Жизнь с любовью 2

Глава 64 стон

# Глава 64. Стон 18+

Утро пришло без спроса.

Как всегда. Не стучало, не звонило, не «с добрым утром». Просто пришло. Тихо, серо, по-фински. Свет — не солнце, нет, в Хельсинки в конце сентября солнце не приходит, оно лишь намекает, что где-то там, за облаками, за серым, за тяжёлым, оно есть, и если очень захотеть, можно поверить. Свет — бледный, жидкий, как разбавленное молоко, просачивался сквозь шторы, сквозь щели, сквозь ткань, и ложился на стену, на потолок, на пол, на нас. Слабый, тихий, как извинение. «Я знаю, что не солнце. Но я тут».

Я проснулся первым. Не от будильника, нет, будильника не было, не было нужды. От тишины. Той утренней, особенной, которая не тише ночной, а другая. Ночная тишина — плотная, закрытая, как дом с запертыми дверями. Утренняя — открытая, тонкая, как лёд на луже, как первый мороз, как то, что ещё не началось, но уже готово. Утренняя тишина — это пауза перед тем, как дом проснётся. И в этой паузе я лежал, и глаза были открыты, и потолок был виден, серый, с трещиной в углу, и всё было видно, и всё было тихо, и всё было хорошо.

Потом я почувствовал.

Киладоша. Рядом. Не на расстоянии ладони, не на расстоянии вытянутой руки. Вплотную. Прижатая, тёплая, как маленькая печка, как уголь, который не прогорел, который тлеет, который греет. Прижатая ко мне, всем телом, к боку, к рёбрам, к бедру. Её голова на моём плече, не на подушке, на мне, как будто за ночь она перебралась, переползла, приблизилась, и теперь лежала тут, на мне, как на своей территории, как на своём месте, как на «тут моё, и всё».

Её нога, перекинутая через мою. Тёплая, гладкая, тяжелая и лёгкая одновременно. Её рука, на моей груди, ладонью плоско, на сердце, как вчера, как ночью, как всегда. И под ночной рубашкой, тонкой, скользкой, тело, и от тела тепло, и от тепла «я тут», и от «я тут» внутри что-то замирало, как замирает перед чем-то хорошим, перед тем, что не ждёшь, но оно приходит.

И она застонала.

Не громко. Не стон, нет, не тот, который крик, который боль, который «помоги». Другой. Тихий, лёгкий, как мурчание, как вздох, как то, что выходит из горла, когда телу хорошо. Когда тепло. Когда «вот так, и не двигайся, и не уходи, и пусть». Лёгкий стон. Едва слышный. Как первый звук новорождённого, но не крик, а мурчание. Как звук Клёпы, когда та сворачивается и мурчит, и от мурчания вибрация, и от вибрации тепло, и от тепла сон, и от сна покой. Такой звук. Лёгкий. Тихий. Стон.

Мм.

Вот как он звучал. «Мм». Не слово. Не звук. Выдох, который стал звуком, который стал стоном, который стал «хорошо». Одним слогом, одной нотой, одним «мм». И от этого «мм» по моему телу прошла волна. Не физическая, нет. Или физическая, но не только. Та, которая от неё, от её тела, от её «да», от её «тут», от её «нежно». Волна, которая началась где-то внутри, в том месте, где живёт не тело, а сущность, и пошла, пошла, по всему, до кончиков пальцев, до корней волос, до дна, до поверхности, до всего. И я закрыл глаза. И был. Тут. С ней. В ней. Вместе.

Она двигалась. Во сне. Или не во сне, а в том состоянии между, в полусне, в полудрёме, в той стране, где нет границ между сном и явью, где всё мягко, всё тёпло, всё «можно». Двигалась, прижимаясь ближе, ещё ближе, как будто искала. Тепло. Моё тепло. Моё тело. Мои руки. Искала, как ищут в темноте выключатель, как ищут в кармане ключи, как ищут в кровати второго, того, кто рядом, того, кто «тут». Искала и находила. Меня. Моё плечо, мою шею, мою кожу. И, найдя, прижималась, и стонала, и «мм», и тепло.

