Гостиница между мирами

— Мы всегда были красивые.

— Не внешне. В гостинице, — сказала я, и Дин спрыгнул с перил, легко, почти бесшумно.

— Давно.

Я положила перо.

— Я вас когда-нибудь убью за это слово.

Оба замерли — совсем ненадолго, может быть, на секунду, но этого хватило.

— Сначала поймайте, — сказал наконец Тим, и оба ушли, а я смотрела им вслед и думала о том, почему обычная шутка прозвучала так, будто я случайно коснулась чего-то запрещённого.

* * *

Миру я нашла в саду, разумеется не за калиткой. Она стояла у старой яблони и собирала упавшие плоды в корзину. Ветер перебирал листья, от дома тянуло дымом кухни, а за оградой для меня лежала всё та же пустая улица в тумане.

— Помочь?

— Справлюсь.

— Это я уже слышала.

Я подняла яблоко — небольшое, с красным боком.

— Ты выходишь в сад.

— Да.

— А дальше? — спросила я, показывая на калитку.

Мира замерла — совсем чуть-чуть.

— Куда, туда? Нет.

— Почему?

— Не люблю город.

— Настолько, что не выходишь двести… — начала я и осеклась. Вчера Игнат обронил «двести лет будем делать вид», а сейчас Мира резко посмотрела на меня. — Настолько, что вообще не выходишь?

— Да.

— Попробуй.

— Зачем?

— Потому что я прошу.

— Нет.

Вот теперь было интересно: Мира очень редко отказывала мне прямо.

— Почему?

— Не хочу.

— Или не можешь?

Её лицо закрылось.

— Мира.

— Не надо.

— Именно это вы все постоянно говорите.

— Потому что вы постоянно идёте туда, куда не надо.

— У меня это профессиональное.

— Это не гостиничный навык.

— Ты удивишься.

Я взяла корзину и понесла к калитке. Мира осталась стоять; через несколько шагов я обернулась.

— Идём. Просто до калитки.

Она закрыла глаза, потом всё-таки пошла. Чем ближе мы подходили к ограде, тем медленнее становились её шаги — не драматично, не как человек, которого удерживает невидимая сила, а скорее как тот, кто подходит к краю очень высокого здания и телом раньше разума понимает, что дальше идти нельзя.

У калитки Мира остановилась.

— Что ты видишь? — спросила я. — За оградой.

Мира посмотрела. Я видела туман в её глазах ещё до ответа.

— Улицу. Пустую.

У меня по рукам прошли мурашки. Я тоже видела пустую улицу — Рейнар видел живую.

— Туман?

— Вы тоже? — резко спросила Мира, и я медленно кивнула. Впервые на её лице появилось выражение, которого я не ожидала: не страх за меня, а облегчение. — Значит, это одно и то же.

Я почти почувствовала, как части головоломки занимают места.

— Именно.

— Нет, — тихо сказала она, и облегчение исчезло.

— Что «нет»?

— Ничего.

— Поздно, — сказала я и открыла калитку. За ней лежала серая дорога — ни голосов, ни колёс, ни людей. — Выходи. Один шаг.

— Не надо.

— Рейнар говорит, там обычная улица.

— Для него.

— Для нас нет, — сказала я, и слово «нас» прозвучало особенно хорошо. Подтверждение. — Значит, гостиница делает с нами одно и то же.

Мира посмотрела на меня почти с отчаянием:

— Вы не знаете этого.

— Мы обе видим туман. Обе не можем уйти. Обе связаны с домом. Над нашими комнатами горит один и тот же огонь.

— Ваша свеча…

— Агата, знаю. — Я улыбнулась без веселья. — Очень удобная Агата. Объясняет практически всё, что со мной происходит. Попробуй.

Она подошла к самой границе, подняла ногу — и не поставила. Я видела, как напряглись пальцы её руки на решётке. Потом Мира сделала шаг и осталась внутри сада. Точно как я. Ни вспышки, ни удара — просто движение не завершилось.

Я медленно выдохнула.

— Проклятие.

— Не называйте это так, — сказала она, закрыв глаза.

— Почему?

— Просто не надо.

— Мира.

— Потому что она слышит.

За нашими спинами, в гостинице, хлопнула дверь. Мы обе обернулись. Мира побледнела; у меня похолодело в животе — не потому, что дверь хлопнула, а потому, что совпадение стало слишком точным.

