Руководство: как укротить мстительницу
— Твоя непосредственность может заставить сердце биться чаще, — произнёс он наконец, и голос его звучал ровно, но за этой ровностью угадывалось что-то, что он не хотел показывать.
Я рассмеялась, беззаботно, почти кокетливо.
— И чьё же?
— Ну… чьё-то точно, — замялся он, и краска стала чуть отчётливее, проступая не только на скулах, но и на кончиках ушей. Потом он кашлянул, словно пытаясь вернуть себе привычную собранность, и сменил тему: — Тебе не грустно от того, что будешь жить со статусом отменённой помолвки? Это может отпугнуть женихов в будущем.
Смех умер у меня на губах. Я посмотрела на него — прямо, без улыбки, без тени кокетства, — и голос, когда я заговорила, прозвучал плоско и жёстко, как удар камня о камень.
— Я никогда не собираюсь выходить замуж.
Тишина, повисшая после этих слов, была не просто неловкой — она была тяжёлой, густой, наполненной тем, что оба не решались произнести. Дэл смотрел на меня с каким-то новым выражением, в котором смешались удивление, замешательство и что-то ещё, чему я не хотела давать имя.
— Я убивал столько людей, — наконец произнёс он серьёзно, без тени шутки. — Множество раз смотрел смерти в глаза, ни разу не чувствовал страха. Но почему-то тебя побаиваюсь.
Я рассмеялась.
— Меня действительно нужно бояться, — сказала я тихо, сказала я жутким голосом. Думаю, выглядело это как шутка, но на самом деле было абсолютной правдой.
Он кивнул, принимая это без вопросов, без попыток докопаться глубже.
Мы договорились, что будем тренироваться, когда у него будет свободное время. Он добавил, что будет стараться найти его, и в его голосе звучала не вежливость, а обещание.
И когда мы разошлись, каждый в свою сторону, я чувствовала на спине его взгляд. Тёплый, внимательный, чуть озадаченный. И от него хотелось одновременно обернуться и убежать как можно быстрее.
***
Наступил новый день. Я бодро встала, привычно прошла через всю рутину — умывание, заплетание волос, простая одежда, не сковывающая движений, — и даже успела сделать пару тихих упражнений на контроль дыхания.
Сокол, появившийся в застекленных дверях, ведущих на балкон, сообщил, что репетиции с Андрасом начнутся через час. В груди тут же шевельнулось что-то похожее на предвкушение, смешанное с лёгкой тревогой. Сегодня я была в боевом расположении духа — после вчерашних тренировок с Дэлом мышцы приятно ныли, а в голове звенело ощущение силы, собранности, готовности.
Но перед зеркалом всё равно пришлось постоять чуть дольше, чем обычно. Я смотрела на своё отражение и уговаривала себя: «Всего-то поиграть в чувства. Не настоящая любовь, не настоящие клятвы — просто роль, которую нужно выучить до последней интонации». Слова звучали убедительно, но где-то внутри всё равно прятался колючий стыд — от той ночи, что я провела в покоях Андраса. Я пыталась заглушить его, убеждая себя в своей невиновности. Но стыд не слушал доводов — он просто сидел где-то под рёбрами.
Когда я вошла в банкетный зал, сердце на мгновение замерло. Просторное помещение, залитое утренним светом, казалось почти театральным: высокие окна, тяжёлые драпировки, длинный стол, накрытый для репетиции церемониальных рассадков. А за ним уже сидели Андрас и Дэл, о чём-то тихо беседовали. Но стоило мне появиться на пороге, как их разговор оборвался на полуслове, и оба повернулись ко мне.
— Доброе утро, — произнёс Андрас, и в его голосе не было ни тепла, ни холода — только ровная, почти безразличная вежливость. Лицо оставалось спокойным, но в уголках губ пряталась едва заметная складка, придававшая выражению лёгкую кислинку.
— Доброе утро и вам, — ответила я, слегка поклонившись — не слишком низко, чтобы не выглядеть подобострастной, но достаточно почтительно, чтобы соблюсти этикет.
— Доброе утро, — кивнул Дэл, и в этом кивке было куда больше тепла, чем во всём остальном зале.
— Доброе утро, — повторила я, на этот раз улыбнувшись ему — искренне, без усилий.
Андрас чуть приподнял бровь, будто заметил эту улыбку, оценил её и тут же спрятал любую реакцию за маской равнодушия.
