Жизнь с любовью 2
— Я тоже.
— Знаю.
— Откуда?
— Дышишь не так. Когда спишь, тише. Когда нет, глубже.
— Ты изучил моё дыхание?
— Как таблицу умножения. Как расписание поездов. Как карту звёздного неба. Наизусть.
Она молчала. Секунду. Две. И я почувствовал, как её губы, на моём плече, изогнулись. Улыбнулись. Не видел, но чувствовал. Теплом, формой, тем, как кожа натянулась и расслабилась. Улыбка на моём плече. Как поцелуй, но не поцелуй. Как то, что лучше поцелуя, потому что незаметнее, потому что только для меня, потому что только я чувствую.
— Ты, — сказала она. — Ты странный. Ты знаешь моё дыхание. Ты знаешь мой запах. Ты знаешь, когда я сплю и когда нет. Ты знаешь. Но не говоришь. Молчишь. Лежишь. Смотришь в потолок. Думаешь. А я лежу рядом и жду. Жду, когда ты скажешь. Когда ты повернёшься. Когда ты. А ты нет. И я не могу. Не могу больше. Не могу ждать.
— Чего ждать?
— Тебя. Этого. Того, что. Не знаю. Чего. Тебя.
И она повернула моё лицо. Рукой. Мягко, но решительно. За подбородок. Как поворачивают страницу, как открывают шкатулку, как направляют свет. Повернула. К себе. И я увидел.
Киладоша. В темноте. Лицо. Не видно, почти не видно, только контуры, только тени, только белизна кожи и тьма волос и блеск глаз, потому что глаза отражали тот малый свет, что пробивался сквозь шторы, сквозь щели, сквозь финскую ночь. Блеск. Зелёный, яркий, живой. Как у Клёпы, но не жёлтый, зелёный, как листва, как мох, как то, что растёт, что живёт, что не сдаётся.
Она смотрела. В глаза. Прямо. Без отведения, без смущения, без «а может, не надо». Так Киладоша. Прямо. Всегда. В любви, в бою, в жизни, в смерти, в поцелуе. Прямо. Без обхода. Без окольных путей. Прямо.
И поцеловала.
Не так, как утром на кухне. Не длительно, не мягко, не «как дыхание». Иначе. Страстно. Слово «страстно», которое в книгах пишут, но не объясняют, потому что объяснить нельзя, можно только почувствовать, и я чувствовал, и вот что это было.
Это было как пожар. Не огонь, нет, огонь это стихия, это снаружи, это видно. Пожар. Изнутри. Тот, который начинается не со спички, а с чего-то другого, изнутри, из ядра, из того места, где живёт не разум, а инстинкт, не мысль, а желание, не «я решила», а «я не могу не». Тот, который разгорается мгновенно, как сухой лес, как бензин, как то, что ждало одной искры. И искра была. Её губы на моих. И лес загорелся.
Её губы. Не мягкие, нет. Не нежные. Жадные. Голодные. Те, которые не просят, а берут. Которые не «можно?», а «дай». Которые не ждут, а приходят. Жадные, тёплые, мокрые, и она целовала, и целовала, и не отрывалась, и каждый момент был глубже, чем предыдущий, и каждый был ближе, и каждый был больше, и поцелуй рос, ширился, заполнял, как вода, которая затапливает комнату, как воздух, который заполняет лёгкие, как свет, который заполняет темноту. Заполнял. Всё. Меня.
И её язык.
Осторожный. Как вопрос. Тихий, лёгкий, как первая капля дождя, как первый луч, как первый шаг. Касание. Кончиком. Моих губ. Не внутрь, нет, к краю, к границе, к той черте, которая между «снаружи» и «внутри», между «твоё» и «моё», между «я» и «ты». К той черте. И остановилась. Не потому что не решилась, а потому что ждала. Моего ответа. Моего «да». Моего «входи».
И я открыл. Губы. Чуть. На миллиметр. На ширину дыхания. На ширину «да». И её язык вошёл.