Я не двигался. Лежал. Чувствовал. Её дыхание на моей коже, тёплое, ровное, с запахом сна, с запахом ночи, с запахом — нас. Тот запах, который остался после ночи, после того, что было, после нежности, после «будь нежен», после всего. Запах, который не духи и не шампунь. Запах, который — мы. Двое. Которые были вместе. Которые — были. И этот запах на коже, на простыне, на подушке, в воздухе, везде. Наш. Тяжёлый, тёплый, как свежий хлеб, как мёд, как то, чем пахнет дом, где живут и любят.

Она шевельнулась. Снова. И застонала. Снова. Чуть громче, чуть длиннее. Не «мм», а «ммм». С протяжностью, с тяжестью, с тем, что бывает, когда тело вспоминает. Когда тело помнит. Когда тело говорит: «было. Ночью. Было. Хорошо. И я помню. И мне — понравилось». И от этого «понравилось», от этого «помню», от этого стона, я почувствовал, как внутри что-то тёплое разлилось, как молоко, как мёд, как то, что заполняет и не переполняет, а ровно, как раз, как «вот столько, и хватит, и хорошо».

Её глаза. Открылись. Не сразу. Медленно, как раскрываются цветы, как открываются ставни, как то, что не торопится, но происходит. Открылись, и в них — сон. Ещё сон, ещё не ушедший, ещё держащий, ещё «не уходи, ещё тут, ещё тепло». Зелёные, яркие, как листья, как мох, как то, что бывает в природе, когда всё живое. И в этих глазах — я. Моё отражение. Моё лицо. Мой контур в сером утреннем свете. И она смотрела. Долго. Молча. Как будто узнавала. Как будто проверяла. «Ты. Тут. Не ушёл. Не исчез. Не приснился. Ты».

— Ты, — сказала она. Голос хриплый, низкий, утренний, как из погреба, из глубины, из того места, где голос просыпается не сразу, а через слой сна, через слой тишины, через слой «ещё пять минуточек».

— Я, — подтвердил я.

— Ты... не ушёл.

— Куда бы я ушёл?

— Не знаю. Может быть, на кухню. За кофе. За тарелками. За тем, что мужчины делают утром, когда убегают от того, что было ночью.

— Я не убежал.

— Знаю. Чувствую. Ты тут. Рядом. Тёплый. И от тебя пахнет... — она замолчала. Понюхала. Не носом, нет, всем лицом, уткнувшись мне в шею, в кожу, в то место, где пульс, где жизнь, где «тут». Понюхала, как Клёпа, как котёнок, как то, что знает мир через запах. И — застонала. Снова. Тихо, лёгонько, как мурчание, как «хорошо», как «не уходи». — Пахнет. Нами. Ночью. Тем, что было.

— Было, — сказал я.

— Было, — повторила она. И улыбнулась. Не открыто, нет, Киладоша утром не улыбалась широко. Утром она улыбалась губами, краем, уголком, тенью. Но эта тень была — ярче любого солнца. Потому что это была тень «хорошо». Тень «мне понравилось». Тень «ещё».

---

Она не двигалась. Лежала. Прижатая. Как Клёпа, когда та находила тёплое место и не двигалась, и не давала двигаться, и лежала, и мурчала, и «не трогай, тут хорошо, тут тепло, тут — я». Так Киладоша. Нашла тепло и не двигалась. Нашла меня и не двигалась. Лежала и искала. Не чего-то нового, нет. Больше. Больше тепла. Больше близости. Больше «тут». Её руки обхватили, крепче, и её лицо уткнулось, глубже, в шею, в кожу, и её тело прижалось, плотнее, и от этого «плотнее» я чувствовал всё. Каждый дюйм. Каждый изгиб. Каждое дыхание. И от каждого — тепло. И от каждого — «тут». И от каждого — хорошо.