Дэл усадил меня за длинный стол — я оказалась напротив Андраса, а сам Дэл встал в начале стола, по центру, словно строгий распорядитель, которому предстоит укрощать двух строптивых актёров.
— Итак, начнём наши репетиции, — произнёс он спокойно, но в голосе звучала твёрдость, не оставлявшая места для возражений. — Думаю, целесообразно начать с того, что вам нужно получше друг друга узнать, чтобы снять напряжение между вами. Вам предстоит отвечать на мои вопросы. Первый: какой ваш любимый досуг?
Андрас откинулся на спинку стула, чуть прищурился, и в его глазах вспыхнул знакомый дерзкий огонёк — тот самый, от которого у меня внутри всё сжималось от раздражения.
— Когда вечерами мою грудь гладит обаятельная красотка, после чего я ношу её на руках, — протянул он с откровенным вызовом, будто специально хотел заставить меня вспыхнуть, потерять равновесие.
Я покраснела — не от смущения, а от злости, смешанной с досадой. Мне было невыносимо стыдно, что это слышит Дэл, что он видит, как легко Андрас выбивает меня из колеи, и я боялась, что в его глазах я стану просто неловкой девчонкой, которая не умеет держать удар.
Но сдаваться я не собиралась. С Андрасом нельзя было показывать слабость — он тут же вцеплялся в неё, как в добычу. Нужно было обороняться, отвечать ударом на удар, пусть даже слова будут резкими, почти жестокими.
— Мне нравится фантазировать о том, как я отрезаю языки моим обидчикам, — сказала я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда, не позволяя себе даже моргнуть. — А ещё больше мне нравится представлять, как я их душу.
В зале на мгновение повисла тишина — не та неловкая, что бывает от смущения, а острая, звенящая, будто воздух между нами натянулся до предела. Дэл едва заметно приподнял бровь, но не стал перебивать, не стал осуждать — просто ждал, что будет дальше.
— Ух ты, необычные у вас увлечения, конечно, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения, только спокойное принятие того, что мы оба — не самые простые люди. — Давайте следующий вопрос. Расскажите, какая черта в друг друге вам нравится, пусть вы и не так давно друг друга знаете?
— Что за вопрос такой? — возразила я, невольно поморщившись, будто от него пахло чем-то неприятным. — Зачем это?
— Вам нужно постараться найти в друг друге хоть что-то хорошее, чтобы вам было проще контактировать, — терпеливо объяснил Дэл, будто разговаривал с упрямыми детьми, которым никак не объяснить простую истину. — Так скажем, подружиться, раз уж вы оказались в такой ситуации.
Андрас чуть наклонил голову, будто оценивая меня заново, и вдруг спокойно произнёс:
— Мне нравятся её волосы.
Он не добавил ничего лишнего — ни пошлости, ни шутки. Просто сказал это, глядя куда-то чуть выше моих глаз, будто боялся встретиться со мной взглядом.
— Ну… мне в нём нравится… — я запнулась, лихорадочно пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы не выглядеть совсем уж колючей и непримиримой. — Вот ногти. Они такие красивые и ухоженные. Сразу видно, что вы знатный человек.
Слова прозвучали нелепо, почти комично. Я сказала их, чтобы поскорее отмахнуться от этого вопроса, от этой попытки заставить нас увидеть друг в друге что-то человеческое.
Андрас ухмыльнулся и чуть опустил голову, будто признавая своё поражение в этой маленькой словесной схватке. Возможно, он и правда почувствовал себя уязвлённым от мысли, что во мне ему не за что зацепиться, что я не собираюсь рассыпаться в комплиментах.
Дэл не стал комментировать, не стал подталкивать нас дальше. Он просто кивал, слушал, отмечал про себя что-то своё, и продолжал задавать вопросы — в той же спокойной, ровной манере, будто не замечал ни нашей колкости, ни напряжения, ни неловкости. Он спрашивал о любимых блюдах, о воспоминаниях, о страхах и мечтах — о вещах, которые обычно не обсуждают с врагами, но которые должны звучать естественно между помолвленными.
Мы отвечали — колко, уклончиво, иногда откровенно грубо, но всё же отвечали. Час пролетел незаметно, и когда Дэл наконец отложил свой блокнот и выпрямился, в его взгляде читалось удовлетворение.
— Теперь переходим к практике, — объявил он, голос его звучал твёрдо и уверенно, как у человека, который точно знает, что делает. — Сейчас мы будем репетировать то, что вы скажете на балу. Для начала встаньте рядом друг с другом.