— Кто слышит?

Мира смотрела на окна дома.

— Она.

— Агата?

Молчание.

— Или гостиница?

Мира взяла корзину.

— Нам надо внутрь.

— Я ещё не закончила.

— А она закончила, — сказала Мира и пошла к дому.

В этот момент калитка скрипнула, и из-за моего плеча раздался голос Рейнара:

— Вера?

Я резко повернулась. Сначала увидела только туман между прутьями, потом его ладонь на створке — уже с нашей стороны.

— Рейнар?

Он переступил через границу и повторил громче:

— Вы меня слышите?

— Теперь слышу.

Передо мной был весь Рейнар — чёрное пальто, серые глаза, раздражённое выражение.

— Я уже минуту стоял снаружи.

— Для меня вас не было.

Он посмотрел на уходящую Миру:

— Что происходило?

— Эксперимент.

— Я начинаю ненавидеть это слово.

— Она видит то же самое. Пустую улицу, — сказала я, и Рейнар перестал раздражаться и посмотрел уже на Миру. — И не может выйти. Как я.

— Не делайте выводов.

— Поздно. Два человека видят одинаковое и оба связаны с гостиницей. Это не совпадение.

— Возможно.

— Ненавижу это слово.

Он прошёл к калитке и вышел — для меня исчез. Потом вернулся.

— На улице рынок. Сегодня торговый день, перед нами примерно двадцать человек.

Я посмотрела — туман.

— Не вижу.

— А она? — Он снова взглянул на Миру, которая уже стояла у крыльца.

— Тоже.

Рейнар задумался:

— Интересно.

— Не то слово.

— Встаньте возле границы, — сказал он, доставая кристалл.

— Сейчас?

— Вы хотели факты.

Вот за это он мне нравился — немного. Совсем немного. Рейнар провёл кристаллом вдоль моей руки, потом возле калитки: золотистые линии, слабый синий отблеск.

— Что?

— У вас связь с гостиницей сильнее, чем вчера.

— Приятно слышать.

— Не обязательно. А у Миры — проверим.

— Нет, — тут же сказала Мира.

— Мира.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что не надо.

— Видите? — сказала я Рейнару. — Это их официальный девиз.

Он снова протянул кристалл. Мира попятилась, дом за её спиной тихо заскрипел, и Рейнар остановился.

— Хорошо, — сказал он.

— Всё?

— Если заставлять человека участвовать в магическом исследовании против воли, результаты обычно бесполезны.

Мира посмотрела на него почти благодарно. Я — раздражённо.

— Иногда вы слишком порядочный.

— Это тоже профессиональная деформация.

* * *

Мы сидели в кабинете. На доске появилось две колонки: слева «Вера», справа «Персонал». Под первой — «Не выходит за сад. Видит пустую улицу/туман. Связана с гостиницей. №1 — синий огонь, предположительно Агата». Под второй — «Не выходит за сад? Подтверждено на Мире. Мира тоже видит пустую улицу. Синий огонь в обычной комнате. Некротический след. Нет нормального старения? Нет внешней жизни. Нет документов».

— Это одна система, — сказала я, стоя перед доской.

— Вы хотите, чтобы была одна, — заметил Рейнар из кресла.

— Потому что так логичнее.

— Мир редко обязан соответствовать вашим таблицам.

— Очень плохое устройство мира.

Он чуть улыбнулся. Я добавила: «Агата / проклятие?»

— Что мы знаем про обвинения против неё?

— Пока почти ничего проверенного. Я вчера говорил про легенды: ритуалы над мёртвыми — одна версия, привязка душ — другая.

— Наказание высших сил?

Он удивлённо посмотрел на меня:

— Откуда?

— Мира сегодня сказала «она слышит» с таким лицом, будто я вслух позвала кого-то, кого лучше не звать. Если в городе два века рассказывают про ведьму, наверняка есть версия про наказание.

— Существует.

— Какая?

Он помолчал.

— Что Морвейн пыталась удерживать умерших в доме, а в конце оказалась связана с ним сама.

По коже прошёл холод. Слишком хорошо ложилось на моё положение. Я посмотрела на синюю свечу первого номера, мысленно представив её этажом выше.

— Значит, она получила то же проклятие, которое накладывала.

— Согласно легенде.

— И теперь я живу в её комнате. Не могу уйти. Мира тоже. И над ней синий огонь.

— Да.

