Жизнь с любовью 2

Я смотрел на неё и думал: как она это делает? Как переключается? Как за полчаса — от стона к кофе, от «не уходи» к «подай молоко», от нежности к графику? Как? И не находил ответа. Потому что ответ был — она. Киладоша. В которой жили обе. И генерал, и женщина. И обе были настоящие. И обе были она. И я любил обеих. И обе — меня.

Элара пришла первой. Топот по лестнице, прыжок через две ступеньки, влетела на кухню, как маленький ураган, как Клёпа, как торнадо. Волосы растрёпанные, пижама мятая, один носок, второй непонятно где. Села. Взяла тарелку. Налила хлопья. Налила молоко. Стала есть. Молча. Серьёзно. Сосредоточенно. Как будто хлопья — это задача, и она её решает.

Эстелла пришла второй. Спокойно, не спеша, по лестнице, ступенька за ступенькой. В пижаме, с волосами собранными, с лицом чистым, умытым. Села. Налила чай. Не кофе, нет, Эстелла не пила кофе, Эстелла пила чай, зелёный, без сахара, по-взрослому. Села и пила. Молча. Спокойно. Как Эстелла.

Завтрак шёл. Ложки звякали. Клёпа смотрела. Кофе остывал. Всё было — обычно. Всё было — хорошо.

И тогда Элара подняла голову.

— Папа, — сказала она. И голос был — не обычный. Не «дай ещё молока», не «где мой носок», не «Клёпа опять украла». Другой. С вопросом. С тем, что бывает, когда ребёнок что-то понял и хочет проверить. — Папа, а что вы ночью делали?

Я замер. С чашкой у губ. Кофе — у губ. Не глотнул. Не поставил. Замер. Как будто замороженный. Как будто время остановилось, и я — в нём. С чашкой. С вопросом. С Элариными глазами, которые смотрели на меня, карие, большие, невинные, с хлопьями на губе.

Киладоша — не замерла. Киладоша не замирала. Киладоша налила ещё кофе. Ровно. Спокойно. Как будто не услышала. Но я видел. Видел — по руке. По той, которая держала кофейник. Она чуть дрогнула. Чуть. На долю секунды. На миллиметр. Чуть. И вылила. И поставила. И села. И пила. Как будто.

— Что делали? — переспросил я. Покупал время. Это называется «покупать время». Когда не знаешь, что ответить, переспрашиваешь, и за эти секунды — думаешь. Что сказать. Как сказать. Сколько. Чего не говорить. Чего — говорить. — Что делали? Ночью? Мы... спали.

— Нет, — сказала Элара. И посмотрела. Прямо. Как Эстелла. Та же прямость. Та же честность. — Не спали. Вы не спали. Я слышала.

Тишина. На кухне. Густая, тяжёлая, как мёд, как смола, как то, что течёт медленно и не даёт двигаться. Я смотрел на Элару. Киладоша смотрела в чашку. Эстелла — Эстелла смотрела в окно. На улицу, на деревья, на дождь, на — что угодно, лишь бы не на нас.

— Слышала, — повторил я. Голос ровный. Снаружи. Внутри — нет.

— Ага, — сказала Элара. И положила ложку. И стала рассказывать. Как рассказывают дети — просто, прямо, без обиняков, без «может, я ошибаюсь», без «извините, если». Просто — рассказывали. То, что слышала. То, что знала. — Я проснулась ночью. Клёпа разбудила. Бегала по кровати, мышей ловила. Ну, я и проснулась. И хотела к вам пойти. Попить воды. И шла по коридору. Тихо, на цыпочках, как Клёпа. И услышала.

— Что услышала? — я купил ещё пять секунд.

— Звуки, — сказала Элара. И посмотрела на меня. И на Киладошу. И снова на меня. — Какие-то звуки. Из вашей комнаты. Не громкие, нет, тихие. Но я слышала. Потому что было тихо, и коридор тихий, и ночь тихая, и всё тихо, и — звуки.