Мы поднялись, и я невольно задержала дыхание, когда Андрас тут же притянул меня к себе, крепко, почти до боли, прижимая к своему боку, обхватывая за талию так, будто хотел показать, кто здесь главный, кто диктует правила.
У меня дёрнулась бровь — не от страха, а от раздражения, от того, насколько сильно ему хотелось смутить меня, заставить почувствовать себя беспомощной. Но я не позволила себе отшатнуться. Вместо этого я подняла подбородок, расправила плечи и посмотрела прямо перед собой, будто его рука была не объятием, а просто частью неудобного костюма, который придётся носить весь вечер.
— Так, хорошо, — кивнул Дэл, оценивая нашу позу, и я вдруг поняла, что он не просто смотрит на нас, а ищет ту самую убедительность, которая должна заставить гостей поверить в нашу историю.
— Итак, я буду играть роль этих пронырливых богатеев, — сказал Дэл, чуть прищурившись, и вдруг его голос изменился — стал тонким, писклявым, будто он и правда превратился в напыщенного вельможу, которому не терпится выведать все сплетни до последней крошки. — Андрас, как вас судьба свела вместе с этой чудесной девушкой?
Я едва удержалась, чтобы не фыркнуть: настолько нелепо звучал этот голос в просторном зале. Но стоило мне поймать взгляд Дэла — в нём читалось тихое напоминание: «Держи роль. Сейчас это важнее всего».
— Я ехал в карете, — начал Андрас, и в его голосе, вопреки ожиданиям, не было ни насмешки, ни привычной дерзости. Он говорил ровно, будто и правда вспоминал тот день, а не выдумывал его на ходу. — И вдруг увидел, как она прогуливалась по саду в городе. Остановился, вышел… и понял, что не могу просто проехать мимо.
Он покосился на меня, словно проверяя, не сорву ли я всю сцену. Я сжала пальцы в кулаки, пряча их в складках платья, и постаралась сделать лицо таким, каким оно бывает у девушек, которые верят в сказки: чуть мечтательным, чуть доверчивым.
— Марсела, как быстро вы влюбились в Андраса? — продолжил Дэл всё тем же писклявым тоном, изображая очередного любопытного гостя, и тут же, едва слышно, прошептал: — Придумайте единую версию. Не противоречьте друг другу.
— Это была любовь с первого взгляда, — проговорила я, стараясь вложить в слова хоть немного тепла, пусть даже оно будет ненастоящим. И, к собственному удивлению, не почувствовала привычной горечи от собственной лжи. Вместо этого в груди шевельнулось что-то похожее на азарт — будто я наконец-то нашла способ обернуть эту игру себе на пользу.
Дэл кивнул, уже своим обычным голосом, но с лёгкой улыбкой, которая говорила: «Неплохо. Ещё чуть-чуть — и поверят все».
Таким образом мы и складывали общую версию, запоминая ответы друг друга, чтобы у нас сложилась единая картина.
Когда солнце начало клониться к закату и длинные тени легли на пол банкетного зала, Дэл наконец поднял руки, показывая, что на сегодня хватит.
— Достаточно, — сказал он, и в его голосе слышалась усталость, но и удовлетворение.
Андрас первым опустил плечи, будто сбрасывая с себя роль благородного жениха, и провёл ладонью по лицу, стирая напряжение.
— Ещё немного, и я поверю, что влюблён, — пробормотал он.
Я фыркнула, но тут же сдержала улыбку.
— Главное, чтобы на балу ты не забыл, в кого влюблён, — ответила я с лёгкой иронией.
Дэл усмехнулся, убирая блокнот, в котором делал пометки, и кивнул в сторону дверей.
— Идите отдохните. Завтра будет новый день, и нам придётся оттачивать уже не историю, а то, как вы её подаёте: жесты, взгляды, паузы. Сегодня вы научились не противоречить друг другу. Завтра нужно будет научиться звучать как одно целое.
Мы вышли из зала почти одновременно, направившись в разные стороны. Коридоры уже наполнились вечерними тенями, воздух стал прохладнее, и эта прохлада приятно остужала разгорячённую голову.
Глава 6. Бал (1 часть)
Прошёл уже месяц. За это время, казалось, почти ничего не изменилось: те же коридоры, те же рассветы над башнями, тот же холодный блеск парадных залов. Но внутри всё было иначе. Я привыкла к тяжёлой тишине замка, к его скрипучим половицам и сквознякам, гуляющим по галереям. Привыкла и к Андрасу — к его резким переходам от ледяной вежливости к внезапной, почти пугающей откровенности, к тому, как он умел одним взглядом заставить меня вскипеть.