— Рейнар, вы сейчас совершенно не помогаете мне не верить в легенду.

Он встал:

— Именно поэтому я хочу архивы.

— Когда?

— Разрешение запросил. Городская магическая служба не любит выдавать двухсотлетние материалы женщине из другого мира, которая появилась совсем недавно в гостинице, неоднократно признанной пространственно опасной.

— Формалисты.

— Именно.

Я села.

— Тогда пока будем работать внутри. С людьми, — уточнила я, прежде чем он успел спросить.

— Они явно не хотят разговаривать.

— Все хотят разговаривать. Просто иногда им нужно задать правильный вопрос.

— А вы уверены, что знаете правильный?

— Нет.

— Это прогресс.

— Мне не нужно спрашивать, что с ними произошло, — сказала я, показывая на доску. — Нужно спрашивать когда. Когда каждый появился в гостинице. Если проклятие существовало не всегда, должна быть точка начала. Если все пришли после одного события — ищем событие. Если в разные годы — ищем общее условие.

Он задумался:

— Это разумно.

— Снова запишите дату.

— Вы становитесь невыносимой.

— Я и раньше была.

* * *

Начала я с Игната — он хуже всех умел скрывать раздражение. На кухне кипел бульон, он рубил овощи с такой скоростью, что любой нормальный человек давно лишился бы пальца.

— Когда ты пришёл сюда?

Нож остановился.

— Началось.

— Всего один вопрос.

— Вы никогда не задаёте один.

— Сегодня эксперимент.

— Давно.

Я хлопнула ладонью по столу.

— Это слово запрещено. Мной, — добавила я раньше, чем он спросил кем. В стене что-то стукнуло, и Игнат хмыкнул.

— Теперь да. Год?

— Не помню.

— Десять? Пятьдесят?

Он снова начал резать, чуть медленнее.

— Значит, больше.

— Я этого не сказал.

— А лицо сказало.

— Моё лицо вам ничего не должно.

— Кто был Хозяйкой, когда ты пришёл?

Нож замер снова.

— Другая.

— Имя?

— Не помню.

— Ты отвратительно врёшь.

— А вы отвратительно лезете туда, куда вас не просят, — сказал он резко, положив нож.

— Потому что хочу снять проклятие.

Игнат побледнел — это было неожиданно.

— Кто сказал, что его можно снять?

— Значит, оно есть.

Он закрыл глаза.

— Господи.

— У нас здесь другие высшие силы, или этот подходит?

Игнат рассмеялся — коротко, зло — и посмотрел на меня.

— Думаете, вы первая такая умная? Которая приходит и решает всё исправить.

Фраза задела сильнее, чем должна была.

— А кто был до меня?

Он отвернулся к плите:

— Никого.

— Только что сказал…

— Забудьте.

— Не умею.

Трубы над нами начали стучать — не Николасов обычный один-два, а часто и неровно.

— Хватит! — крикнул Игнат, и стук прекратился.

— С кем ты сейчас разговаривал?

— С трубой. С Николасом.

— Что он сказал?

— Что мне пора заткнуться.

— А он знает, когда ты пришёл?

Игнат посмотрел на трубу.

— Николас?

Один удар.

— Знаешь?

Пауза. Ещё один.

— Расскажешь? — оживилась я.

Три сильных удара. Игнат рассмеялся.

— Это «нет».

— Наконец-то хоть что-то перевели.

— Не радуйтесь, — сказал он, снова беря нож. — Здесь ответы дорого стоят.

— Чем?

Игнат посмотрел прямо на меня.

— Иногда тем, что потом уже не можешь вернуться к незнанию.

* * *

Дальше не было лучше. Мира не отвечала вообще. Лея сказала «не знаю», Гаррет — «это не имеет значения». Тим сказал «весной», Дин — «осенью».

— В один год?

— Возможно.

— Какой?

— Красивый.

— Вон.

Через несколько часов на доске была абсолютная ерунда — ни одной даты, ни одного года. Но один факт всё-таки появился: никто не говорил о жизни вне гостиницы в настоящем времени. Мира не говорила «моя семья живёт» — только «была семья». Игнат не говорил «раньше работал» — только «до гостиницы». Гаррет вообще избегал разговоров о городе. Близнецы вспоминали цирк так, будто он существовал в каком-то отдельном, навсегда закончившемся времени. Лея о родителях детей говорила «далеко» — не «живут», не «умерли». Далеко.