— Какие звуки, Элара? — Киладоша. Включилась. Голос ровный, спокойный, «генерал». Но я — знал. Знал, что внутри — не генерал. Внутри — та, которая стонала. И та — слышала. И та — боялась.

— Ну, — Элара задумалась. Наморщила лоб. Серьёзная. Как профессор. Как следователь. Как тот, кто допрашивает. — Ну, стоны. Кто-то стонал. Тихо, как... как Клёпа, когда ей хорошо. Мм. Ммм. Вот так. И потом... потом кто-то двигался. Кровать скрипела. Тихо, но скрипела. И потом... — она помолчала. И посмотрела на Киладошу. Прямо. — Потом кто-то сказал «будь нежен».

Тишина. Не та, что бывает, когда все молчат. Та, что бывает, когда все знают, и никто не говорит. Та, которая — крик. Беззвучный. Та, которая — стыд. Горячий, красный, как чай, как кровь, как помидор. Стыд, который поднимается от живота к груди, от груди к шее, от шеи к лицу. И лицо — красное. Моё. И Киладошино — нет, Киладоша не краснела. Киладоша — камень. Но я — краснел. Чувствовал, как горят щёки, как горят уши, как горит всё. Красный. Как флаг. Как светофор. Как «стоп».

Киладоша поставила чашку. Медленно. Аккуратно. На блюдце. Без звука. Посмотрела на Элару. Прямо. Зелёные глаза, спокойные, ровные. И — Эстелла. Эстелла перестала смотреть в окно. Повернулась. Посмотрела на Элару. Потом на Киладошу. Потом на меня. И на её лице — улыбка. Маленькая, короткая, спрятанная, как монета в кармане. Знающая. Эстелла — знала. Давно. Не потому что слышала, нет. Потому что Эстелла видела. Утром. По нашим лицам. По моим красным щекам. По Киладошиным спокойным рукам. По запаху, который не запах, а присутствие, который не скрыть, не вымыть, не спрятать. Эстелла знала. И молчала. И улыбалась. В карман.

— Элара, — сказала Киладоша. Голос — ровный. Спокойный. Как будто не про то. Как будто про хлопья, про школу, про Клёпу. — Элара, ты слышала звуки из нашей комнаты. Это нормально. Мы... — она замолчала. Подбирала. Не слова, нет. Степень. Степень правды, которую можно дать десятилетней девочке, не соврав и не переговорив. Ту меру, между «не твоё дело» и «вот, слушай». Ту меру, которая — родительство. Самое трудное. Не пули, не вертолёты, не ракеты. Вот это. Вопросы. Детские вопросы, которые не детские, на которые нет детских ответов, на которые есть только — честные. Или — нет. — Мы... разговаривали.

— Разговаривали? — Элара посмотрела. Скептически. Как профессор, которому сказали неправильный ответ. — Это не разговор. Я слышала. Кто-то стонал. И кто-то сказал «будь нежен». Это не разговор. Это... — она искала. Слово. То, которое слышала, которое знала, но не понимала. — Это как... как когда Клёпа мурчит, но... громче. И... страннее. И кровать скрипела. Почему кровать скрипела, если вы просто разговаривали?

Я посмотрел на Киладошу. Киладоша посмотрела на меня. В её глазах — не паника, нет. Киладоша не паниковала. В её глазах — веселье. Тонкое, спрятанное, как Эстеллина улыбка, за фасадом, за «генералом», за ровностью. Веселье. Потому что ситуация — смешная. Потому что Элара — серьёзная, с хлопьями на губе, с одним носком, с растрёпанными волосами — допрашивает нас, как следователь, про стоны и скрип кровати, и это — смешно. И страшно. И стыдно. И смешно. Всё вместе.

