Жизнь с любовью 2
---
В девять — новости. Экстренные. Короткие. Те, которые говорят, не говоря.
«ФСБ России и финская служба безопасности подтверждают наличие террористической базы на территории Финляндии. База расположена в заброшенном промышленном здании в районе Сипоо. По имеющимся данным, на базе удерживаются заложники. Группа классифицирована как особо опасная. Вооружена. Готовится штурм с привлечением авиации. Населению рекомендуется оставаться дома, не приближаться к окнам, не выходить на улицу без необходимости».
Я переводил. Киладоша слушала. Элара — сидела на диване, с булочкой, с Угольком, и слушала — не понимая слов, но понимая тон. Эстелла — стояла у окна, с блокнотом, и рисовала — дорисовывала. Тот же рисунок — вертолёты, здание, линии. И от этого дорисовывания — от этого тихого, точного, как будто она знала, как будет — стало — не по себе. Потому что Эстелла — знала. Знала — как. Знала — — что.
Особо опасная. Вооружена. Заложники. Авиация. Штурм. И от этих слов — от этих коротких, тяжёлых, как камни — внутри стало — — таким, как не было от ничего. Не от Тимофея, не от плиты, не от истребителей, не от киллёров. От этого. От того, что — заложники. Люди. В руках тех, кто — — не. Кто — — — это. И от этого «это» — от этого тихого, но безусловного — стало — тошно. Физически. По-настоящему. Потому что заложники — это не статистика. Заложники — это люди. С именами. С лицами. С теми, кто ждёт. И от этого «ждёт» — от этих людей, которые где-то — сидят, стоят, лежат, боятся, не знают — стало — — больно.
---
В десять — звук.
Сначала — далёкий. Едва слышный. Как гул, который приходит из-за горизонта, из-за того места, где небо встречается с землёй. Низкий. Тяжёлый. Не тот звук, который бывает от самолётов — высокий, тонкий, как нить. Другой. Глубже. Басовитее. Как будто кто-то бьёт в барабан — медленно, тяжело, ритмично, и от каждого удара воздух дрожит, и от этой дрожи — от этой физической, осязаемой, неоспоримой — внутри всё — — замерло. Потому что звук — тот. Тот, который Эстелла — слышала. Тот, который — — будет. Вертолёты.
---
Элара первая подошла к окну. Не потому что услышала — потому что почувствовала. Тем телом, теми нервами, тем местом внутри, которое знало вещи, которых не знал разум. Её уши — маленькие, прижатые к голове, обычные, человеческие — стали — другими. Не физически — чувствительно. Тем чувствительно, которое становилось их, кошачьим, звериным, тем, от которого уши встают торчком. И от этого «торчком» — от этого тихого, внутреннего, невидимого, но безусловного — Элара — знала: что-то. Что-то — в небе. Что-то — — идёт.
Эстелла стояла рядом. И её тело — то, которое было собранным, готовым — стало — собраннее. Её хвост — тот, которого не было, но который был — встал. Торчком. Дрожащим. Готовым. И от этого «готовым» — от этого звериного, первобытного, нечеловеческого — стало ясно: Эстелла — — зверь. Зверь, который — ждёт. Зверь, который — — готов.
---
И тогда — мы увидели.
Из-за деревьев, из-за домов, из-за того места, где улица заканчивалась и начиналось небо — появились. Два. Военные вертолёты. Большие. Тёмные. С винтами, которые вращались — быстро, тяжело, и от этого вращения воздух дрожал, и от этой дрожи — стёкла в окнах звенели, и от этого звона — от этого физического, осязаемого, неоспоримого — стало — ясно: это — настоящее. Не учения. Не показуха. Настоящее. Военные вертолёты. В небе. Над городом. Над нами.
