Жизнь с любовью 2

Киладоша прижалась ближе. Лбом в спину. В лопатку. И её дыхание. Тёплое, ровное, через футболку, на кожу. И её пальцы на талии. Чуть сжали. Не больно. Нежно. Как сообщение. Как «я тут». Как «не уходи». Как «стоять. Так. Ещё».

И я стоял. И чувствовал. Не думал. Думать нельзя. Думать разрушит. Думать это «а дети», «а время», «а посуда». Думать это анализ, это контроль, это «надо ли», «можно ли», «а что если». А чувствовать это другое. Чувствовать это быть. Быть тут. В этом мгновении. С ней. С её руками. С её теплом. С её запахом. С тем, что не видишь, не слышишь, не обоняешь, а знаешь. Внутри. В том месте, которое до слов.

Она стояла за мной, прижавшись, и я чувствовал каждый дюйм её тела через футболку, через ткань, через всё, что между нами. Её рёбра, которые расширялись и сжимались с дыханием. Её сердце, которое билось, ровно, глубоко, и я чувствовал его ритм через спину, через кожу, как будто оно билось в мне. Её подбородок, который упирался мне между лопаток, острый, маленький, упрямый, как она сама. Её волосы, которые щекотали, мокрые, свежие, пахнущие шампунем и ею, и этот запах щекотал тоже, но не снаружи, а внутри, в том месте, где щекотка не вызывает смех, а вызывает что-то другое. Что-то, от чего замираешь. Что-то, от чего хочется закрыть глаза. Что-то, от чего мир сужается до одного человека, до одного запаха, до одного прикосновения.

Феромоны. Её феромоны. Тело выделяло их, и моё тело их принимало. Не сознательно, не осознанно. Как приёмник, который ловит сигнал. Как антенна, которая настроена на одну частоту. На неё. Только на неё. И сигнал шёл, и я его ловил, и от этого ловля внутри что-то происходило. Что-то химическое, что-то биологическое, что-то, что не имеет названия в обычном языке, но имеет вес. Тяжесть. Тяжесть желания. Не «хочу» нет. Не «надо». Тяжесть. Как гравитация. Как земля, которая тянет. Как луна, которая двигает океаны. Тяжесть, от которой не уйти, от которой не спрятаться, от которой не нужно прятаться, потому что это не угроза. Это притяжение. Это то, что держит людей вместе с тех пор, как люди существуют. С тех пор, как первый человек почувствовал второго и понял: вот. Ты. Вот. Я. Вот. Вместе.

Киладоша двигала руками. Медленно, по талии, по бокам, вверх, к рёбрам, и обратно, вниз, к бёдрам, и снова вверх. Не гладила. Двигала. Как будто рисовала. Как будто изучала. Как будто заново узнавала то, что знала наизусть, но каждый раз находила что-то новое. Новую линию. Новую впадину. Новый изгиб. И каждое касание оставляло след. Не физический, не видимый. Другой. Тёплый. Горячий. Как дорожка, по которой идёт огонь, и огонь этот не жжёт, а греет, не больно, а глубоко, и от этого глубоко внутри что-то плавится, что-то тает, что-то, что было твёрдым, становится мягким, и что-то, что было закрытым, открывается.

Она выделяла феромоны. Я это знал. Не потому что smelled что-то конкретное, не потому что определил химическую формулу. А потому что моё тело реагировало. Моё сердце, которое стало быстрее. Моё дыхание, которое стало глубже. Моя кожа, которая стала чувствительнее, и каждое её прикосновение ощущалось втрое, впятеро, вдесятеро острее, чем обычно. Мои руки, которые забыли про тряпку и про посуду и про раковину, и просто висели, и пальцы, которые хотели, но не двигались, потому что я стоял, и не двигался, и давал ей делать то, что она делала, потому что это было правильно. Потому что это было нужно. Ей. Мне. Нам.

Она прижалась ещё ближе. Так близко, что между нами не осталось ничего. Ни воздуха, ни пространства, ни расстояния. Только ткань, только футболки, моя и её, моя на ней и на мне, и под ними кожа, и под кожей кровь, и под кровью то, что нельзя потрогать, но можно почувствовать. Желание. Не слово, а состояние. Не мысль, а температура. Не «я хочу», а «я горю». Тихо, ровно, как уголь, как тот уголёк, который прогорел, но оставил тепло, и это тепло никуда не делось, оно перешло, перелилось, переплавилось, и стало другим, и стало нами.