— Мне понравилось, — сказала она. Тихо. В мою шею. В кожу. Не мне, нет, в кожу, в то место, где пульс, где жизнь, куда она уткнулась и откуда не хотела вылезать. — Ночью. Мне — понравилось.

— Мне тоже, — сказал я.

— Нет, — сказала она. И подняла голову. Посмотрела. Прямо. Зелёные в мои. — Не «тоже». Не «мне тоже». Неправильно. Не «тоже». А — «очень». Мне очень понравилось. Не «тоже», а — очень. Очень. Понимаешь? Не «мне тоже», как «мне тоже было нормально», как «мне тоже не плохо». Нет. Мне — очень. Мне — так, что... — она замолчала. Подбирая. Не слова. Честность. Ту, которая нужна, чтобы сказать не «нормально», а «очень». Киладоша говорила честно. Всегда. В любви, в бою, в жизни. Но это «очень» было другое. Не боевое, не «генерал», не «я решила». Личное. Тёплое. Уязвимое. — Так, что я заснула. Как Клёпа. Как котёнок. Без снов, без тревоги, без «а что если». Просто — заснула. Потому что тело сказало «всё, можно, безопасно, отдыхай». И я — уснула. Впервые — так. За... — она считала. Пальцами, в воздухе, как считают на счётах. — За долгое время. Очень долгое. Может, с тех пор, как... — она не договорила. Не нужно. Мы оба знали. С тех пор, как всё началось. С пуль, и взрывов, и вертолётов, и ножей, и подростков, и Уголька, и всего. С тех пор, как сон стал врагом, и ночь стала угрозой, и «спать» стало «прятаться», а не «отдыхать». — Давно. Мне давно не было так. И сегодня — было. И я... — она уткнулась обратно. В шею. В кожу. В меня. И застонала. Тихо, лёгонько, как мурчание, как «не уходи», как «тут», как «хорошо».

Я обнял. Крепче. Руками, за спину, притянул, ближе, ещё ближе, хотя ближе уже некуда, но тело хочет, тело просит, тело говорит «ещё», и я — «ещё». И она — «ещё». И мы — «ещё». И от этого «ещё» внутри стало так, как бывает, когда очень хорошее слово сказали в очень хороший момент. Не «люблю», нет, «люблю» это слово, а тут — состояние. Состояние «мне хорошо с тобой, и тебе хорошо со мной, и мы вместе, и это всё, что нужно, и больше — ничего».

— Киладоша, — сказал я.

— Мм, — ответила она. Опять. Мурчание. Стон. «Мм». Как Клёпа, как Уголёк, как то, что мурчит и не говорит, но всё говорит.

— Ты стонешь.

— Стону.

— Утром. Во сне. И сейчас. Стонешь.

— А что, нельзя?

— Можно. Можно. Просто... — я замолчал. Потому что не знал, как сказать. Как объяснить. Что её стон, этот тихий, лёгкий, как мурчание, как выдох, — это самое... самое. Самое что? Не «красивое», нет, «красивое» это про глаза, про лицо. Не «сексуальное», нет, «сексуальное» это про тело, про ночь. Другое. Самое — честное. Вот. Её стон — самый честный звук, который я слышал. Честнее слов, честнее «я люблю тебя», честнее «мне понравилось». Потому что слова — можно. Можно сказать, можно не сказать, можно соврать, можно преувеличить. А стон — нет. Стон — тело. Тело не врёт. Тело не умеет. И её тело стонало, и в этом стоне была — правда. Правда, что ей хорошо. Что ей было хорошо. Что ей — понравилось. Не «нормально», не «приемлемо», не «сойдёт». Понравилось. Так, что тело запомнило и утром повторяло, как припев, как мантру, как «ещё». — Просто мне нравится. Твой стон. Утренний. Тихий. Как... как кот. Как Клёпа. Как то, что мурчит и говорит «тут хорошо, и я никуда».

— Я не кот, — сказала она. Но не отстранилась. Не поднялась. Лежала. Прижатая. Тёплая. — Я не мурчу.

— Мурчишь.

— Не мурчу.

— Мм. Вот это. Вот это — мурчание.