Они летели — низко. Очень низко. Не так, как летают обычно — высоко, далеко, точками. Нет. Низко. Так низко, что были видны детали: фюзеляж, винт, хвост, двери. Так низко, что звук — не далёкий, не приглушённый, а — здесь. Над головой. В ушах. В груди. В — — всем. И от этого «всем» — от этого звука, который заполнял всё, который не оставлял места ни для чего — внутри стало — — таким, как не было от ничего. Не страх — другое. То, что бывает, когда видишь — своё. Свою армию. Свою силу. То, что летит — за тебя. За тех, кто внизу. За тех, кто — — не может.
---
Вертолёты шли — парой. Один — чуть впереди, другой — чуть сзади. И от этой пары, от этого строя, от этой выверенной, расчётливой, профессиональной — было видно: это — не случайно. Это — план. Это — операция. Это — то, что готовили. Долго. Тщательно. С тем спокойствием, которое бывает у тех, кто знает: будет — тяжело. Будет — — опасно. Но — — надо.
Они летели — к Сипоо. К тому месту, которое Эстелла рисовала — круг, тёмный, здание. К тому месту, где — заложники. Где — террористы. Где — — то. То, что нужно — — вырвать. И от этого «вырвать» — от этого тихого, но безусловного — вертолёты — шли. Прямо. Быстро. Низко. И от этой низости — от этого решения лететь не высоко, а — — здесь. Над домами. Над людьми. Над нами — было понятно: они — — хотят. Хотят — чтобы видели. Хотят — чтобы знали. Хотят — — чтобы тот, в здании, — — видел. Слыxал. Понял. Что — — идут. Что — — — это.
---
Элара стояла у окна. С помпоном, с глазами, которые были — огромными. Не от страха — от потрясения. Тем потрясением, которое бывает у детей, когда видят что-то, что больше, чем они, больше, чем их мир, больше, чем всё, что они знали. Военные вертолёты. Низко. Над домом. И от этой близости, от этой — — невозможной, но настоящей — Элара не кричала, не плакала. Стояла. Смотрела. И её помпон — маленький, пушистый — качался от вибрации, и от этого качания, от этой вибрации, от этого физического, осязаемого — было видно: мир — — другой. Не тот, с булочками и мурлыканьем. Другой. С вертолётами. С — — этим.
— Они — большие, — сказала Элара тихо, и голос был — не испуганным. Поражённым. Тем поражением, которое бывает у детей, когда видят что-то, что больше. И от этого «больше» — от этого детского, честного, безусловного — стало — тепло. Потому что Элара — не боится. Элара — — видит. И от этого «видит» — от этого детского, чистого, не знающего всего — было — — надёжнее.
---
Эстелла стояла рядом. Не у окна — у стены. Чуть в стороне. С блокнотом. Рисовала — быстро, точно, теми тонкими, уверенными линиями. Два вертолёта. Линии — вниз. Здание. И от этого рисунка — от этого тихого, точного, как чертёж — было видно: Эстелла — фиксирует. Не чувствует — фиксирует. Потому что чувствовать — потом. Сейчас — фиксировать. И от этой фиксации — от этого профессионального, не по годам — стало — значимо. Потому что Эстелла — — записывает. Записывает — для потом. Для тех, кто — спросит.
---
Вертолёты прошли — над городом, над домами, над нами. Ушли — к Сипоо. К зданию. К — — цели. И от этого «к цели» — от этого прямого, быстрого, неотвратимого — стало — — так. Как бывает, когда стоишь на берегу и видишь, как корабль уходит в море. Знаешь — что будет. Не знаешь — — как. И от этого «не знаешь» — от этой неизвестности, от этого ожидания — внутри — — тишина. Не та, которая бывает, когда всё тихо. Та, которая бывает, когда всё — громко, но ты — не слышишь. Когда тело — замерло. Когда мозг — остановился. Когда всё — — ждёт.