— Киладоша, — сказал я. Голос хриплый, низкий, как будто из погреба. Из глубины.

— Тшш, — сказала она. В спину. В футболку. В меня. — Не двигайся.

Я не двигался. Стоял. С её руками на талии, с её телом за спиной, с её дыханием на коже, с её феромонами, которые заполняли кухню, заполняли воздух, заполняли меня. И вода в раковине остывала. И пена оседала. И тарелка, которую мыл, стояла, забытая, мокрая, чистая. И всё это было неважно. Всё это не существовало. Существовала только она. Руки. Тепло. Запах. Феромоны.

Она двигала лицом. По моей спине. Медленно. Влево. К лопатке. И её губы. Я почувствовал. Через ткань. Лёгкое, едва заметное прикосновение. Не поцелуй. Прикосновение. Как вопрос. Как «можно?». Как «я хочу. Можно?».

— Можно, — сказал я. Не ей. Ей. Той, что спрашивала без слов. Можно.

И она поцеловала. В спину. Через футболку. Один раз. Коротко. Как точка. Как начало. Как первая нота. А потом ещё, и ещё, и ещё, и каждый поцелуй чуть длиннее, чуть теплее, чуть увереннее, как будто она набирала силу, как будто каждая точка на моей спине давала ей разрешение, и она брала, и шла, и целовала, и губы были мягкие, и горячие, и через ткань, но я чувствовал их, как будто ткани не было, как будто ничего не было, кроме её губ и моей кожи, и между ними ничего, и это «ничего» было всё.

И тогда она развернула меня. Медленно. За плечи. Без рывка, без силы. Просто повернула, как поворачивают страницу, как открывают дверь, как переводят взгляд. И я повернулся. И увидел.

Киладоша стояла передо мной. Босая. В моей футболке, серой, большой, до середины бёдер, с рукавами, закатанными до локтей. Волосы распущенные. Не собранные, не в хвост, не как обычно. Распущенные. Тёмные, длинные, по плечам, по спине, мокрые, она только что вышла из душа, и капли на плечах, на шее, на ключицах, и футболка чуть влажная, прилипшая. И лицо. Лицо без макияжа, без ничего. Чистое, тёплое, с капелькой воды на виске, и с глазами. Зелёными, яркими, как листья после дождя. Как мох. Как то, что бывает в природе, когда всё живое.

Она смотрела на меня. И я смотрел на неё. И между нами не было ничего. Ничего, кроме воздуха, который был насыщен, пропитан, заполнен ею. Её феромонами. Её запахом. Её присутствием. И воздух был тяжёлым, густым, как сироп, и дышать было трудно, не потому что не хватало кислорода, а потому что каждый вдох был ею. Она. Воздух. Она. Вдох. Она. Выдох. Она.

Она не улыбалась. Не говорила. Не ждала. Просто стояла. И смотрела. И в её глазах было то, чему нет названия. Не любовь, нет, любовь это слово, а тут было больше, чем слово. Тут было состояние. Тело. Температура. Тяжесть. То, что заставляет растения тянуться к свету. То, что заставляет реки течь к морю. То, что заставляет землю притягивать луну, а луну двигать океаны. Тяжесть. Притяжение. Феромоны.

Она подняла руки. Медленно. Обе. И положила мне на плечи. Не на талию, не на грудь, на плечи. Ладони плоско, пальцы spread, и её руки были тёплыми, и мои плечи были тёплыми, и между ними не было ничего, и это «ничего» проводило ток, как провод, как кабель, как то, что передаёт, и я чувствовал, как от её ладоней, через ткань, через кожу, идёт, течёт, переливается что-то. Не тепло. Не электричество. Что-то другое. Что-то, что невозможно измерить, невозможно назвать, невозможно объяснить. Можно только чувствовать. И я чувствовал. И она чувствовала. И мы оба стояли и чувствовали, и больше ничего не нужно было.

Она шагнула. Ближе. Один шаг. Маленький, босой, по тёплому полу. И вот она тут. Тут. Передо мной. Так близко, что я видел капельки воды на её висках. Так близко, что я видел ресницы, каждую, тёмную, длинную, с каплей на кончике. Так близко, что я видел поры на коже, маленькие, ровные, и веснушки, нет, не веснушки, родинку, маленькую, тёмную, под левым глазом, которую я видел тысячу раз и каждый раз как в первый. Так близко, что её дыхание было на моих губах. Тёплое. С запахом чая и мяты. И с чем-то ещё. С тем, что нельзя понюхать, но можно вдохнуть. С феромонами. С ней. С Киладошей.

