Жизнь с любовью 2

Глава 54 вернулся

# Глава 54. Возвращение домой

Два месяца.

Шестьдесят один день. Тысяча четыреста шестьдесят четыре часа. Каждые из них я считал — не потому что хотел, а потому что не мог не считать. В больнице время становится врагом. Оно не идёт — оно ползёт, цепляется за стены, залипает в углах, как муха в варенье. И ты лежишь, и смотришь в белый потолок, и считаешь.

Сначала я считал часы. Потом — дни. Потом перестал, потому что каждый день был одинаковым: утренний обход, уколы, капельницы, обед, который tasted как картон, перевязка, вечерний обход, сон. Сон — если можно так назвать то, что приходило: тяжёлое, вязкое, без сновидений, без отдыха. Просто темнота, а потом — снова белый потолок.

Но я помнил. Каждый день я помнил, зачем я здесь. Не из-за пули — пуля была просто металлом, просто куском свинца, который кто-то всадил мне в грудь. Нет. Я был здесь из-за них. Из-за Киладоши, которая шептала: «Ты вернёшься». Из-за Элары, которая кричала: «Папа!!» Из-за Эстеллы, которая держала меня за руки и повторяла моё имя, как молитву.

И я вернулся.

---

Первые дни я не помню совсем. Мне потом рассказали — Эстелла, потому что Киладоша не любила об этом говорить, а Элара... Элара вообще не могла без слёз.

Меня привезли на скорой. Дорога заняла двенадцать минут — но двенадцать минут, как сказала врач, были между жизнью и тем, что не жизнь. Пуля вошла слева, прошла навылет, задела лёгкое, прошла в миллиметре от сердца. Миллиметр. Один. Миллиметр. Врач сказал — если бы я повернулся на полсекунды позже, или если бы шёл на полшага быстрее, — всё было бы иначе. Я не стал думать о том, как именно. Я просто мысленно поблагодарил что-то — не знаю что, не знаю кого — за этот миллиметр.

Операция длилась четыре часа. Четыре часа, в течение которых Киладоша ходила по коридору больницы — туда-сюда, туда-сюда — и стёрла каблуки ботинок. Эстелла сидела на стуле и не вставала, не ела, не пила, только смотрела в стену. А Элара... Элару увезли домой соседка, потому что десятилетняя девочка не должна была видеть, как её мама ходит по больничному коридору с лицом, на котором написано то, что не должно там быть написано никогда.

Когда меня вывезли из операционной, Киладоша остановилась. Просто остановилась — посреди коридора, как будто кто-то нажал на паузу. Эстелла подняла голову. Врач сказал: «Живой. Стабильный. Но тяжёлый». И Киладоша — Киладоша, которая никогда не плакала при мне, которая всегда держала лицо, всегда — Киладоша села прямо на пол больничного коридора и заплакала. Не тихо, не красиво — как ребенок, как человек, у которого изнутри вынули что-то тяжёлое, и теперь пустота рвётся наружу.

Эстелла опустилась рядом. Они сидели на полу — две девочки, четырнадцать и... Киладоша, — и молчали, и плакали, и это было слышно всему этажу.

---

Первые две недели я был между. Не здесь и не там — просто между. Иногда я слышал голоса: Киладоша говорила что-то тихо, рядом, я чувствовал её руку на моей. Эстелла читала — мне, вслух, из какой-то книги, и её голос был ровный, но иногда дрожал, и тогда она делала паузу, глубоко вздыхала и продолжала. Элару пускали не каждый день — и каждый раз, когда её не пускали, она устраивала скандал на весь приёмный покой. Медсёстры потом говорили: «Это ваша, что ли, боец?» — и Киладоша отвечала с гордостью: «Моя.»

Когда Элару всё-таки пускали, она забиралась ко мне на кровать — осторожно, медленно, как будто я был сделан из стекла — и ложилась рядом, прижималась и молчала. Она не плакала — нет. Она просто лежала и слушала, как я дышу. Слушала и считала вдохи, наверное. Как я считал часы.

— Пап, — сказала она однажды, на второй неделе. — Ты же вернёшься?

— Вернусь, — прохрипел я. Горло было сухое, голос — как наждачная бумага. — Обязательно вернусь.

— Обещай, — сказала она.

— Обещаю.