---
Мы ждали. Все — я, Киладоша, Элара, Эстелла, Уголёк. Стояли у окна — все вместе, как стояли каждый раз, когда миру грозило. И от этого «вместе» — от этого круга, от этого единства — было — надёжнее. Не хорошо — надёжнее. Потому что «хорошо» — это когда не нужно. А «надёжно» — это когда нужно, но — — вместе. И от этого «вместе» — от этого простого, физического, неоспоримого — — можно. Можно — ждать. Можно — стоять. Можно — — смотреть.
---
Через семь минут — звук.
Не тот — не гул вертолётов, не далёкий, нарастающий. Другой. Резкий. Громкий. Как удар — металлический, сухой, как стук молотка по железу, только в сто раз громче, в тысячу раз тяжелее. И от этого звука — от этого удара, от этого — — стёкла в окнах вздрогнули. И от этой дрожи — от этого физического, осязаемого, неоспоримого — стало ясно: начали. Вертолёты — — начали. Открыли — огонь.
---
Огонь. Слово — простое. Короткое. Два слога. И от этого слова — от этого тихого, обыденного, как «вода» или «воздух» — стало — — тошно. Потому что «огонь» — это не костёр. Не плита. Не — — булочки. «Огонь» — это — — пули. Это — — смерть. Это — — то, что летит из вертолёта в здание, и в здании — люди. Заложники. И террористы. И от этого «и те, и те» — от этого того, что в здании — и жертвы, и палачи — стало — — горько. Потому что пуля — не выбирает. Пуля — — летит. И от этого «летит» — от этого безразличного, безэмоционального, механического — — тошно.
---
Звуки шли — сериями. Не непрерывно — порциями. Та-та-та-та-та. Пауза. Та-та-та-та-та. Пауза. И от этих пауз — от этих промежутков между сериями — было — страшнее, чем от самих серий. Потому что в паузе — неизвестность. Что сейчас? Что — происходит? Куда — летят? Кто — падает? И от этой неизвестности — от этих вопросов, на которые нет ответа, потому что ты — здесь, а они — там, за километры, за поля, за деревья — от этого — внутри — — пусто. Не от тоски — от бессилия. Того самого, которое бывает, когда видишь, что что-то — происходит, и не можешь — ничего. Стоишь. У окна. Слушаешь. И — — всё.
---
А потом — другой звук. Не та-та-та — другой. Глубже. Тяжелее. Глухой, как удар по бочке, только — мощнее. И от этого звука — от этого тяжёлого, басового, который шёл не по воздуху, а по земле, по стенам, по полу — стало ясно: ракеты. Не пули — ракеты. Те, что — — большие. Те, что — — — снесут. И от этого «снесут» — от этого тихого, но безусловного — внутри — — замерло. Всё. Сердце, дыхание, мысли — всё. Замерло. Потому что «снесут» — это — — здание. С людьми. С заложниками. С — — всеми. И от этого «всеми» — от этого тихого, но безусловного — стало — — больно.
---
Элара не кричала. Стояла — прижавшись к Киладоше, с руками на ушах, с помпоном, который дрожал. И от этой дрожи — от этого маленького, пушистого, который качался от каждого удара — было видно: Элара — — слышит. Слышит — всё. Пули, ракеты, удары. И от этого «всё» — от того, что десять лет, с помпоном, стоит и слушает, как вдалеке вертолёты расстреливают здание — стало — — так, как не было от ничего. Потому что Элара — — ребёнок. Ребёнок, который слышит войну. И от этого «войну» — от этого тихого, но безусловного — — внутри — — горело. Не от страха — от ярости. Той, которая не кричит, не бьёт — стоит. Тихо. Твёрдо. Как стена. И от этой стены — от этого тихого, глубокого, как magma — хотелось — — встать. Между. Между Эларой и войной. Между ребёнком и — — этим. Но нельзя. Потому что война — далеко. И от этого «далеко» — от этой невозможности дотянуться, помочь, защитить — — горько.