Каждый день я продолжала тренироваться с Дэлом. Мы больше не играли в «учитель и ученица» — теперь это были настоящие схватки, которые давали ощущение, что я становлюсь не просто сильнее, а по-настоящему опаснее. Он оказался редким учителем: не хвалил зря, не жалел, но и не ломал. Вместо этого он показывал, где я тороплюсь, где полагаюсь на магию там, где хватило бы шага влево, где теряю дыхание раньше, чем теряю силы.
Я не забывала и об Анне. И за этот месяц я продумала план. Он не был безупречным, но казался достаточно надёжным, чтобы иметь право на свое существование.
После бала, когда наш спектакль будет сыгран, когда гости разъедутся, а пересуды улягутся, Андрас неизбежно ослабит бдительность. Сейчас он держал меня рядом, следил за каждым шагом. Но после того, как мы убедительно сыграем счастливую пару, ему уже не будет смысла так пристально за мной наблюдать.
Тогда я смогу тайно выбраться из дворца. У меня была брошь — дорогая, тяжёлая, усыпанная камнями, которую он купил мне на том самом рынке. Я продам её. Деньги пойдут на самое главное — на то, чтобы Анна смогла сбежать.
К тому же Андрас ни разу не платил мне ни гроша за всё это время. Я вела себя как леди, училась манерам, терпела его колкости, играла роль, которая ему была нужна. И теперь я потребую свою плату — за каждый день, за каждую репетицию, за каждый миг, когда мне приходилось улыбаться. На эти деньги я смогу арендовать домик в городе — не роскошный, но достаточно уютный и скрытый от чужих глаз. Там Анна будет в безопасности. А дальше… дальше я придумаю что-то ещё. Главное — чтобы она оказалась подальше от тех, кто причинил ей боль.
Последние дни слились в сплошной водоворот дел: мы с Дэлом носились по замку, будто две тени, скользящие из зала в зал, проверяя каждую деталь, каждую складку на драпировках, каждый подсвечник, чтобы завтра ничто не могло омрачить приём важных гостей.
Особое внимание мы, конечно, уделяли банкетной зале — ведь именно там всё и случится. Мы украшали её с какой-то почти одержимой тщательностью: тяжёлые вазы с пышными букетами расставляли так, чтобы свет падал на лепестки и заставлял их мерцать; гирлянды живых цветов оплетали колонны, сплетаясь в причудливые узоры; даже воздух здесь теперь пах иначе — сладко. Казалось, сама комната затаила дыхание в ожидании праздника.
Сейчас же, когда последние цветы заняли свои места, я села в тихом уголке коридора и подвела итоги. Перебрала в уме всё, что мы успели. И вдруг поняла, что не испытываю привычного страха перед завтрашним днём. Не потому, что перестала понимать, насколько всё серьёзно, а потому, что наконец-то чувствовала себя готовой.
Я распустила волосы. В голове ещё крутились дневные заботы, но постепенно они уступали место тишине — той редкой, глубокой тишине, которая бывает перед большим событием, когда всё уже готово, и остаётся только ждать. Завтра Андрас объявит о нашей помолвке, гости будут шептаться, восхищаться, завидовать.
Завтра будет важный день. Но сегодня можно было просто выдохнуть. И уснуть, зная, что ты готова.
***
На следующий день ранним утром я услышала настойчивый стук в дверь — резкий, деловой, будто даже сам звук торопил меня начать этот день. Я соскочила с кровати, зябко кутаясь в свитер. Распахнув дверь, я увидела Андраса и Дэла.
— Дэл, заноси, — коротко бросил Андрас, кивнув в сторону моей комнаты.
Дэл молча поднял тяжёлый сундук и пронёс его внутрь, стараясь не задеть косяки.
— Можешь идти, Дэл, — снова бросил Андрас, не оборачиваясь, и только когда дверь за Дэлом закрылась, перевёл взгляд на меня.
— Марсела, там всё, что тебе необходимо к сегодняшнему торжеству. Я лично выбирал наряд. «Он должен тебе понравиться», — произнёс он.
— Спасибо за наряд, — ответила я сдержанно, стараясь не выдать, как меня раздражает эта его манера появляться в моей комнате без спроса, будто он имеет на это право.