И я закрыл глаза, и заснул — впервые за две недели заснул по-настоящему, с сновидениями, и мне снился дом, и кухня, и блины, и Уголёк, который сидел на подоконнике и смотрел на меня так, будто я опоздал на завтрак.

---

Уголёк. О Угольке я узнал позже — гораздо позже, когда уже мог разговаривать и сидеть и когда мне уже не ставили капельницы каждые четыре часа.

Киладоша рассказала. Она сидела рядом, на стуле, нога на ногу, и говорила так, будто отчитывалась о проделанной работе — деловито, собранно, но я видел, как под этим фасадом трясётся всё.

— Уголёк перестал есть, — сказала она. — На третий день. Просто перестал. Лежал у двери и не двигался. Я ставила ему миску — не трогал. Эстелла покупала ему дорогой корм, тот, в баночках, с надписью «премиум», — не трогал. Элара приносила ему игрушки — он даже не смотрел.

Она замолчала. Посмотрела в окно.

— Я садилась рядом с ним и говорила: «Он вернётся. Он вернётся, Уголёк». И он смотрел на меня. Знаешь, как котята смотрят? Не мигая. И мне казалось, он не верит. Или верит, но боится. Как я.

Она снова замолчала. Потом:

— Через неделю он начал есть. Немного. Совсем немного. Но начал. Я сказала ему: «Вот видишь». А он мяукнул и пошёл спать на твою подушку. С тех пор он спит только на твоей подушке. Каждый день. Мы не можем её поменять — он шипит, если кто-то трогает.

Я хотел засмеяться, но засмеяться было больно, и я только улыбнулся, и Киладоша увидела, и отвернулась, и сделала вид, что рассматривает что-то за окном, но я видел, как она быстро смахнула что-то со щеки.

---

Четыре недели я провёл в больнице. Четыре недели — и каждая была как год. Сначала я не мог вставать. Потом — не мог ходить. Потом — ходил, но держался за стену, и каждый шаг был как маленькая война, которую я выигрывал с трудом.

Киладоша приходила каждый день. Каждый. Без исключения. Она приходила утром, уходила вечером, и иногда — иногда — засыпала прямо там, на стуле, и я смотрел на неё спящую и думал: как мне повезло. Как же мне повезло.

Эстелла приходила после школы. Она приносила учебники и делала уроки прямо в палате, на подоконнике, и периодически вскидывала голову и спрашивала: «Тебе что-то нужно? Воды? Подушку поправить?» — и каждый раз я говорил: «Нет, спасибо», и каждый раз она всё равно поправляла подушку.

Элару пускали с трёх до пяти — два часа, visita. И каждый раз эти два часа были лучшими за день. Она рассказыв мне про школу (Маша подралась с Дашей, учительница по математике опять забыла домашку, в столовой давали пюре с котлетой, а не с сосиской, несправедливо). Рассказывала про Уголька (он научился открывать шкаф, теперь спит на моих свитерах, и от него пахнет мной, и Киладоша говорит, что это странно, но ей нравится). Рассказывала про дом (всё по-старому, только Эстелла переставила цветы на подоконнике, и Киладоша сердилась, но молчала).

И каждый раз, когда пора было уходить, она обнимала меня — осторожно, мягко — и шептала: «Завтра придёшь?» — и я говорил: «Приду. Завтра и послезавтра и послепослезавтра», — и она уходила, и я слушал, как стихают её шаги по коридору, и каждый шаг был тише предыдущего, и потом — тишина.

---

На пятой неделе меня перевели в палату попроще. На шестой — разрешили выходить в коридор. На седьмой — гулять по территории больницы, в саду, где были старые скамейки и клумбы, на которых росли невыносимо уродливые бархатцы.

Я гулял. Медленно, тяжело, но гулял. Солнце на лице — и я стоял, и закрывал глаза, и чувствовал его, и каждый раз это было как первый раз. Как будто я заново учился жить. Учился дышать — по-настоящему, полной грудью, без боли. Учился ходить — не ковыляя, не держась за стену. Учился быть.

Киладоша гуляла со мной. Молча. Она не брала меня под руку — знала, что мне нужно было чувствовать, что я справляюсь сам. Просто шла рядом, на полшага позади, и я знал, что если я оступлюсь — она поймает. Она всегда ловила.

— Ты сейчас как старик, — сказала она однажды, без злости, без издевки — просто констатируя. — Ходишь медленно, дышишь тяжело, ворчишь на бархатцы.