---
Киладоша стояла — прямая, собранная, с Эларой в руках. И её лицо — то, которое я знал, любил, изучил — было — — каменным. Не бледным — каменным. Тем камнем, который я видел, когда Тимофей, когда Элару забрали, когда киллёры. Тем, который — — не пропускает. Не эмоции, не страх — — ничего. Камень. И от этого камня — от этой толстой, непробиваемой, абсолютной стены — было одновременно страшно и надёжно. Страшно — потому что за камнем — буря. Надёжно — потому что камень — держит. Пока камень держит — Элара — в безопасности. Пока камень — — стоит.
---
Эстелла стояла у стены. С блокнотом. Рисовала — быстро, точно. И в блокноте — я заглянул — было: два вертолёта. Линии — вниз. Здание. И от линий — не линии. Точки. Много. Мелких. Как — — пули. И от этих точек — от этого тихого, точного, безжалостного — стало — — значимо. Потому что Эстелла — — фиксирует. Каждую пулю. Каждый удар. Каждую — — ракету. И от этой фиксации — от этого детского, но безошибочного — — потом. Потом — спросят. И Эстелла — ответит. Точками. Линиями. Кругами.
---
Звуки — шли. Минуты — шли. Или не шли — стояли, как стояла вода в луже, и каждая минута была такой длинной, такой тяжёлой, что в ней можно было утонуть. Та-та-та-та. Пауза. Бум. Пауза. Та-та-та-та. Пауза. Бум-бум. И от этих звуков — от этого ритма, от этого паттерна, от этой механической, безэмоциональной, профессиональной — было — — тошно. Потому что паттерн — это рутина. А руина — это — — обыденность. И от этой обыденности — от того, что расстрел здания — паттерн, рутина, обыденность — стало — — горько. Горько от того, что мир — наш мир — стал таким. В котором вертолёты расстреливают здания, и это — — обыденность. И от этой «обыденности» — от этого тихого, но безусловного — — тошно.
---
Через двадцать минут — может, тридцать, может, час, потому что время снова перестало работать — звуки изменились. Не прекратились — изменились. Стали реже. Короче. Одинокие — та, та, та — как последние капли дождя. И от этих одиночных, редких, затихающих — стало — — ясно. Ясно, что — — кончается. Что — — финал. Что — — последние. И от этого «последние» — от этого тихого, но неоспоримого — внутри — — отпустило. Не исчезло — отпустило. На полтона. На полпроцента. Но — отпустило. Потому что «кончается» — это не «кончилось». Но — — близко.
---
А потом — тишина.
Не сразу — постепенно. Как затихает гром: сначала — громко, потом — тише, потом — ещё тише, потом — — ничего. Тишина. Абсолютная. Полная. Та, которая бывает — после. После стрельбы. После взрывов. После — — всего. И от этой тишины — от этой абсолютной, полной, бездонной — стало — — можно. Можно — дышать. Можно — отпустить руки, которые были сжаты. Можно — открыть глаза, которые были закрыты. Можно — — жить.
Уголёк — Уголёк, который сидел под столом, который не мурлыкал, который — — молчал — вышел. Медленно, осторожно, как выходят те, кто прятался и проверяет: — можно? Можно — выйти? Можно — — мурлыкать? И от этого выхода — от этого тихого, осторожного, но — — живого — стало — — теплее. Потому что Уголёк — вышел. Уголёк — — здесь. Уголёк — — жив. И от этого «жив» — от этого простого, кошачьего, не знающего ни про вертолёты, ни про террористов — — мир — стоял.
---
Через час — новости. Экстренные. Длинные. Те, которые говорят — много.
«Совместная операция ФСБ России и финской службы безопасности по нейтрализации террористической базы в районе Сипоо завершена. Операция проводилась с привлечением военной авиации — двух боевых вертолётов, осуществлявших огневую поддержку наземной группе. В результате штурма здание было зачищено. Задержаны двенадцать человек, причастных к террористической деятельности. Освобождены семь заложников. Состояние заложников — удовлетворительное. Среди личного состава потерь — нет. Гражданских — нет. Операция продолжается в части проведения следственных мероприятий».