Проникла. Это слово, которое звучит, как медицинский термин, как военный, как технический. Но это не было медицинским. Это было живым. Тёплым. Влажным. Её язык проник в мой рот, медленно, как течёт река, как льётся мёд, как то, что не торопится, но идёт, идёт, идёт, и не останавливается, и не нужно останавливать, потому что это правильно, потому что это так, потому что это мы.
Её язык в моём рту. Чужой. Нет, не чужой. Родной. Тот, который я знал, с которым встречался, который искал и находил, и каждый раз как в первый, и каждый раз как последний, и каждый раз как единственный. Её язык, который двигался, который искал, который трогал, который знал, и учил, и спрашивал, и отвечал, и всё это без слов, без звуков, без букв. Только язык. Только рот. Только губы. Только мы.
Я ответил. Своим. Осторожно, как она, медленно, как она, и наши языки встретились. В моём рту, в её, между, в том пространстве, которое не моё и не её, а наше, общее, то, что между. Встретились, как два ручья, как две реки, как два ветра. Коснулись. Обвили. Сплелись. Как нити, как корни, как пальцы, как то, что растёт вместе, что держится вместе, что не разорвать, потому что оно одно, потому что оно целое, потому что оно мы.
И от этого сплетения, от этого касания, от этого «вместе» внутри, за зубами, за губами, за всем, произошло что-то. Не физическое, нет. Или физическое, но не только. Химическое. Биологическое. То, что феромоны, что гормоны, что рецепторы, что нейроны, что синапсы, что всё то, из чего мы состоим, и что мы не контролируем, и что контролирует нас. Тело сказало: вот. Вот он. Вот она. Вот сейчас. Вот так. И включило. Что-то включило. Как рубильник, как выключатель, как тумблер, и мир, который был тихим и тёмным и спокойным, стал не тихим, не тёмным, не спокойным. Стал другим. Горячим. Быстрым. Живым.
Сердце. Моё. Стало быстрым. Не «быстрее», нет. Быстрым. Как у бегуна, как у пловца, как у того, кто бежит, но не от, а к. К ней. К этому. К поцелую. К «так». Сердце билось, и я слышал, и она слышала, потому что её ладонь на моей груди, и она чувствовала каждый удар, и каждый удар был для неё, и она знала, и я знал, что она знала, и от этого удары быстрее, и от этого круг замыкался.
Дыхание. Моё. Стало частым. Через нос, потому что ртом целовал, и воздух шёл через нос, и каждый вдох был ею, её запахом, её теплом, её близостью, и каждый выдох был в неё, в её губы, в её лицо, и дыхание стало общим, как море, как небо, как воздух, и не было «моё» и «её», было наше, одно, общее.
Кожа. Моя. Стала чувствительной. Каждый дюйм, каждый сантиметр, каждая клетка. Там, где она касалась, где её рука на груди, где её нога на моей, где её тело прижато, там горело. Не огнём, нет. Теплом. Глубоким, тяжёлым, как будто под кожей другой огонь, не наружный, а внутренний, и от него кожа стала тонкой, чувствительной, и каждое движение, каждое касание, каждое дуновение ощущалось в десять, в сто, в тысячу раз острее, чем обычно. И я чувствовал всё. Ткань её ночной рубашки. Шероховатость простыни. Пружины матраса под спиной. Её волосы на моей шее. Её дыхание на моей щеке. Всё. Одновременно. Остро. Как будто тело стало одним большим нервом, одной большой клеткой, одним большим «чувствую».
Она целовала. Не останавливаясь. Её язык в моём рту, и её губы на моих, и её тело на моём, и всё это двигалось, жило, дышало, и я тонул. Не в воде, нет. В ней. В Киладоше. В её запахе, в её тепле, в её поцелуе, в её «я не могу не». Тонул, как в озере, в тёплом, глубоком, тёмном озере, без дна, без берега, без поверхности. Тонул и не хотел спасаться. Потому что зачем. Потому что тут хорошо. Потому что тут она. Потому что тут мы.