— Я не ворчу на бархатцы, — возразил я. — Я просто считаю их. Их сорок семь. Сорок семь уродливых бархатцев. Зачем кому-то сажать сорок семь бархатцев?

— Может быть, кто-то любит бархатцы, — сказала Киладоша.

— Кто?

— Не знаю. Может быть, садовник. Может быть, кто-то, кто работал здесь до нас и сажал их для кого-то, кто лежал здесь до тебя. Может быть, для него это были не уродливые бархатцы, а красивые.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на бархатцы, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше — нежность, тонкая, как паутинка, направленная не на меня, а на сорок-seven уродливых жёлтых цветов.

— Ты права, — сказал я. — Они красивые.

— Конечно, красивые, — ответила она. — Я всегда права.

---

На восьмой неделе врач сказал: «Можете идти домой».

Два слова. Четыре слога. И мир перевернулся.

Я сидел на кровати, и руки тряслись — не от страха, не от боли. От нетерпения. Я хотел встать и бежать — прямо сейчас, прямо в эту секунду, по коридору, по лестнице, через больничный двор, через улицы, через город — домой. Но тело сказало: «Не торопись». Тело всегда говорило «не торопись» последние два месяца, и я научился его слушать.

Киладоша приехала за мной в двенадцать. Она вошла в палату — и я заметил, что она надела то платье. То самое, тёмно-синее, с белыми пуговицами, которое она надевала в первый день, когда мы познакомились. Я не помню, как мы познакомились — это было давно, и подробности стёрлись, как надпись на старой монете, — но платье я помнил. Киладоша редко его надевала. Она говорила, что это «событийное платье», для особых случаев.

— Это особый случай? — спросил я, глядя на неё.

— Конечно, — сказала она, и улыбнулась, и улыбка была как солнце — не метафора, а буквально, как будто кто-то включил свет. — Ты возвращаешься. Это самый особый случай из всех, которые у нас были. Включая свадьбу.

— Включая свадьбу?

— Свадьба была хорошая. Но ты уже был там. А сейчас ты возвращаешься. Это лучше.

Я хотел сказать что-то — что-то важное, большое, такое, что вместилось бы в всё, что я чувствовал. Но слов не было. Были только руки — мои, и её — и мы стояли, и обнимались, и я чувствовал, как она вцепилась в меня, как будто я мог исчезнуть, раствориться, уйти снова, и она держала меня так, чтобы я никуда не делся.

— Осторожно, — сказал я. — Ещё болит.

— Терпи, — ответила она, и сжала крепче.

---

Эстелла ждала в машине. Она сидела за рулём — ей было четырнадцать, и она ещё не умела водить, но Киладоша сказала, что в экстренной ситуации Эстелла может всё, и я не стал спорить. Эстелла, правда, не вела — она просто сидела на водительском сиденье и ждала, и когда увидела меня, выходящего из больницы, — её лицо. Я не забуду её лицо. Оно просияло — по-другому не скажешь. Не улыбка, не радость — именно сияние, как будто внутри неё зажёгся свет, и он был настолько ярким, что проступил наружу.

— Пап! — она выскочила из машины и побежала ко мне, и обняла, и я почувствовал, как она дрожит — мелкой дрожью, как натянутая струна. — Пап, ты дома. Ты идёшь домой.

— Иду, — сказал я. — Иду.

— Ты похудел, — сказала она, отстранившись и оглядывая меня критически. — И бледный. Тебе нужно есть. Много. Я уже приготовила — ну, Киладоша приготовила, я помогала. Вернее, я мешала, но Киладоша говорит, что это почти то же самое.

— Эстелла, — сказала Киладоша, садясь на заднее сиденье. — Веди машину. Только аккуратно. И не как в прошлый раз.

— В прошлый раз было нормально! — возмутилась Эстелла.

— В прошлый раз ты въехала в мусорный бак.

— Он был не на месте!

— Мусорные баки не двигаются с места, Эстелла.

— Этот двигался.

Я сел рядом с Киладошей, и мы поехали. Эстелла вела — осторожно, медленно, с высунутым от концентрации языком. Киладоша комментировала каждый её манёвр: «Тормози», «Поворот», «Почему мы едем по встречной?», «Это одностороннее, Эстелла, ОДНОСТОРОННЕЕ». Эстелла отвечала: «Я знаю», «Я вижу», «Это не встречная, это объезд», «Я читала знак, там стрелочка». Я сидел и улыбался. Впервые за два месяца я улыбался по-настоящему.