И она поцеловала.

Не быстро. Не медленно. Не как в кино, не как в книгах, не как «правильно». Как она. Как Киладоша. Как та, которая целует так, как дышит, естественно, без инструкции, без репетиции, без «а как надо». Надо было так. Так, как она. Так, как сейчас. Так, как тут.

Её губы. На моих. Мягкие. Тёплые. Чуть влажные, от душа, от чая, от неё. И вкус. Не «вкус» нет. Вкусы это еда, это язык, это рецепторы. Это было другое. Это было знание. Знание, которое приходит через губы, через прикосновение, через то, что ближе, чем зрение, чем слух, чем обоняние. Ближе всего. Губы к губам. Кожа к коже. Тепло к теплу. И через это всё, через всё это, я знал её. Знал, как не знал никаким другим способом. Знал её усталость, её силу, её страх, её нежность, её ярость, её любовь. Всё. В одном поцелуе. В одном прикосновении. В одной точке, где двое стали одним.

Поцелуй длился. Долго. Длительно. Не секунда, не две, не пять. Время, которое не измеряется часами, минутами, секундами. Время, которое измеряется вдохами. Мы вдохнули друг друга. Я вдохнул её, она вдохнула меня. И выдохнули. И вдохнули. И выдохнули. И каждый вдох был глубже, каждый выдох длиннее, и поцелуй становился не поцелуем, а дыханием. Общим. Одним на двоих. Как будто лёгкие соединились, и воздух проходил через неё в меня и через меня в неё, и не нужно было отдельного дыхания, отдельного воздуха, отдельного мира. Один мир. Один воздух. Один поцелуй.

Её руки. На плечах. Пальцы. В волосах. На затылке. Перебирают, тянут, держат. Не больно. Крепко. Как будто боятся отпустить. Как будто если отпустят, я уйду, исчезну, растворюсь. И я не уходил. И не растворялся. Стоял. Держал. Её. За талию. Руками обхватил, притянул, ближе, ещё ближе, так, что между нами не осталось ничего, ни воздуха, ни ткани, ни пространства, только тело к телу, только тепло к теплу, только сердце к сердцу, и оба бились, и оба быстро, и оба громко, и я слышал её, и она слышала меня, и в этом стуке, в этом ритме, в этом бум-бум-бум было всё. Всё, что слова не говорят. Всё, что феромоны передают. Всё, что поцелуй несёт.

Она целовала. Не останавливаясь. Не отрываясь. И я целовал. Не отрываясь. Не останавливаясь. И мир сузился. До кухни. До раковины. До тёплой воды, которая капала, забытая. До окна, за которым шёл дождь, забытый. До нас. Двоих. Которые стояли на кухне и целовались, как будто это было единственное важное дело в мире. И это было единственное важное дело в мире.

Феромоны. Они были везде. В воздухе, в дыхании, в губах, в руках, в каждом движении, в каждой секунде. Тело говорило с телом, без слов, без разрешения, без стыда. Говорило: я хочу. Я тут. Я твоя. Ты мой. Мы. Вместе. Сейчас. И не «сейчас» как мгновение, а «сейчас» как вечность. Как «сейчас и всегда». Как «с начала и до конца». Как «вот». Как «так». Как «ещё».

Она оторвалась. На секунду. На одну. Губы от губ. Воздух между. Тонкий, тёплый, насыщенный. И она смотрела. Глаза в глаза. Зелёные в мои. И в её глазах всё. Всё, что было в поцелуе, всё, что было в феромонах, всё, что было в теле. Но теперь и в словах. Не произнесённых. Написанных. В глазах. В зрачках, расширенных, тёмных, глубоких, как колодцы, как озёра, как то, в что можно упасть и не достать дна.

— Ты, — сказала она. Шёпотом. Так тихо, что не слово, а дыхание. Воздух, который стал звуком. — Ты. Пахнешь. Знаешь?

— Чем? — спросил я. Тоже шёпотом. Тоже так тихо, что не слово, а выдох.

— Чем-то. Не знаю чем. Не мылом, не кофе, не ничем. Чем-то своим. Чем-то первым. С первого дня. Когда увидела. Тогда тоже. Тот же запах. Тот же. Как дом. Как ты. Как «тут».