— Это — не мурчание. Это — стон.

— Стон?

— Стон. Утренний. От того, что... — она помолчала. — От того, что тело помнит. Ночь. Тебя. Нежность. То, как ты... — она не договорила. Не от стеснения, нет. Киладоша не стеснялась. От того, что слова — мало. Что «как ты» это не описание, а ощущение. Что нельзя описать, как кто-то был нежен, потому что нежность не описывается, она чувствуется. И она чувствовала. И стонала. И от этого стона я понимал больше, чем от любых слов.

— Тело помнит, — сказала она. Снова. Как объяснение. Как «вот, смотри». — Тело — помнит. Не голова, нет. Голова забывает. Голова — «утро, кофе, дети, школа, дела». Голова — список, расписание, план. А тело — помнит. Тело — «вот тут, вот так, вот тепло, вот хорошо, вот ещё». Тело не забывает. Как Клёпа не забывает, где миска. Как Уголёк не забывал, где подушка. Тело — помнит. И утром, когда просыпается, оно — говорит. Не словами. Стоном. Мурчанием. «Мм». Вот. И это — правда. Правда, что мне понравилось. Что мне было хорошо. Что мне — было. С тобой. Ночью. И тело — помнит. И тело — говорит. И я — не мешаю. Пусть. Пусть говорит. Пусть стонет. Пусть мурчит. Это — честно. Это — я.

Я лежал. И слушал. И она лежала. И стонала. Тихо, лёгонько, уткнувшись в мою шею, в мою кожу, в меня. И от каждого стона, от каждого «мм», я чувствовал, как внутри что-то тёплое разливается, как молоко в кружке, как солнце в комнате, как то, что заполняет и не давит, а греет. И я думал. Не о стоне, нет. О ней. О Киладоше. О той, которая командовала и просила, которая решала и хотела, которая была генералом и женщиной, и ночью была — женщиной, и утром была — женщиной, и стонала, как женщина, и мурчала, как кот, и лежала, прижавшись, как дитя, и искала тепло, как живое, и находила, во мне, и не уходила, и «мм», и «тут», и «хорошо».

---

Она искала. Тепло. Мои руки. Объятия. Как Клёпа ищет тёплое место на диване, тычется, крутится, ложится, встаёт, идёт, находит, ложится, мурчит. Так Киладоша. Тыкалась. В мою шею. В плечо. В грудь. Крутилась. Пробовала — то на одном боку, то на другом, то лицом, то спиной, то прижавшись, то чуть отстранившись. Искала. То положение, то место, тот угол, где — идеально. Где тепло, и мягко, и «вот так, и никуда, и навсегда».

Нашла. Уткнувшись лицом в мою ключицу, с рукой на груди, с ногой на моей, с телом прижатым, как прессом, как клеем, как тем, что не оторвать. Нашла. И застонала. Длинно, тихо, как «вот, тут, нашла, хорошо». И замерла. И не двигалась. И «мм». И тепло.

— Не двигайся, — сказала она.

— Не двигаюсь.

— Совсем.

— Совсем.

— И не дыши громко.

— Не дышу.

— И не уходи.

— Куда?

— Никуда. Просто — не уходи. Лежи. Тут. Со мной. И всё. И пусть утро подождёт. И кофе подождёт. И дети подождут. Всё — подождёт. А мы — полежим.

И мы лежали. И утро шло. И мир шёл. И время шло. И мы — лежали. И не двигались. И не уходили. И стон. И мурчание. И «мм». И тепло. И всё.

---

Из мансарды звук. Тихий, далёкий. Топот маленьких лап. Клёпа. Проснулась. Бегает. Топ-топ-топ. По полу, по кровати, по Эларе, которая, наверное, еще спит и недовольно бормочет: «Клёпа, не наступай, Клёпа, я сплю, Клёпа!» Клёпа не слушает. Клёпа — бегает. Утро. Надо. Без разрешения.