Он чуть наклонил голову, будто оценивая мою колкость, и вдруг расплылся в улыбке — той самой, от которой у многих девушек замирало сердце, а у меня только сильнее сжимались кулаки.
— У меня поднимается настроение, и не только…, когда я вижу тебя с утра, — протянул он с откровенным подтекстом, явно наслаждаясь тем, как я невольно краснею, пытаясь скрыть раздражение.
— Ну ты в своём стиле, как обычно, — буркнула я, отводя взгляд и думая про себя, что он ни одной юбки не пропустит.
— Ну всё, иди. Увидимся через час, — подмигнул он, уже поворачиваясь к двери, будто эта сцена была для него не более чем лёгкой забавой.
— Иди-иди, — пробормотала я, закрывая за ним дверь и прислоняясь к ней спиной, чтобы на секунду перевести дух.
А потом я открыла сундук.
Внутри лежало платье — не просто наряд, а настоящее произведение искусства. Ткань переливалась, будто впитала в себя все пастельные оттенки заката: само платье было нежно розовым, лиф был украшен тончайшей белой вышивкой — витые узоры, напоминающие виноградные лозы, будто кто-то сплёл магию прямо в нитях. А по краю юбки тянулись крошечные кристаллы, которые при каждом движении вспыхивали.
Внутри помимо платья лежала диадема — не тяжёлая, торжественная корона, а чтото воздушное, почти невесомое. Она была выполнена из прозрачных кристаллов и жемчужин: кристаллы, словно застывшие капли росы, ловили свет и рассыпали его на сотни крошечных искр, а жемчужины, матовые и нежные, будто хранили в себе тихий, приглушённый отсвет луны. Узоры сплетались в тонкие волны — то ли морские, то ли вихри ветра, — и казалось, что украшение живёт, дышит, едва заметно мерцает даже в полумраке комнаты. В ней не было показной роскоши — только утончённая красота, которая не кричит, а шепчет, заставляя вглядываться, чтобы разглядеть все детали.
Я принялась собираться с особой тщательностью — каждое движение теперь казалось важным, будто от точности зависел не просто образ, а сама суть того, кем мне предстояло стать сегодня.
Долгое время занял макияж. Я не хотела ни кричащих красок, ни вульгарной яркости — только тонкие, едва заметные штрихи, которые должны были подчеркнуть мою природную красоту и придать ей оттенок благородства. Лёгкий тон ровно лёг на кожу, приглушив следы бессонных ночей и долгих тренировок. Чуть затемнённые внешние уголки глаз сделали взгляд глубже, а едва заметный румянец добавил лицу той самой свежести, которая бывает у девушек, не знающих ни тревог, ни тяжёлых решений. Губы я тронула полупрозрачным оттенком — не для того, чтобы притягивать к ним взгляды, а, чтобы они выглядели естественно, будто я улыбаюсь без усилий.
Когда я наконец надела платье и диадему и подошла к зеркалу, то на мгновение перестала узнавать себя. Передо мной была леди — величественная, собранная, с прямой спиной и гордым взглядом, в котором всё же пряталась та самая искра, что не давала ей стать просто красивой куклой. Платье не скрывало мою силу — оно будто обрамляло её, делало видимой для всех. Когда взгляд случайно упал на часы, я вдруг осознала: уже три часа дня. Я опаздывала на полтора часа — непростительная роскошь в день, когда каждая секунда была расписана.
Я подхватила подол, стараясь не запутаться в тяжёлой ткани, и бросилась к выходу, едва не сбив на ходу маленький столик с флаконами духов.
Сад встретил меня полуденным солнцем и тишиной, нарушаемой только шелестом листвы. А посреди этой тишины, спиной ко мне, стоял Андрас. Он был одет в строгий костюм глубокого тёмно-синего цвета, почти чёрного, но при движении ткань вспыхивала синими искрами, будто в ней пряталась сама ночь. На груди поблескивал тонкий узорчатый знак — герб его рода- хризантема, холодная и величественная. И даже его поза — прямая, собранная — говорила о том, что он не просто ждёт, а готовится к битве, только на этот раз оружием будут слова и взгляды.
Услышав мои торопливые шаги, он замер, а потом медленно повернулся. И в тот момент, когда наши взгляды встретились, он вдруг застыл.
Он слегка прикусил губу — словно пытался вернуть себе привычную маску, стряхнуть с себя это мгновение неожиданного замешательства. Потом чуть прищурился, будто проверяя, не обманывает ли его зрение, и наконец произнёс:
— Как в такой день можно опаздывать? — начал он строго.