И я ответил. Телом. Руками. Обнял. Крепко. За талию, за спину, притянул, ближе, ещё ближе, так, что между нами не осталось ничего, ни воздуха, ни ткани, ни пространства, только тело к телу, только тепло к теплу, только сердце к сердцу, и оба бились, и оба быстро, и оба громко, и я слышал её, и она слышала меня, и в этом стуке был ритм, был танец, был язык, на котором говорили наши тела, и этот язык был древнее русского, древнее финского, древнее всех языков мира, и на нём говорилось одно: тут. Сейчас. Вместе. Так. Ещё.
Её руки в моих волосах. На затылке. Пальцы цепляются, тянут, держат. Не больно. Крепко. Как якорь, как трос, как то, что держит, что не отпустит. И её губы, её язык, не отрываются, не останавливаются, и поцелуй длится, длится, длится, как дорога, как река, как жизнь, без конца, без края, без «хватит». Потому что «хватит» не бывает. Не в этом. Не с ней. Не с нами.
Она проникала. Глубже. Языком, губами, телом, теплом, запахом. Проникала в мой рот, в моё тело, в моё существо, в то место, где живу не я, а мы, где нет границы, где нет «моё» и «твоё», где только общее, только одно, только целое. Проникала, как корень в землю, как вода в почву, как свет в темноту. Проникала и заполняла, и от заполнения внутри не было пустоты, не было холода, не было ничего, кроме неё, кроме нас, кроме этого.
И я проникал. В неё. Не физически, нет, или не только. Всем. Глазами, которых не открывал, но которые видели. Руками, которые держали, гладили, знали. Губами, которые целовали, отвечали, говорили без слов. Телом, которое прижато, которое горячо, которое хочет, и не стыдится, и не прячется, потому что не нужно, потому что она, потому что мы, потому что это правда, а правда не стыдна.
Поцелуй стал не поцелуем. Он стал чем-то большим. Чем-то, чему нет названия в русском языке, ни в одном, ни в каком. Чем-то, что между «поцелуй» и «слияние», между «касание» и «проникновение», между «я» и «ты», в той точке, где границы стираются, где двое становятся одним, не физически, нет, но по сути, по чувству, по тому, что внутри, в том ядре, где живёт не тело, а сущность. И сущности слились, сплелись, соединились, как два ручья в реку, как два огня в пламя, как две ноты в аккорд. И стало одно. И одно это было мы.
Она оторвалась. На секунду. На одну. Губы от губ. Воздух между. Тонкий, тёплый, насыщенный, как сироп, как мёд, как то, чем можно дышать и не задохнуться, а наоборот, стать ещё живее. И она смотрела. Глаза в глаза. Зелёные в мои. Близко. Так близко, что я видел зрачки, расширенные, тёмные, глубокие, как два колодца, как два озера, как две бездны, в которые можно упасть и не достать дна. И в этих зрачках я. Моё отражение. Моё лицо. И в этом отражении она. Её отражение в моих глазах, которые отражались в её. Бесконечность. Зеркальная, тёплая, живая. Мы, отражённые в друг друге, бесконечно, без конца, без дна.
— Ты, — сказала она. Шёпотом. Как дыхание. Как выдох, который стал звуком. — Ты пахнешь. Опять. Тем же. Первым. С первого дня.
— Ты тоже, — сказал я. Тоже шёпотом. Тоже как выдох.
— Я не могу. Не могу не. Понимаешь? Не могу не хотеть. Не могу не целовать. Не могу не прижиматься. Не могу. Тело не может. Тело решает. Не я. Оно.
— Знаю. Моё тоже.
— И это не страшно?
— Нет. Не страшно. Это единственное, что не страшно.
Она закрыла глаза. И поцеловала. Снова. И снова страстно, и снова глубоко, и снова язык, и снова проникновение, и снова пожар, и снова тепло, и снова «я не могу не», и снова «и я не могу не», и снова мы, и снова одно, и снова всё.
И этот поцелуй не кончался. Он длился. Как ночь. Как тишина. Как мурчание Клёпы, которое доносилось из мансарды, еле слышное, тонкое, как нить, как связь, как пульс дома. Как жизнь. Наша. Которая не кончалась. Которая шла. Которая была. Тут. Сейчас. В этой темноте, в этой тишине, в этой постели, в этом поцелуе. Была. И всё.