Киладоша услышала. И — засмеялась. Тихо, в мою кожу, в шею, в меня. Не громко, не звонко. Тихо. Как стон, но смех. Как мурчание, но радость. Тихий, тёплый, утренний смех, от которого внутри всё плавится, как масло на сковороде, как снег на ладони, как всё, что тает от тепла.

— Клёпа, — сказала она. — Клёпа проснулась. Клёпа бегает. Клёпа — молодец. Клёпа — не ждёт. Клёпа — живёт.

— Как ты, — сказал я.

— Как я?

— Ты тоже не ждёшь. Ты — живёшь. Утром. Тут. Со мной. Не ждёшь, пока я встану, пока кофе, пока «доброе утро». Просто — живёшь. Прижимаешься. Стонешь. Мурчишь. Ищешь тепло. Находишь. И — живёшь.

Она молчала. Долго. Секунду. Две. Три. И я испугался. Сказал лишнее. Слишком. Не то. Но — нет. Она подняла голову. Посмотрела. Прямо. Зелёные в мои. И в этих глазах — не обида, не «зачем ты так», не «не надо». В этих глазах — блеск. Тёплый, яркий, как солнце, которого нет, но которое — вот, в её глазах, тут, для меня.

— Да, — сказала она. — Да. Как Клёпа. Не жду. Живу. Прижимаюсь. Стоню. Мурчу. Ищу тепло. Находжу. В тебе. И — живу. И мне — нравится. Нравится, что было. Нравится, что есть. Нравится, что будет. И — стон. И — мурч. И — «мм». И — ты. И — всё.

И она поцеловала. В шею. Туда, где пульс, туда, где жизнь, туда, куда уткнулась и откуда не хотела вылезать. Поцеловала. Одним поцелуем. Тихим, тёплым, как стон, но губами. Как «спасибо». Как «вот». Как «не уходи». Как «всегда».

И снова легла. И снова прижалась. И снова застонала. Тихо, лёгонько, как мурчание, как «тут», как «хорошо», как «ещё».

И я лежал. И слушал. И чувствовал. И был. Тут. С ней. С её стоном. С её теплом. С её «понравилось». С её «очень». С её «мм». С Клёпой, которая бегала наверху. С Эларой, которая ворчала сквозь сон. С Эстеллой, которая спала за щёлочкой. С утром, которое ждало. С миром, который шёл. А мы — лежали. И не двигались. И стон. И тепло. И «понравилось». И «очень». И «тут». И всё.

И всё — было хорошо.

*Конец главы 64.*

Глава 65 вопросы

# Глава 65. Вопросы

Завтрак был обычным.

Тот же стол, та же кухня, тот же утренний свет, серый и жидкий, как разбавленный чай. Тот же запах кофе, тостов, хлопьев с молоком. Те же чашки, те же тарелки, те же ложки, которые звякают о фаянс. Обычное финское утро. Обычный завтрак. Обычная семья.

Клёпа сидела на подоконнике и смотрела на улицу с видом философа, которому открыли истину, но он не спешит ею делиться. Уголёк бы посмотрел так же, если бы не Уголёк, если бы не тогда, если бы не то утро на подушке, когда мурчание стало тишиной. Но Клёпа тут. Серая, маленькая, вислоухая, с жёлтыми глазами, которые смотрели на мир, как на нечто, что можно наблюдать, но не обязательно понимать.

Киладоша наливала кофе. Стояла у плиты, в том же халате, с тем же лицом, с той же осанкой. Спокойная. Собранная. Генерал. Как будто не было ночи. Как будто не было утра, когда она стонала и мурчала и прижималась и искала тепло. Как будто не было «будь нежен» и «мне понравилось» и «очень». Нет. Утром Киладоша была Киладошей. Ровной, тёплой, собранной. Как будто ночь — это другая жизнь, другой мир, другая Киладоша, которая утром запирается в шкаф, вместе с ночной рубашкой, вместе со стонами, вместе с «мм». И та, что стоит у плиты, — не та, что лежала на моей груди и мурчала. Другая. Или та же, но с маской. С фасадом. С «я генерал, а не котёнок».