— Извини, — выдохнула я, всё ещё задыхаясь от бега, грудь вздымалась, а пальцы невольно сжимали складки платья, будто ткань могла удержать меня. — Ты замечательно выглядишь, — добавила я тут же, не удержавшись.
Слова вырвались сами собой, без расчёта, без попытки польстить. Просто в этот момент он действительно выглядел привлекательно в моих глазах. Строгий тёмносиний костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и собранную осанку, а в глазах читалось что-то серьезное. Он долго смотрел на меня после чего добавил:
— Я прощу тебе это непозволительное опоздание, — протянул он, делая шаг ко мне, и голос его стал ниже, тягучее, будто он смаковал каждое слово, пробуя его на вкус. — Но только за поцелуй.
Я наклонила голову, наблюдая за ним изпод ресниц, и в голове мелькнула мысль: сегодня он с утра какойто чересчур взведённый, будто натянутая струна.
— Ну тогда не прощай меня, — ответила я, гордо поднимая голову и стараясь не замечать, как близко он подошёл, как тепло от его тела смешивается с прохладным воздухом сада, создавая вокруг нас свою атмосферу.
Он продолжал приближаться, шаг за шагом, не торопясь, будто наслаждался тем, как я стараюсь отступать от него. Его взгляд скользил по моему лицу, по платью, по каждой детали, словно он хотел запомнить этот момент навсегда. И от этого становилось ещё труднее держаться ровно, не выдать, как бешено колотится сердце гдето у горла.
— Ну поцелую я тебя, и что ты мне сделаешь? — прошептал он, наклоняясь к моему уху.
Я сжала кулаки, пряча пальцы в складках платья, чтобы он не увидел, как они дрожат, и заставила себя не дрогнуть ни единым мускулом.
Я уже хорошо понимала его игры: как он дразнит меня, как ловит каждую тень смущения на моём лице, как наслаждается тем, что может вывести меня из равновесия — всё это было не про чувства, а про его эго, про желание держать ситуацию под контролем. И сегодня, вместо того чтобы привычно вспыхнуть и начать его отчитывать, я решила сыграть подругому. Пусть не он будет тем, кто дёргает за ниточки.
Я схватила его за ворот пиджака— крепко, уверенно, так, что он даже не успел усмехнуться, как уже оказался на одном уровне со мной. Его глаза на мгновение расширились от неожиданности.
Чуть приблизив свои губы к его губам, я посмотрела на него взглядом настоящей хищницы, которому научилась у него же. И заговорила несвойственным мне заигрывающим тоном, растягивая слова:
— Если ты меня сейчас поцелуешь, то я боюсь, что не сдержусь, и случится чтото большее, чем просто безобидные ласки.
Он удивился — и вдруг покраснел. Я первый раз видела его таким: не насмешливым, не уверенным в себе до наглости, а… смущённым. В этом румянце было чтото почти мальчишеское, будто маска лорда на секунду соскользнула, обнажив того, кто прятался под ней.
Не успел он опомниться, как схватил меня за талию — резко, порывисто, словно двигаясь автоматически, не видя ничего вокруг, забыв обо всем на свете. И потянулся к моим губам, собираясь поцеловать.
Но я успела раньше. Придержала его губы указательным пальцем — легко, но твёрдо, не давая ему ни шанса приблизиться.
— Не хочу, чтобы ктото увидел нас, — прошептала я тихо.
Он замер, ощущая под пальцем эту границу, которую я провела. Его дыхание на мгновение сбилось, а потом он медленно отступил на полшага, будто заново учился стоять ровно.
— Значит, всё это время тебя тоже влекло ко мне, — протянул он.
Я чуть склонила голову, позволяя себе лёгкую, почти неуловимую улыбку — не подтверждающую, не отрицающую, а оставляющую его в подвешенном состоянии.
Он схватил меня за запястье — крепко, уверенно, так, будто боялся, что я растворюсь в воздухе, если хоть на миг ослабит хватку. И быстрым шагом повёл внутрь замка, не оглядываясь.
Я едва успевала за ним, лишь мельком замечая, как мимо скользят знакомые коридоры, как тени от факелов пляшут по стенам, вытягиваясь и искажаясь в такт нашим шагам. Всё слилось в один стремительный поток: мрамор ступеней, тихий шелест моего платья.