать — масло брызнуло, запах пошёл по квартире плотнее, с лёгкой корочкой. Карл вытащил противень, встряхнул, разложил всё по тарелкам: запечённые овощи, ломтик хлеба. Поставил на стол — одну тарелку для Кристен, третью накрыл полотенцем. Для Сары.

Кристен прибежала первой, села, потянула тарелку к себе. Карл сел напротив, подвинул ей хлеб.

— Мамы ещё нет, — сказала Кристен, не спрашивая, а подтверждая.

— Скоро будет, — ответил Карл.

Он встал, налил себе чай, поставил на плиту кастрюльку с водой — чтобы Саре можно было заварить свежий, когда придёт. Чайник снова щёлкнул. Пар поднялся к потолку и растворился в тёплом воздухе квартиры, где пахло запечёнными овощами, тимьяном и чуть-чуть — пылью с ковра у входа.

Третья тарелка стояла на столе, накрытая полотенцем. Ждала.