— Это феромоны, — сказал я.

— Что?

— Феромоны. Химия. Биология. Тело выделяет. Без разрешения.

— Без разрешения, — повторила она. И засмеялась. Тихо, коротко, и её смех был на моих губах, потому что она была близко, так близко, что смех касался. — Моё тело выделяет. Без разрешения. Как Клёпа, которая бегает. Без разрешения. Без «можно?». Просто бегает.

— Да, — сказал я. — Как Клёпа.

— Клёпа умнее, — сказала Киладоша. — Клёпа не думает. Клёпа делает. Бегает, прыгает, ловит. Без «а может, не надо». Без «а что подумают». Клёпа живёт. А мы думаем, анализируем, взвешиваем. А тело живёт. Тело Клёпа.

Я засмеялся. Не тихо. Громко. От живота. От того места, где смешно. «Тело Клёпа». Киладоша сравнила феромоны с котёнком, который бегает без разрешения. И это было смешно. И точно. И так Киладоша.

И пока я смеялся, она поцеловала. Снова. И на этот раз я был не готов, и от этого не готов поцелуй был другим. Не «длительным», не «глубоким». Неожиданным. Как прыжок в воду. Как первый вдох после погружения. Как то, что не успеваешь обдумать, потому что оно уже есть, уже происходит, уже внутри. Её губы на моих, и её язык, осторожный, тёплый, как вопрос, и я ответил, не думая, не решая, телом, потому что тело знало, тело помнило, тело не забыло, как целоваться с Киладошей, потому что это не то, что забывается. Это то, что вшито. В кожу. В мышцы. В губы. В то, что глубже памяти, в инстинкт, в природу, в феромоны.

И мир исчез. Окончательно. Полностью. Не было кухни. Не было раковины. Не было посуды. Не было дождя. Не было сентября. Не было Финляндии. Не было ничего. Только мы. Двое. Которые целовались. На кухне. В тишине. В пустой квартире, где спал серый котёнок, где дети были в школе, где никто не видел, никто не слышал, никто не знал. Только мы. И наш поцелуй. Длительный. Бесконечный. Как дорога, которая не кончается. Как река, которая не пересыхает. Как мурчание, которое не замолкает.

Её руки на затылке. Мои руки на талии. Её губы на моих. Мои губы на её. И феромоны. Между. Вокруг. Везде. Невидимые, неосязаемые, неосознанные. Тело говорило с телом. Химия говорила с химией. Природа говорила с природой. И мы слушали. Не ушами. Кожей. Губами. Руками. Тем, что слушает не звук, а присутствие. Тем, что слышит не слова, а правду. И правда была: я тут. Ты тут. Мы тут. Вместе. Сейчас. И всегда.

Киладоша оторвалась. Медленно. Как будто не хотела. Как будто губы сопротивлялись, держали, не отпускали. Но отпустила. И стояла. Близко. Нос к носу. Дыхание к дыханию. И её глаза, зелёные, мокрые, нет, не от слёз, от душа, от близости, от того, что было. И её губы, красные, опухшие, тёплые. И её улыбка. Маленькая. Кривая. Та, которую я любил. Ту, которая была только для меня. Не «для всех», не «на публику», не «вежливую». Для меня. Мою.

— Феромоны, — сказала она. Шёпотом. — Без разрешения.

— Без разрешения, — подтвердил я.

— Хорошо, — сказала она. — Что без разрешения. Иначе я бы разрешила. И это было бы скучно.

— Ты бы разрешила?

— Нет, — сказала она. И улыбнулась. Шире. — Никогда. Я бы думала. Анализировала. Взвешивала. «А дети», «а время», «а посуда». И пока думала бы, феромоны бы выдохлись. И ничего бы не было. И стояли бы два дурака на кухне, каждый со своими феромонами, и ничего.

— А теперь?

— А теперь стоят два дурака на кухне, и феромоны не выдохлись. И это лучше.

— Лучше, — согласился я.

И поцеловал её. В лоб. Тихо. Коротко. Как точка. Как «да». Как «спасибо». Как «всегда».

---

Из гостиной Клёпа. Топот. Маленький, быстрый, серый. Топ-топ-топ-топ. По полу, по коридору, на кухню. Влетела, как маленький серый ураган. И остановилась. Как вкопанная. Серая, маленькая, с жёлтыми глазами, которые были огромными, круглыми, и в них отражались мы, двое, стоящие на кухне, обнявшиеся, с мокрыми губами и с глупыми улыбками.