Я переводил. И от этих слов — от этих коротких, скупых, но таких тяжёлых — внутри — — отпустило. Всё. Совсем. Потому что — — нет. Нет — потерь. Нет — жертв. Нет — — — того. Того, чего боялись. Того, чего — — ждали. И от этого «нет» — от этих двух букв, от этого короткого, простого, но такого невозможного — — стало — — можно. Можно — дышать. Можно — стоять. Можно — — жить.
Заложники — освобождены. Семь. Семь человек, которые сидели в здании, боялись, не знали, — — живы. И от этого «живы» — от этого тихого, но безусловного — — стало — — так, как не было от ничего. Не от вертолётов, не от пуль, не от ракет. От — — «живы». Потому что «живы» — это — — всё. Всё, ради чего. Всё, что имеет значение. Всё, что — — — стоит.
---
Элара сидела на диване. С Угольком на коленях. С булочкой в руке. И от этой картины — от этого маленького, с помпоном, с котом, с булочкой — стало — — тепло. Потому что Элара — ест. Элара — — держит. Элара — — — Элара. И от этой «Элары» — от этого простого, детского, невозможного на фоне вертолётов и ракет — — мир — стоял. Треснувший, раненый, с звуками, которые ещё стояли в ушах — но стоял. Потому что Элара — ест булочку. И пока Элара ест булочку — мир — — нормальный. Мир — — стоит.
---
Эстелла открыла блокнот. И нарисовала — медленно, не спеша, теми тонкими, уверенными линиями: здание. Большое. С окнами. И — — — — дыры. В стенах, в окнах, в крыше. Дыры от пуль, от ракет, от — — всего. И от этих дыр — от этого разрушения, от этого — — — было — — горько. Горько от того, что здание — — — — — не целое. Но — — — — — — а рядом с зданием — — — — люди. Маленькие. Семь. Стоят. Живые. И от этих «живые» — от этих маленьких, тёмных, но — — стоящих — — стало — — значимо. Потому что здание — — — — — — можно — — — — — — построить. А людей — — — — — — — нет. И от этого «нет» — от этого тихого, но безусловного — — — — стало — — — — ценно.
И под рисунком — надпись, мелким, ровным почерком Эстеллы:
«Особо опасен. Но те, кто приходят — опаснее. И пока они приходят — мы — стоим».
---
Вечером мы сидели на диване. Все вместе. Элара — с помпоном, с Угольком, с булочкой. Эстелла — с блокнотом, с точками и линиями. Киладоша — рядом со мной, с чаем, с прядкой, с тем светом в глазах, который загорался, когда она меня видела. И от этого света — от этого ровного, тёплого, не угасающего — все тени — все — — отступали. Все. И вертолёты — тоже. И ракеты — тоже. И — — всё.
Уголёк мурлыкал. Тихо, ровно, как маленький двигатель, который работает, пока работает, и не знает, и не хочет знать, и не должен знать про вертолёты, про террористов, про заложников, про — — всё. Он знает одно: тепло. Колени. Мурлыканье. И от этого знания — от этого простого, живого, не знающего ничего о сложном — мир — — стоял. Треснувший, раненый, с дырами в стенах и с семью — — живыми — — стоял.
И пока кот мурлычет — мир стоит.
И пока мир стоит — мы не падаем.
И пока те, кто приходит — приходят — мы — — — живы.
И те, кто приходят — — приходят. Всегда. Когда своим — плохо. Когда детям — страшно. Когда миру — грозит. Приходят — вертолёты, тени, снайперы, ФСБ, финны, — — все. Все, кто — — между. И пока они — — между — мы — — — здесь. Живые. С булочками. С помпонами. С мурлыканьем. Живые.
И этой ночью мы спали. Все. Вместе. На одной кровати. И за стенами — город. И в городе — тишина. Та, которая бывает — после. И в тишине — те, кто не спал. Снайперы. Тени. ФСБ. Те, кто — — стоит. И пока они стоят — мы — — спим. Спим — потому что можно. Потому что — — — надёжно. Потому что — — — — есть те, кто не спит, чтобы другие могли спать.