---
Когда губы наконец разомкнулись, когда дыхание вернулось, когда сердце замедлилось, когда мир снова стал миром, а не одним большим поцелуем, мы лежали. Молча. Она на моей груди, с головой на плече, с рукой на сердце. Я на спине, с рукой на её спине, с пальцами в её волосах. И темнота. И тишина. И тепло. И мокрые губы. И тяжёлое дыхание. И всё.
— Киладоша, — сказал я.
— Мм, — ответила она. Не слово, звук. Мурчание. Человеческое. Тёплое.
— Ты. Ты это. Каждый раз. Как в первый.
— Как в первый, — повторила она. И улыбнулась. Я чувствовал, на своей груди, на своей коже. Улыбку. Тёплую, мягкую, как поцелуй, но не поцелуй. Как «да». Как «всегда». Как «не кончится».
И я лежал. И она лежала. И ночь лежала. И дом лежал. И Клёпа лежала. И всё лежало, в тишине, в темноте, в тепле, и было хорошо. Было так хорошо, что не нужно было слов, не нужно было «я люблю тебя», не нужно было ничего. Только лежать. И дышать. И чувствовать. И знать. Что она тут. Что я тут. Что мы. Тут. Вместе. И всё.
И из мансарды, через потолок, через стены, через всё, мурчание. Маленькое, серое, тихое. Клёпа. Которая спала. И мурчала. Во сне. Как Уголёк. Не Уголёк, нет. Другая. Но мурчала. И от этого мурчания, от этого маленького, далёкого звука, внутри что-то warmed. Как печка, как камин, как уголёк, который не прогорел, который горит, который будет гореть, который всегда горит. Уголёк. Клёпа. Киладоша. Я. Элара. Эстелла. Все. Вместе. Тут. И мурчание. И ночь. И поцелуй, который кончился, но не исчез, который остался, на губах, на коже, внутри, как тепло, как память, как «всегда».
*Конец главы 62.*
Глава 63 будь нежен~
# Глава 63. Будь нежен 18+
Ночь не торопилась.
Она стояла за окном, тяжёлая, мокрая, финская, и не двигалась. Дождь перестал, но капли ещё висели на ветках, на проводах, на карнизах, и падали, когда ветер трогал их, лениво, по одной, как последние слова разговора, который уже кончился, но ещё не отпускает. Небо было низким, серым, без звёзд, без луны, без ничего. Просто темнота. Густая, мягкая, как вата, как плед, как то, что укрывает и не отпускает.
В квартире тихо. Та тишина, которая бывает, когда все спят и дом дышит за всех. Кондиционер гудел на низкой ноте, холодильник на кухне мерно щёлкал, и где-то в стенах, в трубах, вода текла, тихо, далёко, как кровь по венам. Дом жил. Тихо, медленно, как большой зверь, который спит и видит сны.
Элара спала. Наверху, в мансарде, с Клёпой, которая лежала у неё в ногах, маленькая, серая, свернувшаяся, как клубок, как тёплый камень. Элара спала крепко, глубоко, без сновидений, или со сновидениями, но добрыми, тихими, детскими. Я проверил. Полчаса назад. Поднялся, тихо, по лестнице, переступая через скрипучую ступеньку, открыл дверь, заглянул. Элара лежала на боку, с рукой под щекой, с приоткрытым ртом, с дыханием ровным, глубоким, как у того, кто далеко, в стране, где нет страха и нет тревоги. Клёпа подняла голову, посмотрела на меня жёлтыми глазами, моргнула, легла. «Все спят. Иди. Не мешай».
Эстелла спала. За своей дверью, за щёлочкой, в своей комнате, на своей кровати. Я не проверял. Не нужно. Эстелла, когда спала, спала как камень. Тяжело, глубоко, без снов. Особенно теперь, когда спокойствие вернулось, когда страх ушёл, когда ночь перестала быть врагом и снова стала ночью. Эстелла спала, и её дыхание, если бы я прислушался, было бы ровным и тихим, как метроном, как часы, как то, что не отклоняется.
Дети спали. Крепко. Обе. И это было важно. Это было условие. Не единственное, но первое. Без него ничего. С ним всё. Остальное было между нами. Между мной и Киладошей. Между ночью и утром. Между «было» и «будет».