За окном проплывал город. Я смотрел на него так, будто не видел его сто лет. Дома, деревья, люди, машины — всё было живое, настоящее, осязаемое. В больнице мир был белый и стерильный, а здесь — цветной, шумный, пахучий. Пахло осенью — настоящой, а не больничной. Листья горели жёлтым и красным, и небо было такое синее, что больно смотреть.

— Красиво, — сказал я.

— Ты так говоришь, будто впервые видишь, — сказала Киладоша.

— Почти. Два месяца бархатцев — и этого достаточно, чтобы любить любой пейзаж.

— Тебе не понравились мои бархатцы? — Киладоша притворилась обиженной.

— Твои? Ты их сажала?

— Нет. Но я их любила. Каждый день, когда шла к тебе, я проходила мимо и думала: вот, они цветут, и он тоже зацветёт. Скоро.

Я повернулся и посмотрел на неё. Она смотрела в окно, и стекло отражало её лицо, и я видел в отражении то, чего она не показывала мне прямо: усталость. Два месяца усталости, сна по три часа, еды на ходу, страха — тихого, постоянного, фонового, как белый шум. Два месяца, когда каждый день она просыпалась и не знала, проснусь ли я. Два месяца, когда каждый звонок из больницы был как удар.

— Ты тоже вернулась, — сказал я тихо.

Она повернулась. Посмотрела на меня. Не поняла — или поняла, но не сразу.

— Куда? — спросила она.

— Ко мне. Ты тоже вернулась. Ты была со мной всё это время, и ты тоже вернулась.

Она ничего не сказала. Просто взяла мою руку и сжала — крепко, до боли, и эта боль была хорошая, живая, и я сжал в ответ.

---

Мы подъехали к дому через двадцать минут. Эстелла припарковалась — без единого мусорного бака, и Киладоша сказала: «Рекорд», и Эстелла гордо задрала подбородок.

Я вышел из машины и остановился.

Дом. Мой дом. Я стоял и смотрел на него, и он был... обычным. Обычный дом, с обычной дверью, обычными окнами, обычной крышей. Ничего особенного. Никакого баннера «С возвращением», никаких шаров, никаких фанфар. Просто дом.

И именно поэтому я не мог двинуться. Потому что это был мой дом, и я два месяца не был в нём, и теперь он стоял передо мной, и я боялся. Боялся, что за эти два месяца что-то изменилось — что-то, чего я не заметил, что-то, что я не смогу вернуть. Боялся, что дом перестал быть моим, что я стал чужим в нём, что два месяца больницы сделали меня другим человеком, и этот другой человек не впишется в ту жизнь, которая была до.

— Ты чего встал? — спросила Киладоша, и голос её был мягкий, как будто она поняла. — Идём. Тебе ждут.

Я шагнул. Потом ещё. Потом — по дорожке, к двери, и каждый шаг был как возвращение из долгого путешествия, из которого не уверен, что вернёшься.

Дверь открылась.

Элара стояла в дверном проёме. Она была в домашнем — растянутая футболка, шорты, босиком, волосы растрёпаны. Она стояла и смотрела на меня, и я видел, как её глаза — огромные, карие, мокрые — росли, наполнялись, переливались через край.

— Папа!! — и она побежала.

Она бежала так, как бегают только дети — не думая, не тормозя, не разбирая дороги, просто летя, летя всем телом, всем сердцем, всей той любовью, которая копилась два месяца и теперь рвалась наружу, как вода из прорванной плотины.

Она врезалась в меня — и я покачнулся, и Киладоша за спиной охнула, и Эстелла сказала «осторожно», но я не чувствовал боли. Не тогда. Потом — да, потом я будет болеть, и я выпью таблетку, и лягу, и Киладоша будет ворчать. Но в тот момент — никакой боли. Только Элара. Её руки на моей шее. Её лицо у моего лица. Её слёзы — тёплые, мокрые — на моей щеке.

— Папа, папа, папа, — твердила она, и каждое «папа» было как удар сердца, как доказательство, что я здесь, что я настоящий, что я не привидение, не сон, не морок.

— Я здесь, — сказал я. — Я дома.

— Ты обещал, — сказала она, не отпуская. — Ты обещал, что вернёшься. И ты вернулся. Ты сдержал обещание.