И пока они не спят — мы — спим.
И пока мы спим — мир стоит.
И пока мир стоит — мы не падаем.
Уголёк мурлыкал. И от этого мурлыканья — от этого простого, ровного, живого — всё было — — хорошо. Не идеально, не безоблачно, не навсегда — — — хорошо. Как бывает, когда после бури — тихо. И в тишине — кот. И кот — мурлычет. И от этого мурлыканья — — — всё. Всё — — хорошо.
И пока кот мурлычет — всё — хорошо.
Глава 53 Папа!!
# Глава 53. Папа!!
Утро началось как обычно — с солнечного луча, который настойчиво пробивался сквозь неплотно задернутые шторы и рисовал на стене тёплую дорожку. Я лежал ещё пару минут, глядя в потолок, и слушал, как дом просыпается. Где-то на кухне загремела посуда — значит, Эстелла уже встала и, судя по запаху, который медленно плыл по коридору, решила побаловать нас блинчиками.
— Ну наконец-то, — раздался голос Киладоши прямо над ухом, и что-то мягкое и тяжёлое опустилось мне на грудь. — Ты сколько ещё спать собирался? Эстелла уже третий блин сжигает от нетерпения.
Я открыл глаза и обнаружил, что Киладоша навалилась на меня всем своим весом, уставившись в лицо своими огромными, немигающими глазами, в которых, как всегда, плескалось что-то среднее между любопытством и хитростью.
— Во-первых, доброе утро, — сказал я, аккуратно сдвигая её с себя. — Во-вторых, мне кажется, или ты каждый раз придумываешь новые способы меня разбудить?
— Не придумываю, а совершенствую технику, — гордо ответила Киладоша, спрыгивая с кровати. — Вчера я просто на тебя дышала, а позавчера щекотала пятку. Сегодня — полный контакт. Завтра, возможно, холодная вода.
— Только не это, — простонал я и потянулся.
Из детской доносился лепет Элары. Младшая уже вовсю что-то рассказывала сама себе — или, может быть, кому-то, кого видела только она. С Эларой такое случалось часто: она могла подолгу разговаривать с углом комнаты, с плюшевым медведем или с воображаемым другом, и каждый раз это звучало так, будто она ведёт совершенно осмысленную беседу. Эстелла говорила, что это нормально, что у детей так бывает, но я иногда ловил себя на мысли, что Элара знает что-то, чего не знаем мы.
Я встал, натянул домашнее и пошёл на кухню. Эстелла стояла у плиты, в фартуке поверх пижамы, и переворачивала блин с таким сосредоточенным видом, будто проводила хирургическую операцию. Рядом на высоком стульчике сидела Элара — ей уже почти три — и с серьёзным видом «помогала», то есть стучала деревянной ложкой по столу.
— Папа! — закричала Элара, увидев меня, и протянула руки.
Я подошёл, поцеловал её в макушку — от неё всегда пахло чем-то тёплым, молочным, сладким. Потом подошёл к Эстелле, обнял её за талию и поцеловал в щёку.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе, — улыбнулась она, не отрываясь от плиты. — Блины почти готовы. Киладоша, хватит подглядывать из-за угла, иди садись за стол.
Киладоша вынырнула из-за дверного проёма с таким невинным видом, будто и не стояла там последние пять минут.
— Я не подглядывала. Я контролировала обстановку. Это разные вещи.
Мы сели за стол. Эстелла выставила гору блинов, варенье, сметану, мёд. Киладоша намазала себе блин так, что джема было больше, чем теста, и закатала его в трубку.
— Ты же сахара сегодня не ешь, — заметила Эстелла.
— Это не сахар, — невозмутимо ответила Киладоша, откусывая сразу половину. — Это вишнёвый джем. Совершенно другое вещество.