Я подчеркнула это слово, и вечером Рейнар его увидел.

— Что это?

— Шаблон.

— Может быть совпадением.

— Сколько совпадений требуется, чтобы вы перестали произносить эту фразу?

— Обычно больше трёх.

— Отлично. У меня девять.

— Всё равно пока недостаточно, — сказал он, глядя на доску.

Я хотела ответить, но наверху раздался детский смех — Соколовы, живые, настоящие. И вдруг я поняла ещё одну вещь. Они постоянно говорили о мире за пределами гостиницы: школа, работа, бабушка, друзья, квартира, интернет, то, что будут делать после возвращения. Персонал — никогда. Для них будущего вне дома будто вообще не существовало.

— Рейнар. А если проклятие не только не выпускает их?

— Продолжайте.

— А если оно постепенно стирает всё, что связывало их снаружи?

— Память? — нахмурился он.

— Документы. Людей. Может быть, время.

— Это очень сильное предположение.

— Знаю. И пока ничем не подтверждено. Именно поэтому завтра полезем в книгу регистрации.

— Она не даст вам старые записи просто потому, что вы попросите.

— Посмотрим.

* * *

Ночью я снова читала дневник Агаты. Мне уже нравилось это время: гостиница затихала, Кот и Кошечка пока существовали только в строчках, хотя я уже знала, что когда-то здесь и правда жили две кошки с совершенно бессовестными именами.

Сегодня Агата писала про молодую пару, которая поселилась на неделю и осталась на месяц, потому что мужчина сломал ногу. Потом про ребёнка, который боялся грозы. Потом про постояльца, не заплатившего за ужин. Обычная жизнь. Чем больше я читала, тем сильнее меня раздражали городские легенды. Где здесь ведьма? Где ритуалы? Где трупы? Женщина считала свечи поштучно, потому что денег не хватало.

Я перевернула страницу. Почерк изменился — не сильно, но строки стали плотнее, будто Агата писала торопясь.

«Сегодня снова пришли люди из города. Говорили, что я должна перестать держать тех, кому положено уйти. Как будто я знаю, как».

Я перестала дышать и перечитала дважды. Первое прямое подтверждение: люди действительно обвиняли Агату. Но следующая строка заставила меня нахмуриться.

«Они думают, что это я. Иногда мне хотелось бы, чтобы они были правы. Тогда я хотя бы могла что-нибудь изменить».

Я сидела совершенно неподвижно. Если дневник не лгал, Агата отрицала собственную власть над происходящим. И либо легенда ошибалась, либо ведьма врала даже самой себе. Мне не понравилась ни одна версия.

Следующие страницы были пустыми. Я вернулась назад — запись оставалась, чернила настоящие.

— Агата. Что ты не знала? Как удержать? Или как отпустить?

Синяя свеча за дверью резко вспыхнула, и одновременно во всём доме погас свет — не постепенно, сразу. Остался только синий огонь.

Я сидела на кровати с открытым дневником на коленях, и из коридора донёсся тихий звук: шаг, пауза, ещё один. Кто-то шёл к первой комнате, медленно. Я закрыла дневник. Не Тим и не Дин — те двигались легче. Не Игнат — его шаги были тяжелее. Не Мира — она почти не шумела. Я уже научилась различать их по звуку, и потому знала: это был никто из них.

Шаг остановился прямо за дверью. Я смотрела на ручку — она не двигалась. Несколько секунд ничего, потом с той стороны кто-то очень тихо провёл ногтями по дереву, один раз, сверху вниз. Я не дышала. Синий огонь под дверью дрогнул, и из коридора раздался шёпот — не женский, не мужской, произнесённый так тихо, что я скорее поняла его, чем услышала.

— Ведьма.

Холод прошёл по комнате — не от окна, не от сквозняка, будто сам воздух на секунду вспомнил зиму. Я встала, подошла к двери.

— Кто там?

Никто. Я распахнула — коридор был пуст, синий огонь горел ровно, лампы снова зажигались одна за другой. На полу перед дверью лежало яблоко — маленькое, красное, с мокрой землёй на боку. Такое же, какие утром Мира собирала в саду.

Я наклонилась и не стала его трогать. И впервые мне пришла мысль, которую я не сумела сразу превратить в таблицу.

А что, если гостиница боится не того, что мы узнаем о проклятии? Что, если она боится самого слова?

Ведьма.