— Элара, — сказал я. И голос мой — не дрогнул. Почти. — Иногда, когда взрослые... когда взрослые любят друг друга, они... — я замолчал. Потому что не знал. Не знал, как. Не знал, с чего. Не знал — сколько. Десять лет. Десятилетняя девочка. С одним носком и с хлопьями. И я — не знал, как объяснить. — Они... обнимаются. И... целуются. И... кровать скрипит, потому что... двигаются. И... стоны — это... — я замолчал. Окончательно. Потому что «стоны» — это слово, которое я не мог сказать десятилетней дочери за завтраком, и я стоял, и молчал, и краснел, и не знал, и — Киладоша.

— Элара, — сказала Киладоша. И голос — ровный, тёплый, не «генерал», нет, мама. Настоящая. Тёплая. Терпеливая. Та, которая объясняет, а не приказывает. — Когда два взрослых человека любят друг друга, иногда они хотят быть рядом. Не просто рядом, а очень близко. Ближе, чем когда обнимаются. Ближе, чем когда держатся за руки. Совсем близко. И от этого — тепло. И от тепла — хорошо. И когда хорошо, тело говорит само. Не словами. Звуками. Тихими. Как мурчание. Как стон. «Будь нежен» — это... это как «будь аккуратным», «не спеши», «будь мягким». Это... просьба. Чтобы было хорошо. И — было. Хорошо. Нам. Вместе.

Элара слушала. Серьёзно. С тем же морщинками на лбу, с той же сосредоточенностью, как на уроке, как на задаче, как на чём-то, что нужно понять. Слушала и думала. Думала долго. Секунду, две, три. Хлопья размокли. Молоко скисло. Клёпа уронила со стола ложку. И — Элара.

— А, — сказала она. — Ну. Хорошо. — И взяла ложку. И стала есть. Как будто. Как будто ничего. Как будто «а, ну хорошо», и всё, и хлопья, и молоко, и утро, и обычный завтрак. Как будто не было вопроса, не было стонов, не было «будь нежен». «А. Ну. Хорошо». И — ест.

Я смотрел на неё. Киладоша смотрела на неё. Эстелла смотрела на неё. Все — смотрели. А она — ела. Хлопья. Молоко. Ложку. Захлебнула. Пожевала. Проглотила. Обычная Элара. Обычный завтрак. Обычная жизнь.

И тогда Элара подняла голову. Снова.

— А вы любите друг друга? — спросила она. Не как вопрос, нет. Как проверка. Как «я поняла, но хочу убедиться». — Любите? Правда? По-настоящему?

— Да, — сказала Киладоша. Без паузы. Без заминки. Без «генерал». Просто — «да». Как «небо — синее». Как «вода — мокрая». Как факт. Как правда. Как — есть.

— По-настоящему? — повторила Элара.

— По-настоящему, — подтвердил я.

— Как... как сильно?

— Очень, — сказала Киладоша. — Очень сильно. Больше, чем хлопья с молоком.

— Больше, чем мороженое? — Элара. Десять лет. Сравнение. Мороженое. Мера любви.

— Больше, чем мороженое, — сказал я.

— Больше, чем Клёпа? — и тут Элара посмотрела на Клёпу, и в её глазах — не вопрос, нет, вызов. Как «вот, докажи».

— По-другому, — сказала Киладоша. И впервые — улыбнулась. Утром. За завтраком. Открыто. Не тенью, не уголком, не краем. Улыбнулась. — Клёпу мы любим как котёнка. А друг друга — как... как папу и маму. Как мужа и жену. По-другому. Не больше, не меньше. По-другому.

— По-другому, — повторила Элара. И посмотрела на Клёпу. Клёпа посмотрела на Элару. Жёлтые глаза, спокойные, равнодушные. «Не понимаю, о чём вы, у меня мышь». — Ладно, — сказала Элара. — По-другому. Хорошо. — И снова ест.

---

И тогда Эстелла.

Эстелла молчала весь разговор. Молчала и пила чай. Молчала и смотрела. На нас, на Элару, на Клёпу, на окно, на дождь. Молчала, как Эстелла. Тихо, глубоко, со знанием. И когда Элара сказала «хорошо» и стала есть, Эстелла поставила чашку. Тихо. На блюдце. И посмотрела. На меня. На Киладошу. Прямо. Карими глазами, серьёзными, с той тяжестью, которая — от всего, что было. И — сказала.