---
Киладоша лежала рядом.
Как и в прошлый раз, на расстоянии ладони. Но расстояние было другим. Не паузой, не ожиданием. Приглашением. Тёплым, тихим, как открытая дверь, как протянутая рука, как «иди сюда». И я чувствовал. Телом. Кожей. Тем, что древнее слов. Чувствовал, что это расстояние не разделяет, а зовёт. Что эта ладонь пространства не пустота, а порог. Что она лежит и ждёт. Не anxiously, не нервно. Спокойно. Терпеливо. Как вода, которая ждёт русла. Как свет, который ждёт утра. Как то, что может ждать вечно, но хочет сейчас.
Я повернулся. К ней. Медленно, как поворачиваются к тому, что важно, к тому, что рядом, к тому, что «тут». Повернулся и увидел. В темноте, в тишине, в той полутьме, которая не прячет, а подчёркивает. Контур. Линия плеча. Изгиб шеи. Тень волос на подушке. Блеск глаз. Зелёных, открытых, не спящих. Смотрящих. На меня. Как давно. Как всегда.
— Не спишь, — сказал я. Не вопрос. То, что знаем оба.
— Не сплю, — сказала она.
— Дети спят.
— Знаю. Я проверяла. Элару. Ты Эстеллу.
— Эстеллу не проверял. Но знаю. По тишине.
— По тишине, — повторила она. И улыбнулась. Я видел. Даже в темноте. По форме губ, по теплу, по тому, как воздух изменился. Улыбка, которая не для всех. Для меня. Моя.
Она приподнялась. На локте. Повернулась ко мне. Волосы упали, тёмные, тяжёлые, на плечо, на подушку. Ночная рубашка, тонкая, светлая, в темноте почти белая. И под ней тело, которое я знал наизусть, каждый изгиб, каждую линию, каждую тень, каждый свет. Знал и не переставал узнавать. Каждый раз заново. Каждый раз как первый.
— Я хочу кое-что сказать, — сказала она. Голос тихий, ровный, но с чем-то. С тем, что под ровностью, под спокойствием, под «генерал Киладоша». С чем-то уязвимым. С чем-то, что не командует, а просит. Не «я решила», а «я хочу». И от этой разницы внутри всё сдвинулось, как мебель, которую переставили, и комната стала другой, и свет стал другим, и всё.
— Слушаю, — сказал я.
— Я хочу... — она замолчала. Подбирая. Не слова, нет. Смелость. Ту, которая нужна, чтобы сказать не «я решила», а «я хочу». Киладоша решала. Киладоша командовала. Киладоша действовала. Но хотела? Хотела тихо, лично, без приказа, без «так надо», без «по плану». Хотела, как женщина, не как генерал. Хотела, как человек, не как роль. И это «хочу» было труднее всех приказов, труднее всех решений, труднее всего. Потому что в «хочу» нет стены. В «хочу» есть «я». А «я» уязвимо. И Киладоша знала. И Киладоша боялась. И Киладоша говорила. Вопреки. — Я хочу быть с тобой. Не рядом. Не «рядом». А быть. С. Тобой. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я.
— Не «понимаю» как «я уловил смысл». «Понимаю» как «я тоже».
— Я тоже, — сказал я.
Она выдохнула. Длинно, медленно, как выдыхают, когда напряжение уходит, когда стена падает, когда «я хочу» сказано и принято, и мир не рухнул, и ничего не сломалось, а наоборот, стало целее, ближе, теплее.
— Подожди, — сказала она. И встала. Тихо, босыми ногами на тёплый пол, и пошла, не включая свет, в темноте, привычно, как ходят по своему дому, по своей квартире, зная каждый угол, каждый порог, каждый шаг. Я слышал, как она открыла тумбочку. Как что-то шурхнуло. Маленькое, пластиковое, лёгкое. Как она закрыла. И пошла обратно. Легла. Рядом. Ближе, чем раньше. Уже не на расстоянии ладони. Вплотную.