Клёпа посмотрела. На нас. Долго. Секунду. Две. И моргнула. Два раза. Быстро. «Ладно. Понятно. Ваше дело. Я с мышкой.»

И побежала. С мышкой в зубах. Из кухни. Топ-топ-топ. В коридор. В гостиную. На диван. Бум.

Киладоша засмеялась. Громко. От живота. От того места, где смешно и тепло и больно одновременно. От того места, где живут феромоны и любовь и смех и котёнок с мышкой.

— Клёпа, — сказала она. — Клёпа всё знает. Клёпа всё видит. Клёпа молчит. И бегает.

— Как феромоны, — сказал я.

— Как феромоны, — подтвердила она. И взяла мою руку. И повела. Из кухни. В гостиную. К дивану. К Клёпе. К нам. К тому, что было. И к тому, что будет.

Мы сели. На диван. Рядом. Клёпа между нами, с мышкой, мурчащая. И Киладоша положила голову мне на плечо. И закрыла глаза. И вздохнула. Длинно, глубоко, как вздыхают, когда всё хорошо. Когда феромоны сделали своё дело. Когда губы ещё помнят. Когда тело ещё тепло. Когда мир тихий, и мокрый, и сентябрьский, и наш.

— Знаешь, — сказала она. Не открывая глаз. — Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Что это не мы. Это не «я решила». Это не «я захотела». Это тело. Феромоны. Химия. Биология. Что-то, что древнее нас, что было до нас, что будет после. Что-то, что не спрашивает. Что просто делает. Как сердце бьётся. Как лёгкие дышат. Как Клёпа бегает. Без разрешения. Без решения. Просто.

— Просто, — повторил я.

— И это, — она помолчала. — Это, наверное, и есть любовь. Не слова, не обещания, не «я тебя люблю». А тело, которое подходит. Которое прижимается. Которое целует. Без причины. Без разрешения. Просто потому, что оно не может не. Не может не прижаться. Не может не поцеловать. Не может не стоять на кухне, за спиной, и выделять феромоны, как котёнок бегает. Не может.

— Не может, — сказал я.

— Не может, — подтвердила она. И улыбнулась. Глазами, губами, всем. — И это хорошо. Что не может. Потому что если бы могла не, то, может быть, и не. А так не может, и потому да. И потому тут. И потому сейчас. И потому мы.

— Мы, — сказал я.

— Мы, — сказала она.

И мы сидели. На диване. Втроём. Клёпа с мышкой. Мы с феромонами. И дождь за окном. И тишина. И мурчание. И всё.

---

Через час пришли дети. Элара влетела, как ураган, как Клёпа, как торнадо. С портфелем, с рисунками, с криком: «Дом! Я дома! Клёпа! Клёпа, я пришла!» Клёпа подняла голову, посмотрела, муркнула, легла обратно. «Привет. Я тут. Мышь. Не беспокоить.»

Эстелла вошла. Тихо. Спокойно. Сняла обувь. Прошла. Села. Посмотрела на нас. На наши лица. На наши губы, которые, может быть, ещё были чуть краснее, чем обычно. На наши руки, которые лежали рядом, и между ними невидимая связь, которую она видела, потому что Эстелла видела всё.

И улыбнулась. Маленькой, короткой, знающей улыбкой. Не «я понимаю». Не «я знаю». Просто. Мягко. По-Эстеллиному.

— Кофе? — сказала Киладоша, вставая.

— Да, — сказала Эстелла.

— Мне сок! — крикнула Элара из глубины дома, откуда доносился топот и Клёпино возмущённое мурчание, потому что Элара, конечно, уже догнала котёнка и, конечно, уже обнимала, и, конечно, уже говорила: «Клёпа, я дома, я дома, я дома!»

Киладоша пошла на кухню. Я смотрел ей вслед. Босая, в моей футболке, с распущенными волосами, с этой походкой, тихой, мягкой, как кошка. И я думал. Не о феромонах. Не о химии. Не о биологии. О ней. О Киладоше. О той, которая подошла сзади и обняла, и выделила, и поцеловала, и стояла, и была. О той, которая «не может не». Которая не может не любить. Не может не быть. Не может не тут.

И это было всё. Всё, что нужно знать. Всё, что нужно чувствовать. Всё, что нужно. Феромоны. Любовь. Клёпа. Кухня. Дождь. Мы.

*Конец главы 61.*