— Я тоже слышала.

Тишина. Опять. Вторая за завтрак. Эта — тяжелее. Потому что Элара — десять, и Элара — невинность, и Эларе — можно ответить «по-другому» и «больше, чем мороженое». А Эстелле — четырнадцать. И Эстелла — не невинность. И Эстелла — знает. Не «слышала», нет. Знает. Что было. Что значит. Что — стоны. Что — «будь нежен». Что — скрип кровати. Всё. Знает. И не спрашивает, потому что знает. А говорит «слышала», потому что — честность. Потому что Эстелла — честна. Всегда. Даже когда стыдно. Даже когда неудобно. Даже когда — лучше промолчать.

— Слышала, — повторила Киладоша. Не вопрос. Констатация.

— Да, — сказала Эстелла. — Через стену. Не громко, нет, но... — она помолчала. И посмотрела на Киладошу. Не на меня, на Киладошу. Женщина на женщину. Старше, чем Элара, младше, чем Киладоша. Та, которая понимает, потому что — возраст. Потому что — тело. Потому что — знает. — Но я... я не подслушивала. Не стояла у двери. Не... просто — стена тонкая. И я не спала. И услышала. И... — она замолчала. И — краснела. Эстелла, которая не краснела, которая камень, которая стена, — краснела. Тонко, по щекам, как розовый, как рассвет, как то, что не спрячешь за камнем. Краснела. И — молчала. И — продолжила. — И мне... мне было... — она искала. Слово. Не для нас, для себя. То, которое описывает, что она чувствовала, когда слышала. Не стыд, нет, не стыд. Не неловкость, нет, не неловкость. Другое. — Мне было... спокойно.

— Спокойно? — я. Не понимал.

— Да, — сказала Эстелла. И посмотрела. Прямо. На меня. На Киладошу. — Спокойно. Потому что... потому что вы — любите. Не «я люблю тебя» на словах, не «ты мне дорог», не... не слова. А — стоны. И «будь нежен». И скрип кровати. И — вот. Это — любовь. Не слова, а — звуки. Не обещания, а — присутствие. И когда я услышала... я подумала: они любят. По-настоящему. Не как в кино, не как в книгах, не как... по-настоящему. И мне стало — спокойно. Потому что... если вы любите так, то... всё хорошо. Всё — нормально. Мы — нормальные. Мы — семья. И... — она замолчала. И опустила глаза. И пальцы — на чашке, сжали. Белые, тонкие. И — тихо. — И я... хочу когда-нибудь. Так. Как вы. Чтобы — стоны. И «будь нежен». И — нежность. И — любовь. Чтобы — по-настоящему. Не как... не как у тех, кто бьёт. Не как у тех, кто лапает. Не как... как — нежно. Как вы.

Тишина. Долгая. Тяжёлая. Не стыдная, нет, не та. Другая. Та, которая бывает, когда ребёнок говорит что-то, что взрослее его возраста, что глубже, что тяжелее, что — оттуда, из того места, где живёт боль и надежда, где — четырнадцать лет и — вся жизнь впереди, и — страх, что не будет хорошо, и — надежда, что будет. И — стон матери, и «будь нежен» отца, и — «я хочу так». И это — не про секс, нет, Эстелла не про секс. Эстелла — про любовь. Про ту, которая не бьёт, которая не лапает, которая — нежна. Которую Эстелла видела у нас. И — хотела. Для себя. Когда-нибудь.

Киладоша встала. Тихо. От стола. Подошла к Эстелле. Села рядом. На стул, рядом, близко. И обняла. За плечи. Прижала. К себе. К плечу. К теплу. И Эстелла — прижалась. Как утром Киладоша ко мне. Как Клёпа к Эларе. Как то, что ищет тепло и находит. Прижалась и — молчала. И Киладоша молчала. И держала.