И протянула. Мне. В темноте. В ладони. Маленькое, квадратное, лёгкое. Я взял. Понюхал. Нет, не понюхал. Пощупал. Пальцами. Гладкое, мягкое, в обёртке. Презерватив.
— Киладоша, — сказал я.
— Да, — сказала она. Одно слово. Короткое. Как «да». Как «вот». Как «решено». Не как вопрос, не как просьба. Как ответ. На вопрос, который я не задал. На вопрос, который был в воздухе, в темноте, между нами, с того момента, как она легла рядом. «Да». Вот. Всё. Решено. Не мной, не ей. Нами. Обоими. Тихо, без обсуждения, без «может, попробуем», без «как ты думаешь». Просто «да».
— Дети спят, — сказала она. И в этом «дети спят» всё. Всё, что нужно. Всё, что важно. Всё, что условие. Дети спят. Крепко. Обе. Наверху, за стеной, в своих комнатах, в своих снах. Далеко. Не слышат. Не увидят. Не узнают. И это правильно. Потому что это не для них. Это для нас. Только для нас. Для тех, кто родил их, вырастил, защитил, спас, любит. Для тех, кто — родители. Но не только. Не только родители. Ещё и люди. Мужчина и женщина. Которые любят. Которые хотят. Которые — живые.
— Ты уверен? — спросила она. И в этом «уверен» — не «ты согласен?», а «ты хочешь?». Потому что согласие — это разум. Желание — это тело. И она спрашивала не разум, а тело. Не «ты решил?», а «ты хочешь?». И я хотел. Тело хотело. Давно. С того поцелуя, с той ночи, с того момента, как её губы на моих, и её язык, и её тело, и её «не могу не». Тело хотело. И разум хотел. И сердце хотело. Все хотели. Все — «да».
— Да, — сказал я.
И это «да» было не как её «да». Её «да» было решением. Моё «да» было согласием. И в этом разница, и в этом суть, и в этом всё. Она предложила. Я принял. Не «подчинился», не «согласился из вежливости». Принял. Как принимают подарок. Как принимают руку. Как принимают «да».
---
Она потянулась. Ко мне. Медленно. Как течение, как волна, как то, что не торопится, но идёт. Её руки на моих плечах, на шее, в волосах. Тёплые, мягкие, с длинными пальцами, которые знали моё тело, как я знал её. Каждый мускул, каждую линию, каждый угол. Знали и каждый раз удивлялись. Как в первый раз. Как никогда не было. Как вот сейчас.
— Будь нежен, — сказала она. Шёпотом. В темноте. В тишине. Так тихо, что не слово, а дыхание. Воздух, который стал звуком, который стал просьбой, который стал «да».
— Буду, — сказал я. Тоже шёпотом. Тоже тихо. Тоже не слово, а выдох.
И я был.
Нежен. В каждом касании. В каждом движении. В каждом «сейчас». Нежен, как утренний свет, который не будит, а греет. Как первый дождь, который не ломает, а питает. Как мурчание, которое не будит, а усыпляет. Нежен. Потому что она попросила. Потому что ей нужно. Потому что после всего, что было, после рук, которые лапали, после ножей, которые угрожали, после пуль, которые летели, после всего — нежность. Нежность, которая не слабость, а сила. Самая большая. Самая тихая. Самая нужная.
Я касался. Лицом, губами, пальцами. Её лба, её висков, её скул. Мест, которые не «эротика», не «страсть», а — она. Лицо. Которое я любил. Которое я знал. Которое было моим, и я был его. Касался и целовал, и каждый поцелуй был тихий, лёгкий, как перо, как лепесток, как первый снег, который ложится и не тает, а остаётся, и от него тепло, не холод, а тепло.
Её глаза. Закрытые. Ресницы, тёмные, длинные, подрагивали, как крылья бабочки, как струны, которые тронули, и они звенят, тихо, на грани. Я поцеловал. Веки. Левую, правую. И она выдохнула, и от этого выдоха внутри что-то растаяло, что-то, что было твёрдым, стало мягким, и что-то, что было тяжёлым, стало лёгким.