Элара хлопала глазами, наблюдая за Киладошей, и повторяла за ней — мяла свой блин пальцами и макала в сметану, так что половина стола была в белых разводах. Я переглянулся с Эстеллой, и мы одновременно рассмеялись.
После завтрака Эстелла сказала, что нужно съездить в магазин — закончилась крупа, мало молока, и Эларе нужны новые носки, потому что старые она зачем-то утопила в аквариуме. Я посмотрел на аквариум — рыбки плавали невозмутимо, а на дне и правда лежал маленький синий носок, как корабль, потерпевший крушение.
— Ладно, — сказал я. — Поехали.
— Я тоже! — тут же подскочила Киладоша. — Мне нужно купить корм для рыбок. Точнее, рыбкам. Точнее, мне — для них. Точнее, я хочу посмотреть на хомяков в зооуголке.
— Киладоша, у нас нет хомяка, — сказал я.
— Вот именно. Я хочу посмотреть и решить, нужен ли он нам. Это стратегическое планирование.
Эстелла собрала Элару — натянула ей курточку, шапку, ботиночки, — и мы вышли из дома. Погода стояла сентябрьская, мягкая: уже не лето, но ещё не настоящая осень. Деревья только начали желтеть по краям, будто кто-то провёл по ним сухой кистью. Солнце висело низко, и тени были длинные, неестественно вытянутые.
Киладоша шла чуть впереди, как всегда — она двигалась по улице так, словно была разведчиком в незнакомой местности: то замедлялась, то ускорялась, то вдруг замирала, заинтересованно разглядывая что-то в витрине или на асфальте. Сейчас она шла, балансируя на бордюре, раскинув руки в стороны.
— Ты упадёшь, — сказал я.
— Я не упаду, — ответила она. — У меня идеальное чувство равновесия. Я — как кошка.
— Кошки падают, — заметила Эстелла, поправляя Эларе шапку.
— Кошки приземляются, — поправила Киладоша и тут же оступилась. Мы не успели даже отреагировать — она каким-то невозможным образом вывернулась, прыгнула и приземлилась на обе ноги, как и обещала.
— Видите? — сказала она, будто ничего не случилось.
Элара хохотала, протягивая ручки к Киладоше. Та подхватила её и посадила на плечи, и Элара оттуда стала раздавать приказания: «Туда!», «Сюда!», «Смотри, собака!» Киладоша послушно поворачивала, куда ей указывали.
Магазин был в двадцати минутах ходьбы — большой, с вывеской, которая уже начала выцветать от солнца. Мы дошли без приключений — если не считать, что Элара по дороге попыталась погладить чужую собаку, а собака попыталась облизать ей лицо, и Элара сначала испугалась, а потом захотела забрать собаку домой.
В магазине мы разделились: Эстелла пошла за продуктами, Киладоша — к зооуголку, а я с Эларой — за носочками. Элара выбирала их с такой серьёзностью, будто решала судьбу мира. Она перебирала пары, прикладывала к щеке, морщилась, качала головой.
— Нет, — говорила она, откладывая розовые.
— Нет, — откладывая жёлтые.
— Эти! — и протянула мне ярко-зелёные в белый горошек. Я мысленно попрощался с цветовой гармонией детского гардероба.
Потом мы забрали Киладошу — она стояла у аквариума с хомяками и прижимала руки к стеклу с таким видом, будто смотрела на живой космос.
— Посмотри, — прошептала она. — Вот этот. С пятнышком. Его зовут… мне кажется, его зовут Борис.
— Почему Борис?
— Не знаю. Он похож на Бориса.
Я не стал спрашивать, как выглядит человек, похожий на хомяка по имени Борис. Эстелла подошла с корзиной, полной пакетов, и мы пошли к кассе.
Расплатились, вышли. Киладоша несла пакет с кормом для рыбок — он был лёгкий, но она несла его так, будто там было золото. Эстелла — основную сумку. Я — всё остальное, плюс Элару, которая отказалась идти сама и висела на мне, как коала.