— Будет, — сказала Киладоша. Тихо. В Эстеллины волосы. В макушку. В тепло. — Будет. У тебя. Когда-нибудь. Так. Нежно. Как — ты заслуживаешь. Как — ты хочешь. Будет. Я обещаю. Не я, нет, жизнь. Жизнь — обещает. Если — верить. Если — ждать. Если — не сдаваться. Будет.

— Откуда знаешь? — Эстелла. Шёпотом. В Киладошино плечо. В халат. В тепло.

— Знаю, — сказала Киладоша. — Потому что я — знала. Что — не будет. Что — не заслужила. Что — не для меня. А потом — пришёл он. — И кивнула. На меня. — И — стало. Нежно. И — стоны. И — «будь нежен». И — всё. И — знаю. Что — бывает. Что — есть. Что — будет. Для тебя. Для всех. Для — каждой, кто заслужила.

Эстелла молчала. Долго. Прижавшись. К Киладоше. К теплу. К «будет». И — кивнула. Маленько. Еле заметно. В макушку, в плечо, в халат. Кивнула. «Хорошо. Верю. Будет».

---

Из-за стола — Элара. Смотрела. На нас. На Киладошу и Эстеллу, обнявшихся. На меня, красного, с чашкой. На Клёпу, которая всё ещё сидела на подоконнике и не понимала, почему все обнимаются, а не едят. И — сказала.

— А я? — спросила она. — А я тоже хочу.

— Что — тоже? — спросил я.

— Обниматься. Тоже. Вы все обнимаетесь, а я — с хлопьями. Несправедливо.

Киладоша засмеялась. Не тихо, нет, громко. От живота. От того места, где смешно и тепло и больно одновременно. Засмеялась и протянула руку. К Эларе. И Элара встала, и подошла, и прижалась. С другой стороны. К Киладоше. К Эстелле. К нам.

И я встал. И подошёл. И обнял. Всех. Киладошу, Эстеллу, Элару. Всех. Вместе. На кухне. За завтраком. С остывшим кофе, с размокшими хлопьями, с Клёпой на подоконнике, с дождём за окном, с утром, с жизнью, с — всем.

— Мы — любим, — сказал я. — Мы — любили. И — будем. И это — всё. И этого — достаточно.

— Больше, чем мороженое? — Элара. Из-под мышки. Глухо. С хлопьями.

— Больше, чем мороженое, — подтвердил я.

— Больше, чем Клёпа?

— Не сравнивай, — сказала Киладоша. — Клёпа — отдельно. Любовь — отдельно. Хлопья — отдельно. Всё — отдельно. И всё — вместе. И всё — важно.

— И стоны? — Элара. Снова. Из-под мышки. Как шутка. Как проверка. Как «а сейчас будет смешно?».

Киладоша посмотрела на меня. Я посмотрел на Киладошу. Эстелла посмотрела на нас обоих. И — мы засмеялись. Все. Вместе. Громко. От живота. От стыда, от нежности, от «больше, чем мороженое», от «стоны», от всего. Засмеялись, как семья, как люди, как те, кто любит и стыдится, и смеётся, и обнимается, и ест хлопья, и пьёт кофе, и живёт. Обычная жизнь. Обычное утро. Обычная семья. Со стонами. С «будь нежен». С вопросами. С ответами. С объятиями. С хлопьями. С — всем.

Клёпа спрыгнула с подоконника. Подошла. Села. Рядом. Жёлтые глаза. Смотрела. Как будто — понимала. Как будто — знала. Как будто — «ну наконец-то. Обнимаются. А я — с мышью. Одна. Как всегда». И моргнула. Два раза. Быстро. «Ладно. Обнимайтесь. Я — ем».

И пошла. К миске. Топ-топ-топ. Маленькая, серая, вислоухая. С мышью. Без стыда. Без вопросов. Без «а что вы делали ночью». Просто — жила. Как Клёпа. Как — надо. Как — все.

*Конец главы 65.*