Её губы. Я не целовал. Не сразу. Сначала — вокруг. Уголок рта. Левый, правый. Подбородок. Ямочку, ту, маленькую, едва заметную, в которую я любил целовать. Щеку. Нос. Кончик, который она морщила, когда смеялась. И когда я поцеловал нос, она фыркнула. Тихо, коротко. Почти смех. И от этого «почти смех» внутри стало ещё теплее, ещё мягче, ещё ближе.
И тогда губы. Её. На моих. Но не так, как вчера, не страстно, не глубоко, не «проникая». Нежно. Как «здравствуй». Как «я тут». Как «не спеши». Медленно, мягко, как то, что не берёт, а даёт. И я ответил. Так же. Нежно. Медленно. Как то, что не требует, а предлагает. И губы говорили. Без слов. Без звуков. На том языке, который древнее всех языков. «Ты». «Я». «Мы». «Сейчас». «Нежно». «Ещё».
Она обняла. Меня. Руками, за шею, притянула, ближе, ещё ближе, и её тело прижалось к моему, и тепло, и мягкость, и ткань ночной рубашки, и под тканью кожа, и под кожей жизнь, пульс, тепло, желание. Но — нежно. Не «хочу сейчас», нет. «Хочу с тобой. Медленно. Долго. Нежно».
И я был нежен.
Руки. Мои. На её спине. Медленно, по позвоночнику, вверх, вниз, по каждому позвонку, по каждой впадине, по каждому изгибу. Как чтение. Как письмо, написанное пальцами на коже. Как то, что не «трогаю», а «узнаю». Заново. Каждый раз заново. Потому что тело меняется, потому что время проходит, потому что каждый день новое, и каждый день то же, и каждый раз первый.
Её дыхание. Стало неровным. Не частым, нет. Неровным. Как волна, то глубокий вдох, то короткий, то пауза, то снова. И в этом неровном дыхании — ответ. Не словами. Телом. «Да. Так. Ещё. Не останавливайся. Не спеши. Вот так. Вот так».
Я снимал. Медленно. Ночную рубашку. Тонкую, светлую, которая скользила, как вода, как шёлк, как то, что не держится, а течёт. Снимал, и под ней — она. Тело. Голое, тёплое, белое в темноте, как луна, как снег, как то, что светится само. И я касался. Губами. Плечо. Ключица. Шея. Туда, где пульс, туда, где жизнь, туда, где «я живая, и ты живой, и мы живые, и вот». Целовал. Каждый поцелуй — тихий, лёгкий, как «прости», как «спасибо», как «позволь». И она позволяла. Телом, дыханием, тишиной.
— Ты, — шептала она. — Ты. Нежный. Как... как ветер. Не тот, который ломает, который — ласкает. Который гладит траву, который трогает волосы, который не рвёт, а... проходит. Так. Вот так. Вот так.
Я не отвечал. Слова были лишними. Слова были между, а тут не нужно «между». Тут нужно «вместе». И я был вместе. С ней. В каждом поцелуе, в каждом касании, в каждом дыхании. Вместе. Как два ручья. Как две реки. Как два дыхания, ставшие одним.
И она снимала. Мою футболку. Тихо, привычно, как снимают что-то, что мешает, что лишнее, что между кожой и кожой. И её руки на моей коже, на груди, на рёбрах, на животе, и от каждого касания — тепло, и от каждого тепла — желание, и от каждого желания — нежность, потому что можно хотеть жёстко, и можно хотеть нежно, и мы выбрали нежно, и это было правильно, и это было всё.
---
Презерватив. Маленький, квадратный, лёгкий. В моих руках. В темноте. И я — не неловко, нет, привычно, потому что не первый раз, потому что мы были вместе, и раньше, и часто, но каждый раз как первый, потому что каждый раз другой, потому что каждый раз «вот, ты», «вот, я», «вот, мы».
Она смотрела. В темноте. Глазами, которые блестели, которые видели, которые ждали. Не anxiously, не нервно. Спокойно. Терпеливо. С доверием. С тем доверием, которое больше любви, потому что доверие это «я позволяю тебе», а любовь это «я хочу тебя», и доверие больше, и доверие тяжелее, и доверие — это всё.